Помоги проекту - поделись книгой:
Они замолчали. Темнота сгущалась, стало холодать, и только маленький кружок огня согревал и освещал двоих у костра. Василий, как и обещал, лишь ослабил путы пленника и напоил его горячей водой, пожалев, что не запасся в Пекине зеленым чаем, к которому привык еще в Японии. Он для верности зарядил и пристроил поближе пистолет и плотно уселся на баул с книгой.
За полночь тишина стала угнетать Василия. Где-то во тьме чуть слышно рокотала на перекатах река, шуршали то ли змеи, то ли какие-то мелкие зверьки. Неподалеку пофыркивал стреноженный мул. Пленник молчал, видимо, задремав. Начал придремывать и Василий.
Это случилось внезапно, ближе к утру: что-то громко плеснуло в реке. Василий встрепенулся, повернулся на неизвестный звук, и в это время сильный удар обрушился на него. Видимо, метили в голову, но он успел уклониться и увидел, как кто-то или что-то утаскивает от костра пленника.
Василий наугад выстрелил в темноту, но мысль о книге не позволила ему броситься в погоню. Он затоптал и разбросал дотлевающий костерок, не желая оставаться освещенной мишенью, и пристроился со своими баулами поближе к остывающему пепелищу, повторяя, чтобы не заснуть, слова Иисусовой молитвы: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного!»
Еще раза два до рассвета он наугад стрелял во тьму на подозрительные шорохи, но у тех, кто помогал скрыться Такаси Оно, видимо, не было огнестрельного оружия, или в самом деле сила Слова Божия не позволяла им перейти к более активным действиям.
Он подумал, что, как бы там ни было, а эта ночь и этот разговор вряд ли пройдут для Такаси Оно даром. Василий чувствовал, что душа его противника начала просыпаться, словно стряхивая с себя многолетнее наваждение, а это значит, что он не сможет жить так, как прежде. И это можно считать главным итогом их встречи и поединка.
Может быть, Такаси Оно поймет, что сила не в возможности купить человека и не в том, чтобы заставить его себя бояться.
В эту ночь они оба волей или неволей пощадили друг друга и впервые друг с другом поговорили.
Это только самое начало нового пути для Оно, но важно уже то, что он ступил на него. Может быть, он осознает наконец темную природу своего могущества и то, что зло поймало его на мелкой страсти к отмщению и к первенствованию?
Я отложил законченную страницу рукописи и взглянул в окно: незаметно стемнело, зажглись фонари, но улицу за окном я видел в этот вечер какими-то другими глазами – будто сам только что вернулся из далекого тибетского ущелья, где на моих глазах и словно бы с моим участием только что произошла схватка не просто двух сильных борцов, но и двух противоположных друг другу духовных сил.
«Не такая ли схватка, только невидимая, происходит в душе каждого из нас? – подумалось мне. – Она, может быть, еще более тяжелая потому, что в покаянии, в осознании дурного в себе мы отдираем от себя с болью часть самого себя же. Но это исцеляющая боль, через которую необходимо пройти, чтобы спасти в себе Образ и Подобие Божии. Однако ведь христианское покаяние – это не просто самобичевание, это мольба ко Господу освободить от грехов и открыть иной, праведный путь жизни. Покаяние – это надежда».
Мой герой не знал, что тот, кого он считал своим духовным отцом, Николай Японский, ныне причисленный к лику святых, записал в своем дневнике в новогодний день 1872 года: «Перед Богом я скажу: „Да, Господи, были у меня грехи, но мои грехи – это не весь я. Грехи – грехами, но не ими и не для них я жил, а была у меня идея жизни – служение вере и Господу!“».
Эти слова святого Николая звучат как бы указующим заветом каждому из нас, каждому истинному христианину… Надо только помнить о том, что Христос принес в мир Любовь и Прощение, а значит, и надежду для каждого из нас на спасение души и жизнь вечную.
Василий чувствовал, что эта схватка с Такаси Оно не пройдет напрасно и для него самого: он был далек от того, чтобы гордиться собственным поведением или чувствовать себя действительно проповедником, возвращающим грешника на праведный путь. Не в этом было дело.
Василию еще надо было понять, зачем ему была послана эта встреча. Не должен ли и он тоже извлечь из нее какой-то урок?
«Жизнь – это не до-дзе, – вспомнил он слова своего первого сенсэя. – Как бы ты ни был силен, не давай амбициям решать за тебя, всегда ищи путь к переговорам».
С рассветом Василий обнаружил, что вместе с проводником исчез и нанятый им мул. Утро занималось словно нехотя – сырое и туманное. Василий вздохнул и поступил согласно мудрому правилу: «Если не знаешь, что делать, делай шаг вперед». И он привычно начал день серией ката, разминающих мышцы и напоминающих телу приемы боевого дзюдо. Теперь, проделав их, он почувствовал, что готов отправиться в путь.
В это утро он понял, как обманчивы расстояния в горах. Казалось, вот он – монастырь: мощной громадой нависает над самой рекой. Но, во-первых, речной брод, который было нелегко отыскать в тумане и на ощупь, оказался далеко в стороне от места ночевки. Теперь и сам монастырь казался в тумане далеким темным призраком. А еще предстояло найти горные тропы к нему.
Какое-то подобие дороги Василий порой отыскивал, но чаще всего оказывалось, что очередную слабо намеченную тропу перегораживают обвал или осыпь, и приходилось возвращаться или, если это возможно, сворачивать в сторону, чтобы найти обходной путь.
Наконец он почувствовал, что окончательно заплутал. Василий понимал, что с наступлением сумерек и без того темный туманный день вовсе не позволит продолжать движение. Между тем, хотя он, видимо, успел забраться довольно высоко, туман и не думал рассеиваться, а под ногами образовалось что-то вроде скользкой снежной корки.
Он ощущал уже голод и начал размышлять о будущем ночлеге, когда в стороне от того, что считал тропой, заметил какой-то темный силуэт. То, что он издали принял за обломок скалы, оказалось прижавшейся к скале горной хижиной, сложенной из дикого камня и неизвестно как поднятого сюда топляка.
«По крайней мере можно будет укрыться от сырости на ночь, – подумал Василий. – И еще неизвестно, что за зверье водится в здешних местах. А стены вроде надежные… Правда, неизвестно, как примет меня хозяин, если он сейчас дома».
Окон в хижине не замечалось, потемневшая от сырости дверь была захлопнута, из низенькой трубы вроде не поднимался дым. Василий постучал и благоразумно отступил назад и в сторону, ожидая ответа. Отклика не было. Он толкнул дверь, которая, судя по всему, открывалась вовнутрь, и вошел.
Внутренность хижины слабо освещалась каменным углем, который бездымно тлел в каменной чаше, расположенной посреди помещения. Значит, тот, кто поддерживал огонь в этом то ли жертвеннике, то ли очаге, ушел недавно и находился где-то недалеко.
В дальнем углу было устроено что-то вроде лежбища, покрытого козьими шкурами. Вдоль стены тянулись грубо сколоченные полки. Обследовав их, Василий кроме сосудов с непонятными жидкостями и маслами обнаружил запасы муки (на вкус ячменной), вяленого мяса (видимо, тоже козьего) и зеленого чая, заботливо хранимого в кожаном кисете.
Несколько глиняных чашек разной величины, медный кувшин и два закопченных, тоже медных, ковша вместе со сковородой на длинной ручке составляли весь посудный набор неизвестного обитателя хижины.
Так как другого очага в хижине не наблюдалось, Василий решил, что, наверное, не оскорбит религиозных и собственнических чувств хозяина, если вскипятит на углях немного растопленного снега, заварит чай и запьет этим горячим напитком кусок позаимствованного вяленого мяса.
Он свалил в углу свои баулы, потер намятое ими плечо и с неохотой вышел наружу. Сумерки сгущались. Обойдя хижину с трех сторон (четвертой она прислонялась к скале), Василий не заметил ничьих следов, кроме собственных. Постояв, он не услышал никаких звуков, даже ветер, обычный на таких высотах, не посвистывал в горных расселинах. Тишина и туман неприятно, почти физически давили на него.
Он вернулся, принеся в ковше снега, и принялся за нехитрые приготовления к скудному ужину. Не мешало также просушить отсыревшие в тумане одежду и обувь. Теплый полумрак хижины, усталость от долгих блужданий и приятная тяжесть в желудке вскоре сделали свое дело: несмотря на бодрящие свойства зеленого чая, он добрался до козьих шкур и задремал, как ему казалось, вполуха и ненадолго.
Он проснулся от незнакомого пряного запаха: кто-то, видимо, плеснул на угли душистого масла или бросил в очаг кусочек ароматной смолы. Какая-то смутная тень виднелась возле чаши с углями.
Василий вскочил, одинаково готовый и извиниться за свое непрошеное вторжение, и отразить возможное нападение. «Уж не Такаси ли Оно это?» – мелькнуло у него в голове.
Но голос, который прозвучал в полумраке хижины, принадлежал явно человеку очень немолодому:
– Мир тебе на твоем Пути, странник!
И услышав эти слова, Василий едва не опустился снова на лежбище, потому что они были произнесены… по-русски! То, что не удалось сделать другому, сильному борцу, сделали слова: они чуть не свалили его с ног. Ошарашенный услышанным, он почувствовал внезапную слабость и понял, что не может произнести в ответ ни звука.
Пока, онемев от неожиданности, Василий подбирал ответные слова, хозяин хижины засветил какое-то подобие лампадки. В жилище снова запахло ароматным маслом и стало светлее. В этом неверном свете Василий наконец разглядел того, кому был обязан своим временным приютом: это был высокий худощавый старец с длинными абсолютно белыми волосами и бородой, одетый в подобие рясы из темной шерстяной ткани. Возле очага рядом с одеждой Василия сушились плащ из козьих шкур и такие же лохматые сапоги.
– Мир и вам, отче! – наконец нашелся Василий и низко, как бывало сэнсэю, поклонился ему.
Старец не торопился с дальнейшим разговором: он придвинул к огню в очаге один из своих ковшей, налил туда воду, видимо, принесенную в медном кувшине; достал уже знакомый Василию кисет с чаем и плетеные из ремешков коробочки с какими-то корешками и травами; ловко замесил в свободном ковше пресное тесто и с другого конца очага поставил на угли сковороду с длинной ручкой.
Василий наблюдал за ним, не решаясь заговорить первым. Запахло травяным отваром, и вскоре по хижине поплыл аппетитный аромат свежих лепешек. Откуда-то на широком каменном краю очага, похоже, служившем и столом, появились глиняная мисочка с горным медом и желтоватый кругляш козьего сыра. Пустынник жестом пригласил Василия придвигаться поближе.
За неспешной трапезой старец назвался Дионисием, между делом кое-что рассказал и о своем здешнем житье-бытье: неподалеку в скале бьет ключ, откуда можно брать вкусную воду. А в стороне от тропы, на горной лощинке, где растет трава и немного кустарника, он устроил загон для коз и с помощью монахов поставил несколько ульев. Стережет коз и отпугивает всякое охочее до меда зверье большая пастушья овчарка, она и живет там, в загоне.
– Вот чаем, мучицей и разными там мелочами доводится разживаться у монахов, – не спеша объяснял пустынник, намазывая медом разломанную пополам лепешку. – Уважает братия мой медок и козьим сыром не брезгует.
Они прихлебывали горячий пахучий чай, обменивались незначащими фразами о здешний зиме, о том, где самая короткая дорога к монастырю. Но Василия не оставляла уверенность, что должен быть и какой-то другой, очень важный, разговор: не может быть, чтобы только нужда в ночлеге и отдыхе случайно привела его к этому очагу.
Он продолжал незаметно оглядывать свой нечаянный приют и теперь, при горящем светильничке, заметил, что в переднем углу хижины была икона Троицы старого письма. Он продолжал исподтишка рассматривать и своего хозяина, припоминая, что, садясь за еду, пустынник, однако, не благословил трапезу и не прочел положенной к случаю молитвы. В то же время, несмотря на часто упоминаемых старцем монахов из буддийского монастыря, в хижине не было ни статуэтки Будды, ни какого-нибудь иного божка.
Немало вопросов вертелось у Василия на языке, но он решил не торопиться, выждать, как будут дальше развиваться события, и лишь, не утерпев, поинтересовался, какими судьбами занесло русского человека в отроги Тибета.
– Моя судьба лежит в твоей дорожной сумке, странник, – спокойно ответил старец, наливая Василию новую порцию чая.
– Книга?! Опять эта книга! – вскрикнул Василий, резко отодвигая чашку так, что даже плеснулся отвар на зашипевшие угли. «Но как?! – завертелось у него в голове. – Неужели здесь все-таки побывал до меня Такаси Оно? А может, с книгой ждали его, а не меня?»
Но, как бы отвечая на эти невысказанные сомнения, отшельник отрицательно покачал головой:
– Твой проводник ничего не знает об этом приюте. Тебя сюда привел твой собственный Путь – это Путь Хранителя Книги. Рано или поздно, тем или иным способом Книга должна была вернуться сюда. Разве ты сам не чувствуешь, что принес ее именно туда, куда следовало? Но если в тебе еще живут тревога и недоверие – спрашивай! Я вижу, ты уже достаточно отдохнул от своих злоключений и так же, как и я, готов к долгой беседе. Говори же!
– Я хочу узнать, что это за Книга и почему она переворачивает судьбы стольких людей! – воскликнул Василий. – И наконец, кто вы такой, отче? Случайно или не случайно перекрестились наши пути? Мне надоели все эти тайны, я хочу жить как обычный простой человек…
Старец приподнял руку, как бы останавливая эту горячую сбивчивую речь, и покачал головой:
– «Как обычный» – уже не получится, сын мой.
– Почему?! Опять эта Книга? С тех пор как я получил ее в наследство…
– Не с тех пор, а раньше, гораздо раньше… Может быть, появление Книги именно у тебя и случайность… Хотя вряд ли. Но разве еще задолго до твоего появления на родине владыка Николай не сказал тебе о твоем предназначении? Ну да – он мог не успеть, или ты не был готов к тому, чтобы его понять… Ну хорошо, – и он глубоко вздохнул. – Начнем, пожалуй, с самого начала: отложим разговор о Книге и вернемся к тому вопросу, который ты задал самым первым, – обо мне.
…Кто я такой? Нет, я вижу, сегодня у нас день непростых вопросов. Кто я? Легко сказать… Кем я только не был. Ну если издалека – в детстве звали Денисом, учился на Смоленщине, в одном приходском училище с будущим владыкой Николаем Японским. Только он пошел в семинарию, а я – в гусары. Имя, наверное, обязывало: назвал меня батюшка, отставной военный, в честь Дениса Давыдова – героя войны с Наполеоном.
Ну что сказать… По службе я рос быстро. Была удалая гусарская молодость: попойки, дуэли, женщины… Была и большая, единственная любовь. Но она была замужем и брак почитала за святыню… Не знаю, чем бы все кончилось, но подоспела Русско-турецкая война 1878 года, пошел и я добровольцем освобождать «братушек», как мы называли тогда болгар.
Сражался на Шипке, был ранен под Плевной и попал к туркам в плен. Бежал с двумя товарищами, спрятали нас греки в монастыре. Там я принял монашество и нынешнее имя: Дионисий. Молился, научился читать по-гречески священные книги. Тишина была в монастыре, благолепие…
Но душа просила простора, тесны мне показались монастырские стены – сбежал я из монастыря и нанялся матросом на судно, идущее в Индию. Ну а там уже пошли мои странствия не хуже, чем у купца Афанасия Никитина. Только тот добирался домой, а я нищенствовал и добрел до самого сердца Тибета, побывал в Лхасе, пожил учеником и в тамошних монастырях: сильно меня занимали в то время вопросы о смысле человеческой жизни, о добре и зле, о том, почему в мире столько человеческого горя…
И только раз в Тибете встретились мне русские – старообрядцы из северных костромских скитов. Их душа просила того же, что и моя: ответа, как обустроить мир по справедливости, как сделать людей лучше.
Добирались они до Тибета своими потайными путями, по секретному слову, которым пользовались, как паролем. А свела нас судьба на пути к Общине, затерянной в самом сердце Тибета. Там и тогда начался Путь Книги, а значит, и на какое-то время твой Путь, приведший тебя сюда. Только Книга теперь надолго завершила свое странствие по людям и снова будет ждать в тишине и покое своего часа, а твой Путь лишь коснулся ее, и продолжаться ему дальше своими измерениями. Хотя, поверь моему опыту, все переплетается в Великой Ткани Жизни – все судьбы и все пути, все концы и все начала, все причины и следствия…
Пустынник замолчал и снова поставил на огонь ковш со своими травами.
– Ну а Книга? – поторопил его Василий. – Что в ней?
– Если говорить кратко, в ней Знание, но ты ведь на таком объяснении не успокоишься.
– Кое-что мне успел сказать Такаси Оно. Но я не знаю, верить ли его словам… У нас вообще был очень странный разговор: он сказал, что я победил потому, что за меня сражался кто-то, еще и он видел… какого-то старца.
– Что же тут удивительного? Разве вам в семинарии не рассказывали о житии великого русского святого – преподобного игумена обители Святой Троицы отца Сергия Радонежского? Помнишь, как, благословив князя Дмитрия Донского на Куликовскую битву, он собрал всю братию в церкви и ему дано было во время молитвы видеть весь ход боя. Он молился за живых и павших воинов. И молитва эта помогла им одолеть врагов. А еще слышал я, что будто видели татары, как запасной русский полк, решивший исход битвы, вела в облаках над полем битвы сама Пресвятая Богородица…
– Сравнимо ли, отче, – смутился Василий, – то ведь была историческая битва, от которой зависела вся судьба Руси.
– Нам неведомо, в какие мгновения творится история, – строго сказал Дионисий. – Откуда знать тебе, что решалось в твоей схватке, какие силы выступили против тебя, почему так важна была твоя в ней победа. Но значит, важна, если преосвященному Николаю разрешено было Господом вмешаться в нее и сохранить тебе жизнь. Значит, для чего-то она предназначена, эта жизнь, и ты не имеешь права ни потерять ее, ни прожить зря. Что касается Книги, не знаю, что рассказал тебе проводник и с какой целью он это сделал, хотя, конечно, небесполезно было бы знать, что успели они выведать…
– Кто «они»?
– Те, у кого цели иные, чем у нас. Можно сказать – противоположные.
– А кто вы? Такаси Оно говорил о какой-то Общине в Тибете…
– Значит, ты знаешь почти все.
– Да, но как мне узнать, сказал ли Такаси Оно правду?
– Только душой и разумом. Ну хорошо, послушай теперь, что расскажу я. Но решать, где истина, все равно только тебе самому. Никто за тебя не сделает этого.
Василий вздохнул и приготовился слушать.
– Помнишь, я рассказал тебе, как встретил русских старообрядцев на пути к Общине? Так вот, они туда не дошли, их не пустили. А для меня почему-то сделали исключение. Может, я был настолько заблудшей душой, что просветить меня было особенно почетной задачей? Ну да это я так… скорее над собой иронизирую.
В Общине живут Учителя – по-индийски: махатмы. Кто они такие? Ты слышал, наверное, не раз, что человек использует в своей сознательной жизни лишь малую часть своего мозга? Ну вот, а Учителя достигли такой степени развития, что используют и ту, оставшуюся, часть. И поэтому они могут, можно сказать, напрямую общаться с Творцом Вселенной, с Высшим космическим разумом.
– С Господом?! – в благоговейном ужасе прошептал Василий, осеняя себя крестом. И тут же, опомнившись, произнес: – Но ведь с Господом каждый говорит в душе своей, вознося Ему молитвы?
– Ну, можешь считать и так, если это тебе понятней, – согласился Дионисий. – Об этом мы еще поговорим. А пока только скажу тебе: люди возносят свои мольбы в какие-то вне себя существующие пустые небеса и удивляются, почему чаще всего эти просьбы остаются без ответа. Но творящая энергия Господа заложена в каждом из нас, Его творении. Чтобы пришел ответ, надо, чтобы человек осознал наконец свою духовную сущность. Но тогда он и не будет просить ни о чем личном – он будет жить для людей в каждом своем дне, осуществляя радостно и добровольно великую Заповедь: «Возлюби ближнего своего, как самого себя»!
«Моления в пустые небеса?» – не согласился про себя Василий. Преосвященный Николай в токийском соборе на молитве вспомнился ему: внутренним тихим светом сияло тогда лицо святителя, и вряд ли только о своем, личном, возносил он молитвы. И Небо, конечно, отвечало ему!
А Дионисий продолжал свой рассказ:
– Учителя стали такими, как они есть, напряженной работой души, огромным опытом и теперь видят свою цель и задачу помочь людям преодолеть узкие рамки сознания, предрассудки, эгоизм и ненависть. Учителя знают, что в Небесных пространствах есть Братство Миров, и этот истинный дух Небесного Братства хотят принести на Землю. Вот почему вестник, о котором рассказала тебе мать Анны, должен был донести до России путями бегунов записанный на дощечках тибетскими письменами призыв собрать в Москве научный Конгресс, чтобы на нем вручить людям древнее знание о ритмах Солнца и Вселенной и систему развития человеческих способностей.
Василий пожал плечами и подумал про себя: «Мало ли древних знаний утратило человечество на своем пути! Может быть, так судил Господь, и нет необходимости отряхивать с того, что утеряно, пыль веков? Может быть, каждому витку истории – свое Знание, своя ступенька развития суждены?»
– Учителя поверили, что такой Конгресс надо собрать именно в России, что там рождается новый – трудящийся с радостью, справедливый, добрый, духовно богатый – человек, – продолжал Дионисий. – Они поверили заверению: «Мы наш, мы новый мир построим». Недаром они послали священную землю Общины на могилу Ленина. Они считали, что он – один из них, и называли его махатмой.
– Ленин умер?! – воскликнул Василий. – Когда?
– В январе этого года. Вот видишь – ты, как тот таежный охотник, ушел в свои заботы от сегодняшнего дня всего мира…
– Но мне не сказали…
– Те, кто должен был сказать, думали, что тебе уже об этом известно. Хотя китайская поездная бригада, как правило, не разговаривает с пассажирами-иностранцами. Но давай не будем отвлекаться от главной темы нашего разговора.
– Почему же ты говоришь, отче, что Знание, которое заключено в Книге, теперь снова должно надолго вернуться в Общину? – удивился Василий.
– Разве ты не видишь, что люди, – не только в России, но и все человечество, – не готовы получить это Знание? Это понял вестник еще в пути, увидев, как далеки от совершенства люди, озверевшие в Гражданской войне. Потому и оставил он деревенской девушке на сохранение эту Книгу, чтобы на обратном пути взять ее и вернуть в Общину. Людям надо идти к принятию этого Знания путем ученичества и совершенствования своей духовной жизни.
– Что же это за путь совершенствования духовной жизни?
– Разве тебя не учили этому еще в детстве? – усмехнулся пустынник. – Вот же он – и сказал Господь пророку Моисею, и запечатлено было на каменных скрижалях:
– Но ведь это десять Заповедей Господних! – воскликнул Василий. – И суть этих Заповедей Господних Иисус Христос изложил так: «Возлюби Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всем разумением твоим. Сие есть первая и наибольшая заповедь. Вторая же подобна ей: возлюби ближнего, как самого себя». Так просто?! Значит, это Знание принесли в мир не ваши Учителя из общины, а сам Господь?
– Это не только просто, но еще и не ново, ибо еще в дохристианские века не раз были попытки донести до людей эти истины. Вот сравни: в очень давние века, еще до Будды, был на Востоке такой пророк Ману, в 210 году родился, – так вот в так называемых законах Ману прямо сказано: «Смирение, воздаяние добром за зло, умеренность, честность, чистота, обуздание чувств, знание священных книг, знание верховной души, правдивость и воздержание от гнева – вот десять добродетелей, из которых состоит долг… Те, кто усвоят эти десять заповедей долга и, усвоив их, будут их соблюдать в жизни, достигнут высочайшего состояния». Это сказано за несколько сотен лет до Христа.
А вот религиозный буддийский трактат «Пратимокша сутра»:
Поделиться книгой: