Русский самурай. Книга 2. Возвращение самурая

– О-о-о! – уважительно протянул попутчик. – Кино! Советы? Москва? А где же ваши камеры? – и, спохватившись, назвал себя: – Фредерик Марчман Бейли. Географ.

– Очень приятно, мистер Бейли. Нет, я живу на Сахалине и сам киносъемками не занимаюсь. А монастырь хочу посмотреть на предмет возможности снять о нем документальный фильм.

– Очень интересно. А не счел бы мистер Осчепкофф возможным обсудить мое участие в создании этого фильма или хотя бы в дальнейшем его прокате? С точки зрения этнографии, я, как член Лондонского географического общества, был бы заинтересован придать этому будущему фильму возможно более научный характер и, конечно, в дальнейшем показать его у себя на родине.

«Ничего себе, это называется с ходу брать быка за рога!» – подумал Василий и произнес с поклоном:

– Я был бы весьма благодарен мистеру Бейли за любую помощь и сотрудничество. Однако прежде надо выяснить, возможны ли в принципе съемки в монастыре – он ведь до сих пор действующий. Понадобится и разрешение китайских властей на сами съемки и на вывоз отснятой пленки.

– Тогда оставим эту проблему до прибытия на место, – согласился Бейли.

«Как бы мне от тебя отвязаться в Лояне, географ… – подумал Василий. – А впрочем, может быть, попробовать с его помощью разузнать что-нибудь для Геккера? Опасно. Матерый ведь, похоже, волчище. Интересно, кстати, случайна ли наша встреча?»

Воспользовавшись тем, что Бейли заинтересовался чем-то за окном, Василий развернул купленную на предыдущей станции английскую газету и сделал вид, что углубился в нее. «А впрочем, чего я испугался? – раздумывал он между тем. – Помнится, еще в Кодокане учили: боишься не противника, боишься собственной слабости. А кто не уверен в себе – тот уже проиграл. Сдаться еще до схватки? Ну нет», – и он опустил газету на колени.

– А вы, мистер Бейли? Вы едете в Лунь-мэнь как любопытствующий путешественник? Или вы на самом деле скрытый буддист, как я мог заключить из первой произнесенной вами фразы?

– А вам палец в рот не клади, мистер Осчепкофф! – погрозил ему пальцем англичанин. – Я же географ, и мои конечные цели в чем-то схожи с вашими, – как бы невзначай подчеркнул он. – Только вы собираетесь снимать, а я – описывать. Может быть, сделаю кое-какие зарисовки, если это будет возможно, – и он кивнул на лежащую рядом папку, в которой, по-видимому, находилась бумага.

– А почему бы вам не воспользоваться этим? – и Василий достал из бокового кармана дорожной сумки свой «кодак». – Я с удовольствием дам его вам на время. Одну пленку отснимете вы, другую – я. К сожалению, их всего две: в аппарате и запасная.

Бейли чуточку помедлил, прежде чем рассыпаться в благодарностях, и Василий понял: «Э, да я тебе нужен в монастыре не больше, чем ты мне! Ну ладно, на месте разберемся». И он, отведя излишние благодарности, энергичным кивком подтвердил, что соглашение относительно фотографирования достигнуто.

Остаток пути они молчали или обменивались малозначащими фразами. Горы возникли за окнами как всегда неожиданно – пока еще отдаленными синими призраками.

В Лоян поезд прибыл ранним утром. Состав следовал дальше, и на мокрый, пахнущий гарью перрон сошли, как показалось Василию, только он и Бейли. Впрочем, кажется, от последнего вагона тоже скользнула в утренний туман какая-то серая тень.

Едва войдя в здание вокзала, они, не сговариваясь, поднесли руки к шляпам и пробормотали каждый, что еще надо уладить здесь, в Лояне, кое-какие мелкие дела. Бейли сел в ожидавший его автомобиль, вежливо пригласив и Василия, а получив столь же учтивый отказ, напомнил, что они встретятся в Лунь-мэне и он позволит себе рассчитывать на «кодак» мистера Осчепкофф. «Пока ничья», – подумал Василий, провожая его взглядом.

Когда автомобиль англичанина скрылся за поворотом, Василий огляделся вокруг, раздумывая, где бы ему найти проводника до монастыря: он не собирался задерживаться в Лояне ни на минуту.

Взгляд его упал на человека, который, скорчившись, сидел на гранитной придорожной тумбе. Он был похож на нищего монаха-йога: остроконечная шапка из козьего меха, надвинутая на самые глаза; коричневый плащ из грубой шерстяной ткани, подпоясанный грязной веревкой. Нижняя часть лица и нос закрыты каким-то линялым платком.

Василий попробовал заговорить с ним по-английски – отрицательное покачивание головой было ему ответом. Он наудачу проговорил несколько японских фраз – хотелось договариваться на языке, которым безукоризненно владел. На минуту ему показалось, что его поняли, так остро сверкнули из-под лохматой шапки глаза йога. Но затем было все то же равнодушное покачивание головой.

Пришлось обратиться к китайским фразам. Через несколько минут при помощи и слов, и жестов (причем говорил в основном Василий – йог объяснялся междометиями и кивками) удалось договориться, что за несколько юаней монах наймет мула для багажа и самым коротким путем проводит Василия в монастырь.

Вначале это было довольно монотонное путешествие: проводник молча шагал впереди, ведя на поводу мула, нагруженного двумя дорожными сумками. Несколько разнообразили дорогу встречные: то бритоголовый лама в желтом халате, то крестьянин с огромными охапками хвороста на перекинутом через плечо шесте, то повозка, запряженная лохматыми круторогими яками.

Когда вышли наконец к долине реки Ихэ и до монастыря, казалось, оставалось уже совсем немного – только преодолеть речной брод и подняться на скалу, нависшую над рекой, – дорога стала совсем безлюдной. И Василий вдруг заметил, что поведение проводника неуловимо изменилось: что-то напряженное появилось в том, как он подергивал повод мула, убыстрилась походка, и теперь надо было почти бежать, чтобы поспевать за ним. На оклики он не отзывался, и Василий, которому это наконец надоело, догнал дервиша и вырвал у него поводья, чтобы заставить проводника и животное остановиться.

От неожиданного рывка шапка монаха слетела, следующим движением он сорвал с лица свою линялую повязку, и Василий увидел перед собой Такаси Оно – своего бывшего однокурсника по Кодокану, которого когда-то выгнали из Института дзюдо за нарушение правил и неповиновение сэнсэю.

С тех пор им дважды доводилось сталкиваться на улицах Токио, оба раза Такаси Оно был неспровоцированно агрессивен и в обеих стычках потерпел поражение. Не более дружелюбным, чем прежде, он выглядел и сейчас:

– Ну что, поговорим, белый червяк? – хрипло процедил он на родном языке.

– Как ты здесь оказался и что тебе нужно? – спокойно спросил Василий, отводя в сторону от дороги мула.

– Только такой белый червяк, как ты, мог не заметить, что мы приехали из Пекина одним поездом! – издевательски захохотал проводник. – Я уселся на этой тумбе, пока ты любезничал с англичанином.

– Так тебя нанял Бейли? – сорвалось у Василия.

– Бейли сел в твой вагон на середине пути. Ни у тебя, ни у англичанина нет столько золота, чтобы я работал на вас. Да мне и не нужно золото.

– Ты противоречишь самому себе. Так кто же тебя послал и что тебе нужно?

– То, что уже почти было у меня в руках, – то, что я вез! – с ненавистью выкрикнул Такаси Оно.

– Мой багаж? – удивился Василий. Он, не расслабляясь ни на минуту, следил и за Такаси Оно, и за мулом, мирно пощипывавшим в сторонке редкую жесткую травку.

– Ну да! – снова издевательски захохотал Оно. – Твой бритвенный прибор, «кодак» и полотенца! А может, твои рубашки и штаны? Впрочем, ты почти угадал: в одной из твоих сумок есть еще кое-что…

– Книга?! – еле слышно проговорил Василий.

– Точно! Давай ее сюда, и я, так и быть, оставлю тебе твою жалкую жизнь.

– Мою жизнь еще надо взять, – усмехнулся Василий.

– Это не так уж и сложно, – и Оно стремительно выхватил из-за пазухи халата пистолет. – Ну, давай, иди доставай то, что мне нужно. Да поживее! Повернись! Руки вверх! Вперед!

Василий всей спиной чувствовал наставленное на него оружие и двигался нарочито медленно, чтобы Такаси Оно подошел к нему поближе.

То, что произошло дальше, он десятки раз показывал на своих учебных занятиях: резкий поворот кругом, удар по руке с пистолетом, перехват кисти с последующим переводом нападавшего на живот за счет болевого приема. Но то, чего хватило бы, чтобы утихомирить новичка на татами, лишь помогло обезоружить Оно и оттолкнуть ногой пистолет на недосягаемое расстояние. Побледневший от ярости проводник вовсе не собирался сдаваться. Падая, он сделал кувырок через захваченную Василием руку по направлению движения и тем самым освободился от захвата.

Они возились в пыли, пока одному из них не удавалось освободиться от противника и снова подняться в стойку. И все начиналось сначала, и не было судьи, чтобы остановить эту схватку.

Силы Такаси Оно, казалось, должна была удесятерять ярость, но она же и ослепляла его, мешая предугадывать выпады Василия.

Василий же, напротив, был абсолютно спокоен, что помогало ему грамотно и четко отвечать на удары противника, чувствовать и использовать его сильные и слабые стороны. А его собственное тело только автоматически откликалось каскадами приемов, которые даже нельзя было назвать заученными, настолько они вошли в его плоть и кровь.

Но соперник был силен, очень силен. Василий чувствовал, что кроме известных ему приемов Кодокана Такаси Оно прошел еще какую-то неизвестную школу, овладел неведомыми Василию возможностями. Казалось, он вот-вот возьмет верх и нет такой силы, чтобы остановить этот могучий яростный порыв.

В какой-то момент Василий почувствовал, что его силы иссякают. Но его противник, вместо того чтобы провести решающий прием, вдруг на секунду странно замешкался. И тогда подсознательно сработало то, чем так упорно занимался Ощепков до отъезда из Владивостока: Василий, словно это был уже не он, а гибкий смуглый Эргаш, сумел, захватив противника за халат, упасть на спину. Проведя бросок через голову с упором колена в живот, Василий перевернулся кувырком назад через Оно, оказавшись сверху противника. Не ожидавший этого натиска и такого приема Такаси Оно, не успев понять, почему Василий «падает» и какая сила резко потащила его самого вниз, грохнулся, ударившись головой о камень, и потерял сознание.

Пользуясь глубоким обмороком проводника, Василий снял с того веревку, заменявшую пояс, связал его запястья, а затем концом веревки привязал к ним его согнутую в колене ногу. Затем он поднял с земли платок, прикрывавший ранее лицо Такаси Оно, и отправился к реке.

Он вернулся с влажными от умывания волосами, выжал воду из платка на голову проводника и провел мокрой тканью по его губам.

– Что ты сделал со мною? Что?! Но я все равно одолею тебя, – простонал Такаси Оно, едва открыв помутневшие от боли глаза.

– Это как-нибудь потом, – отмахнулся Василий. – А пока поехали поближе к воде. Она нам сейчас очень понадобится, а мне не в чем ее приносить.

Он подогнал мула, снял с него дорожные сумки и взвалил на животное своего пленника. Подхватив сумки, он потянул мула за поводья, но тот напомнил Василию, почему существует пословица: «Упрям, как мул», – он ни в какую не хотел двигаться с места.

– Ага, – спохватился Василий, – мы тут забыли еще одну мелочь…

Он вернулся и поднял с земли брошенный пистолет.

– Не стреляй! – вскрикнул Такаси Оно, увидев оружие в руках у Василия. И тут же, как бы устыдившись своей слабости, добавил: – Не убивай мула, за него деньги придется платить.

– Ну зачем же убивать, я думаю, ему достаточно хорошего тычка пистолетным дулом, – откликнулся Василий, в свою очередь сделав вид, что не понял вскрика проводника.

Погоняемый таким оригинальным способом мул все-таки сдвинулся с места и поплелся к реке.

Между тем день, начавшийся так рано и казавшийся таким длинным, как-то незаметно подошел к концу. Здесь, в горах, закат был особенно красив, но Василию было не до красот пейзажа. «Видимо, придется заночевать здесь, в этой горной долине, – размышлял он. – Не искать же в потемках брод. Да и с Такаси Оно неизвестно что делать. Надо позаботиться об огне да снять вьюки с мула».

Стон проводника отвлек его от этих раздумий. Он поднялся и стал подбирать топляк, принесенный рекой, чтобы разжечь огонь, благо у него был пистолет, а значит, сухой порох.

Когда был разожжен костерок, Василий на краешке костра согрел воду в металлическом бритвенном стаканчике, и они, обжигаясь, по очереди выпили кипятка.

Надо было готовиться к ночлегу.

– Тебе придется меня развязать, если ты только не хочешь к утру найти у золы костра мой окоченевший труп, – усмехаясь, сказал Оно. – Ночи в горах холодные.

– Если ты хочешь, чтобы я это сделал, тебе, во-первых, придется дать мне честное слово самурая, что ты оставишь свои попытки убить меня.

– Если бы я на самом деле собирался это сделать, что мне мешало с самого начала воспользоваться пистолетом? Река давно бы волочила по камням твое тело. Чего же ты хочешь «во-вторых»?

– А во-вторых, пока еще горит костер, ты расскажешь мне правду о том, что это за книга и зачем она тебе.

– О Великий Брама! – вскрикнул проводник. – Так ты, слепой червь, даже не знаешь, что попало тебе в руки?!

– Ну-ну, потише, – остановил его Василий. – Мою слепоту обсудим как-нибудь в другой раз. Так ты согласен рассказать?

– А, ладно, – встряхнул головой проводник и застонал, потому что это резкое движение причинило ему боль, – расскажу, что сам знаю: все равно это не моя тайна.

Василий подбросил в огонь сухих колючек и приготовился слушать.

По словам проводника выходило, что в глубине Тибета есть затерянная Община, которая хранит тайны, позволяющие использовать могущественные силы космического Разума для борьбы со злом. Книга написана в этой Общине на тибетском языке и предназначалась для отправки с гонцом на Русский Север. Посланцы оттуда добирались почти до самой Общины, и, хотя ни одна из их попыток не увенчалась успехом, Хранители поверили, что знания, посланные гонцом, будут использованы во благо и помогут Белой стране (как они называли Россию) справиться с разгулом насилия и начать строить жизнь на основах Справедливости и Добра.

О том, что был послан гонец, узнали и те, кто исповедует зло.

– Кто же они? И кому служишь ты? – не утерпев, перебил Василий.

– О, только, пожалуйста, не надо пытаться огульно причислять ко злу кого-то конкретно: зло не имеет ни вероисповедания, ни национальности. Оно может быть и там, и тут – «по обе стороны баррикад». И то, что написано в книге, одинаково нужно и светлым, и темным – как средство борьбы и защиты. Ты же понимаешь, – ухмыльнулся Oно, – противника надо знать в лицо и представлять себе его оружие и методы борьбы. А еще лучше, чтобы это Знание не получили те, кому оно предназначено.

Из рассказа проводника дальше выходило, что гонец должен был передать старцу Никитину дощечки, позволяющие созвать в стране Совет Светлых Сил. Что касается книги, то только он сам, гонец, мог вкратце передать изложенные в ней знания собравшимся людям. Путь гонца был тайным и опасным: не менее могущественным силам надо было ему во что бы то ни стало помешать.

Через некоторое время в Общине стало известно, что гонец погиб, не добравшись туда, куда был послан. Это вышло по чистой случайности. Но выяснилось, что книги в момент гибели с ним не было. Предстояло проследить ее дальнейшую судьбу. Это делали обе заинтересованные стороны, опасаясь друг друга и мешая друг другу.

– Что касается дощечек, то они все же чисто случайно нашлись, но для нас пока потеряны, – вздохнув, сказал Такаси Оно.

– Для кого это «для нас»? – вскрикнул Василий и, не удержавшись, схватил проводника за отвороты халата. – Тебе известно о судьбе моей жены? Что с ней и где она?

– Ну, ну! – нахально засмеялся Такаси Оно ему в лицо. – Уж не собираешься ли ты провести удушающий прием на связанном и травмированном противнике? А как же принципы Великого Кодокана? К тому же, говоря о жене, ты забыл добавить: «бывшая».

Опомнясь, Василий отпустил халат проводника и глухим голосом потребовал:

– Отвечай!

– У Анны свои, пока не подвластные нам пути, – продолжал проводник. – Что касается первой части твоего вопроса… С чего это вдруг тебя стала интересовать моя личность? Впрочем, ночь длинная – могу и рассказать. После того как ты унизил меня там, в Токио, друзья покинули меня. И тогда я решил, что люди понимают только силу. А сила – это возможность возбуждать в людях страх или покупать их. Денег у меня не было, и я решил стать тем, кого боятся, – я пошел к ниндзя. Я понял, что кроме канонов Кодокана, на которые нас всех учили чуть ли не молиться, есть много других способов стать сильным и научиться в совершенстве владеть этой силой. Вот ты сильный борец, а что бы с тобой стало, заставь тебя, скажем, подниматься без веревки по отвесной стене или размахивать мечом с такой быстротой, что он становится как бы невидимым? А ниндзя умеют это и еще многое, многое другое.

– Но Кодокан, о котором ты так пренебрежительно отзываешься, дает не только силу, но и цель. А ниндзя – это наемники, слуги.

– Как же, помню я эти цели: защита слабых, служение обществу, Добру… Выходит, вы тоже слуги, что бы вы ни говорили о своем свободном выборе.

– Чей же слуга ты?

– Пока жив, мне запрещено говорить об этом, и я просто не властен преодолеть этот запрет. Но это Сила, и я добровольно служу этой Силе, потому что тогда и на меня падает отблеск ее могущества.

– Ты считаешь себя овладевшим могуществом? Как же ты добился этого?

– Я расскажу тебе то, что не рассказывал никому. Однажды ночью мне привиделось, что я сражаюсь с какой-то темной тенью. Я испытал большой страх, я сомневался в себе, я чувствовал себя беззащитным… Но я преодолел все это и научился овладевать потоками мощной энергии и направлять их.

Я добивался этого благодаря медитации и вскоре развил в себе такую мощь, что мог тренироваться в полную силу только на манекенах – спарринг-партнерам стало опасно бороться со мной. Я до сих пор не понимаю, как тебе удалось одержать победу. Люди, которые боролись со мной и владели достаточно высоким уровнем мастерства, говорили, что они даже ощущают, почти видят тот поток энергии, которая исходит от меня…

Такаси Оно на минуту замолк и вдруг тихо сказал:

– Может быть, все дело в том, что я в разгаре схватки увидел… за тобой какого-то старца и вспышки белого света… Они… исходили от тебя… при каждом твоем движении! Скажи, что это было?!

– Я не знаю, – ошарашенно сказал Василий. – Так вот почему ты на какую-то секунду замешкался! Но я, клянусь тебе, не изучал никакой магии и, в отличие от тебя, почти не применял на тренировках медитации. Я не знаю лучшего способа сосредоточиться, чем глубокая молитва. Но не во время схватки же?

«Ангел мой меня берег, или преосвященный видел меня в этот миг и молился обо мне!» – мелькнуло в голове Василия. Но он не сказал об этом Такаси и спросил его:

– А эта твоя «темная тень»? С кем же боролся ты тогда?

– Я думаю, что с собой! Но ведь я победил? Я победил, и зло во мне превратилось в мою силу и мое могущество!

– Что-то не очень оно тебе помогает, это могущество, – усмехнулся Василий, кивая на путы, связывающие пленника.

– Не торопись с окончательными выводами, – загадочно ответил тот. – Я уже говорил тебе, что ночь длинна. А что касается личной цели, о которой ты меня спрашивал, то она у меня была все эти годы. Я хотел…

– Разбогатеть?

– О, нет! Хотя и от этого бы, конечно, не отказался. Я все эти годы мечтал встретиться с тобой и еще раз вступить в схватку! Доказать тебе, что я сильнее, что я – первый! Вот моя цель.

– И на это ты собирался положить всю свою жизнь? Но ведь это не настоящая цель, Такаси! Это просто навязчивое стремление, которое ты сам в себе поддерживал столько времени. Ну вот мы встретились… И что теперь? Неужели ты снова, всю оставшуюся жизнь будешь мечтать о реванше, готовиться к нему? И может быть, это все будет напрасно, потому что неизвестно, суждено ли нам встретиться еще раз.

А ведь ты мог бы все это время, которое ты отдал ненависти и неутоленной мести, жить настоящей, полной любви жизнью – найти дело по душе, встретить любимую женщину. У тебя была бы семья, дети, дом… И это зло, которое, ты говоришь, после твоей победы стало служить тебе… Ты уверен, что не наоборот? Что это не ты стал его слугой?

– Тише, тише! – с кривой усмешкой остановил его Оно. – Не пробуй на мне свои таланты несостоявшегося христианского проповедника. Не хватало, чтобы я здесь, в этой чертовой речной долине, начал заново пересматривать всю свою жизнь.

Они помолчали. Чуть потрескивая, горел костерок. Где-то в реке всплескивала какая-то крупная рыба.

Василий чувствовал, что в душе Такаси Оно, как он ни пытается это скрыть за насмешками, все же происходит какая-то большая внутренняя работа…

– Знаешь, ты меня почти убедил, что ты не хотел меня убивать, – задумчиво сказал Василий. – Но все же погожу-ка я тебя совсем развязывать: вдруг ты еще передумаешь – сам говорил: ночь длинная. Вот путы, пожалуй, ослаблю. Лучше покоротаем ночное время у огонька вместе да выпьем для сугреву еще кипяточка.