Русский самурай. Книга 2. Возвращение самурая

– Потому я вас и не водила за нос, – парировала она.

«Поговорили!» – снова, как вчера, заключил про себя Василий и расстался с нею у дверей ее дома, договорившись встретиться на перроне перед отходом поезда.

«А ничего, подходящая у меня будет жена, хотя и фиктивная, – усмехаясь, размышлял Василий по дороге в отель. – За словом в карман не лезет и за себя, ежели что, постоит».

Супруги Ощепковы стояли рядом на перроне харбинского вокзала, возле готового двинуться поезда. Провожала их только Даша, старшая сестра Марии. Сестры внешне беззаботно щебетали, давая друг другу неизменные обещания писать почаще и подробно обо всем. Василий боковым зрением поглядывал на Машу и удивлялся про себя, как ее преобразили эта модная шапочка, тугой лентой охватившая лоб, ботинки на высоком каблуке, удлиненное пальто из серого букле…

Крытый вокзальный перрон продувался ледяными зимними сквозняками, но Василий не решался прервать прощание сестер. Мария, видимо, почувствовав его беспокойство, не глядя на него, потянулась к нему и заботливым движением любящей жены поправила на нем теплый мериносовый шарф, закутывая шею…

Где-то отчаянно просвистел кондуктор, и Василий почти внес Марию в вагон по крутой скользкой лесенке. Поплыли за вагонным окном перрон, плачущая Даша; еще какие-то люди долго махали платками вслед поезду. Василий повернулся к спутнице. Их совместное путешествие начиналось.

* * *

Покидая Харбин, они не знали, что всего через несколько лет начнется японская оккупация этого города, а еще через некоторое время в нем возникнет невинное, на первый взгляд, учреждение под названием «Управление по водоснабжению и профилактике частей Квантунской армии», и в двадцати километрах от города, на станции Пинфань, в строго закрытой зоне разместится «отряд № 731» или Научно-исследовательский институт Квантунской армии. Немногим более двадцати лет пройдет после того, как чета Ощепковых покинет Харбин, – и мир содрогнется, читая после победы над милитаристской Японией материалы процесса «ученых», готовивших здесь, под Харбином, бактериологическую войну.

А пока еще все было впереди, и не Василию Ощепкову, а пришедшему ему на смену через четыре года Рихарду Зорге доведется достать и обнародовать секретный документ, известный как «Меморандум Танаки».

Однако совершенно ясно, что ни идеи бактериологической войны, ни планы, согласно которым «…захват контроля над Маньчжурией и Монголией явится лишь первым шагом, если нация Ямато желает играть ведущую роль на азиатском континенте. Раса Ямато может перейти к завоеванию мира», – эти планы не рождались мгновенно: они исподволь зрели в островных умах, зараженных чумной бациллой мирового господства. И, конечно, кому, как не разведчику, знавшему Японию с детства, было почувствовать эти зловещие перемены в ее национальном самосознании.

Но и это было еще впереди.

Тяжела ты, авторская доля: действие еще развивается своим чередом, а ты, автор, уже знаешь, что «русскому Харбину» не дано уцелеть в веках – все меньше остается там потомков бывших основателей города. Совсем недавно умер последний священник Свято-Покровского собора, и старый храм стоит закрытый. А в прессе последних месяцев двадцатого века промелькнуло сообщение, что правительство современного Китая запретило миссионерскую деятельность представителей каких бы то ни было религий (в том числе и православной) на территории своего государства…

Однако в нашем повествовании было еще самое начало зимы 1924 года, и, отчалив от харбинского перрона, поезд уносил супругов Ощепковых на юг.

* * *

Они поначалу мало разговаривали, присматриваясь друг к другу. Двухместное купе позволяло избегать неловкостей, которых побаивался Василий. Для поездной команды они выглядели вполне обычными, достаточно заботливыми друг к другу супругами.

Они понемногу начинали рассказывать друг другу о себе, но две темы негласно обходили как запретные: все, что связано с первой женитьбой Василия и с гибелью Машиных родителей. Только однажды, когда Маша сама упомянула вскользь о смерти отца и матери, Василий, не удержавшись, спросил ее, не чувство ли мести за отца и мать заставило ее сотрудничать с Никольским и согласиться на поездку в Китай.

В купе было уже темно, и он не мог рассмотреть выражения ее лица, когда она ровным голосом ответила: «А вы бы не мстили?»

Это был трудный вопрос. Он понимал, что тут не обойдешься только рассуждениями о мере Божьего и человеческого прощения, и сожалел, что, наверное, не дано ему того дара душевного убеждения, с которым ответили бы ей, конечно, и владыка Николай, и отец Алексий. Они, наверное, напомнили бы Маше о завете Спасителя молиться за врагов своих: да прозреют они и отрекутся от зла, увидев содеянное ими… В то же время ему не хотелось продолжать этот разговор, чтобы не порвалась та тоненькая ниточка откровенности и взаимного доверия, которая только-только начала их связывать.

Но она, видимо, как-то иначе поняла его заминку и поспешно сказала, что, конечно, в первую очередь убеждения, а не личные чувства повлияли на ее решение принять предложение Никольского. И прекратила разговор, пожелав ему спокойной ночи. Впрочем, вообще такие разговоры случались меж ними нечасто.

В остальном же Василий заметил, что Маша не без юмора взяла на себя роль молоденькой и немного капризной женщины, которой требуется то принести лишний плед, то, наоборот, включить вентилятор, то заказать к чаю именно пирожных эклер. И он вызывал проводника и по-английски делал ему распоряжения, как бы призывая его снисходительной улыбкой к пониманию этих вечных маленьких женских капризов. Но проводник-китаец только кланялся, и ни малейшей тени мужской солидарности не мелькало на его неподвижном бесстрастном лице.

Василий не мог не признать, что она выбрала верный тон, превращая в шутку все то, что всерьез могло бы тяготить их обоих. И был благодарен Маше за то, что, по крайней мере, на этом, первом, этапе их совместного пути она оказалась действительно необременительной спутницей. Еще в дороге они как-то незаметно перешли на дружеское «ты».

Сложности могли возникнуть в Пекине, при размещении в отеле, и Василий, прибыв туда, направился к стойке портье, мысленно решая, как же им с Машей разместиться в одном номере. Но, оказалось, она это уже предусмотрела раньше его.

– Номер, конечно, со смежными комнатами? – по-английски обратилась она к портье все тем же капризным, как в поезде, тоном, каким она обычно разговаривала только на людях. – Мой муж, знаете ли, ужасно храпит, – доверительно сообщила она стоявшему за стойкой китайцу.

Василий покачал головой, услышав эту беспардонную ложь, но портье только еще раз поклонился, поменял какие-то пометки в лежащем перед ним плане отеля, и с новым поклоном вручил им массивный бронзовый ключ.

Пришлось и дальше подыгрывать этой лукавой выдумщице: за ланчем в общей столовой отеля Василий исправно играл роль мужа-джентльмена: отодвигал и вновь подвигал своей леди стул, передавал ей карту блюд и напитков, подавал хлеб, соус, горчицу. И терпел ее чуточку жеманные благодарственные улыбочки и полупоклоны. «Интересно, кого она играла в школьных спектаклях?» – иронично думал он в отместку.

Вся эта ситуация начинала его понемногу забавлять, и главное, она отвлекала его и от мыслей об исчезновении Анны, и от тревожных размышлений, связанных с даром умершей тещи. Теперь, когда все больше становилось ясно, что и обо всем, связанном с Марией, тоже можно не особенно беспокоиться, на первый план выступало то, ради чего он, собственно, прибыл в Пекин.

Василий знал, что для них с Марией главным в Пекине была встреча с местным резидентом советской разведки Геккером, работавшим здесь под «крышей» КВЖД, где он числился официально членом правления. Ощепкову и Геккеру предстояло работать самостоятельно, в дальнейшем не пересекаясь, но, в дополнение к тому, что уже было рассказано Никольским, пекинскому резиденту предстояло познакомить вновь прибывшего с особенностями местной обстановки, а также со спецификой деловых переговоров на Востоке.

Пекина они сначала так толком и не увидели: буквально в день приезда Геккер принял Василия в служебном кабинете под предлогом передачи бумаг по КВЖД, якобы присланных с Василием из Харбина – во всяком случае, так об этом была извещена его секретарша.

Член правления КВЖД оказался темпераментным, очень живым человеком с типичным лицом южанина, и, знай Василий, что записано в служебном досье Геккера, он бы не удивился ни внешности этого человека, ни его манерам, ни легкому незнакомому акценту, который слышался в его речи.

Анатолий Ильич Геккер был родом из Тифлиса, из семьи военного врача и сам стал кадровым военным, окончив еще до революции Владимирское военное училище в Петербурге. К 1917 году он был уже штаб-ротмистром, но оказался из тех, к кому звание «отец-командир» можно было применить без всякой иронии. Во всяком случае, так считали солдаты, во время Первой мировой войны выбравшие его в 1918 году командиром Восьмой армии на Румынском фронте.

С тех пор Геккер служил там, куда посылала его Революция, – командовал армиями и укрепрайонами, был начальником Военной академии Рабоче-крестьянской Красной Армии, а затем первым советским военным атташе в Китае. И вот теперь – работа для КВЖД, а на самом деле – для советской военной разведки.

Разговор сразу принял деловой оборот.

– В наших общих интересах, чтобы в Шанхае, в переговорах с китайцами о покупке через них американского фильма, все прошло гладко и сравнительно быстро, – сказал Василию Геккер. – Тут мы вам поможем. А вот в Японии… Знаю, знаю – для тебя это, можно сказать, своя почва. Но все же бизнесом там тебе не доводилось заниматься. А задача у вас многоцелевая – для нас не так важно то, чтобы ваш фильм ушел в прокат с выгодой для вас, как то, чтобы вы с женой обосновались в деловом мире Японии, ты возобновил прежние знакомства, завел новые связи. Думаю, что здесь помощь жены будет кстати: не отстраняй ее от дел – у женщин свои способы получать информацию, иногда более эффективные, чем наши.

Что касается китайцев, – заметил Геккер, – надо иметь в виду, что любое предложение, исходящее от европейца, воспринимается китайцем как нечто, обязательно содержащее какой-нибудь подвох.

Поэтому советник сказал, что еще до приезда Ощепковых он вел через посредников поиск подходящего для них партнера. Незнакомого европейца-бизнесмена здесь бы приняли с неприкрытой враждебностью.

– Мелочей здесь нет, – предупредил советник. – Недаром ходит присловье о «китайских церемониях». Вы с женой должны быть одеты богато, но по-деловому, никаких украшений и излишеств. Имей в виду, что частью переговоров обязательно будет еда – отказ от обеда или ужина воспринимается как оскорбление.

Собственно, – отметил Геккер, – в Японии вас обоих ждет практически то же самое. Следует помнить, что часто применяется тактика изматывания, затягивания переговоров, с тем чтобы вызвать реакцию нетерпения и раздражения у иностранного партнера.

«Это как на татами – у кого скорее сдадут нервы», – подумал Василий.

– Если переговоры пойдут туго, – продолжал Геккер, – дай знать партнерам, что отсутствие результата для тебя предпочтительнее, чем невыгодная сделка. В крайнем случае напомни, что есть и другие претенденты на роль партнеров. И не забывай: не делайте так, чтобы ваш партнер чувствовал себя «потерявшим лицо». Если удастся перехитрить его, это будет рассматриваться как признак твоего ума, но только в том случае, если об этом знает как можно меньше людей, а лучше – вовсе нет тому свидетелей.

Он замолчал и, раздумывая о чем-то, побарабанил пальцами по столу.

* * *

Надо заметить, что у советника Геккера были в то время заботы и кроме миссии Ощепковых: Центр настойчиво интересовался, как связано с событиями в Китае пребывание у его западных границ экспедиции художника Рериха.

В сущности, мистическими теориями художника, искавшего в Гималаях загадочный Центр мировых энергий – Шамбалу, занимался совсем другой орган – ОГПУ, пославшее «присмотреть» за Рерихом самого авантюрного из своих агентов – знаменитого Якова Блюмкина. Ведомство Геккера – ГРУ – беспокоило другое: пребывание семьи художника в резиденции английского политического резидента – подполковника Бейли, получавшего агентурные донесения из Тибета, а также из Западного и Центрального Китая. Сложно складывалась и военная обстановка вокруг КВЖД.

Затем советник справился у Василия, сколько времени он должен пробыть в Шанхае и когда тот рассчитывает отправиться с Машей в Кобе – именно в этом японском городе размещались кинофирмы, с которыми предстояло договариваться о прокате закупленного европейского фильма по всей Японии.

– В общем, все зависит от того, как пойдут дела, – развел руками Василий. – Центр, разумеется, заинтересован в том, чтобы я как можно скорее возобновил свои японские знакомства. Но это уж как получится.

– Так-так… – подхватил Геккер. – Значит, можешь в случае надобности выкроить недельку-полторы, прежде чем отправишься на Острова?

– А надобность есть? – вопросом на вопрос ответил Василий.

– Не было бы, не спрашивал бы. Есть надобность. И еще какая срочная.

То, что услышал затем Василий от Геккера, в общем, не было для него новостью. Из рассказа советника выходило, что в последнее время какая-то, как он выразился, «возня» происходит у западных границ Китая и на Тибете. «Кто-то мутит лам, – сказал Анатолий Ильич. – И торчат из всего этого уши английского резидента в Кашмире сэра Джона Бари Вуда, а также английских же политических агентов – майоров Лоримера, Гиллана и Бейли – и подполковника Стюарта. Имей в виду: Бейли – один из лучших разведчиков Британии, географ с золотой медалью Лондонского географического общества, биолог в самом широком смысле слова и к тому же полиглот».

– Не многовато ли англичан? – поморщился Василий.

– А тебе наши, русские, нужны? Так могу тебя утешить – там же с туманными целями обретается семейство Рерихов. А в Монголии еще гуляют атаман Семенов и барон Унгерн. Слыхал про таких?

Геккер вышел из-за стола, походил по кабинету и, остановившись возле Василия сказал:

– Словом, мне вот как, – он провел по шее ребром ладони, – позарез нужно бы самому «понюхать» всю эту обстановку, пощупать, фигурально выражаясь, собственными руками. Но не могу – должность проклятая не позволяет: где Тибет, а где КВЖД. Сижу в Пекине, как стрекоза на булавке. И даже ненамного в глубь страны мне дорога заказана. Из Центра человека запрашивать – сам знаешь нашу связь. Время только терять, а дело, чую, уже начинает дымиться. Да и на КВЖД, скажу я тебе, неспокойно: кто-то натравливает китайцев полностью взять под контроль дорогу. Думаю, что без твоих «земляков» – японцев – не обходится.

– Я понял, – сказал Василий. – А как моя операция? И Мария?

– Беру ответственность на себя. В случае чего – перед Центром прикрою, – жестко сказал Геккер. – А о жене не беспокойся – оставишь в Пекине, присмотрю. Мне тебя хотя бы в Лоян отправить, к отрогам Цинь Линя. Это, конечно, не само Тибетское нагорье, но если что там готовится, то в горных монастырях уже знают. А там, в двенадцати километрах от Лояна, есть грандиозный буддийский монастырь, высеченный прямо в скале. Лунь-мэнь называется. Еще в четвертом веке начали его в той скале вырубать и только через четыре столетия закончили. Древность, как видишь, однако и сейчас в некоторых из его ста пещер живут монахи. Только вот под каким предлогом ты с ними можешь законтачить? – и советник задумчиво почесал в затылке.

Молчал и Василий. И вдруг шальная мысль мелькнула у него в голове: а что, если…

– Есть у меня предлог! – решительно сказал он Геккеру. И рассказал ему о теще, Маремьяне Игнатьевне, о загадочной книге, что досталась ему в наследство, об исчезновении Анны.

– Да-да, – оживился советник, – помню, мне что-то такое о тебе рассказывали по нашей линии… Ты подумай, вот тебе Восток – никак без чертовщины какой-нибудь не обходится: то Рерих со своей Шамбалой, то ламы, то ты еще… с тещей. Ну извини, – добавил он, увидев, как помрачнело лицо Василия. – Извини – на больное место попал. Ну книга – это для монахов предлог. А для властей? Что тебе понадобилось в монастыре?

– Я же кино занимаюсь: хочу посмотреть, имеет ли смысл вложить деньги в фильм про тамошнюю экзотику и разузнать, что позволили бы снимать в этом храме. Кроме того, я ведь занимаюсь восточными единоборствами: может быть, монахи хранят что-нибудь и по этой части.

– Ну что ж, пойдет! – согласился Геккер.

И они перешли к деловому обсуждению подробностей будущего путешествия.

* * *

Еще дня два ушло на согласование поездки Василия в Лоян с властями провинции, и в это время можно было побродить по Пекину с Машей. Она на редкость спокойно отнеслась к тому, что Василий отправится в Лоян без нее, хотя в версию о будущем храмовом фильме не поверила, тем более что версия появилась у Василия после встречи с Геккером.

По совету Геккера Ощепковы решили пока осмотреть одну из главных достопримечательностей столицы – храм Неба. Собственно, это был целый храмовый комплекс: три главных храма – Циняньдянь (храм молитвы об урожае), Хуаньцюньцюй (храм предков) и Тяньта (алтарь Неба) – были соединены аллеями, по которым и бродили Василий и Маша, пока не дошли до стены Хуэйнь-би.

– Знаешь, как переводится это название? – спросила Маша. – Это стена возвращающихся звуков, мне еще няня в детстве о ней рассказывала… Вот я постою возле этой стены, а ты иди вон туда, до конца двора. Я помашу и позову тебя. Просто позову, обычным голосом. Увидишь, что будет!

– Я же не услышу, – усмехнулся Василий. – Двор вон какой огромный.

Честно говоря, ему не хотелось уходить от нее так далеко. После исчезновения Анны все китайское вызывало у него мысли о каком-нибудь подвохе. Но Маша уже рассмеялась и подтолкнула его: «Ну, иди же!»

Дойдя до ворот на противоположном конце двора, он оглянулся, и сердце у него екнуло: такой маленькой показалась ему Маша там, у стены. Он махнул рукой в ответ на ее жест и вдруг услышал совсем рядом ее певучий голос: «Ва-асенька, ми-илый!»

Он вздрогнул от неожиданности и оттого, что она никогда его так не называла. И снова помахал ей, подзывая ее к себе.

Она пришла быстрой, легкой походкой и лукаво спросила:

– Ну что, услышал?

– Да, – сдержанно отозвался он. – Только слов не разобрал.

«А вдруг она так нежно позвала меня оттого, что сама не верила, будто я расслышу? – засомневался он. – Чего же смущать ее напрасно».

Маша пристально посмотрела на него и отвернулась.

«Кажется, я свалял дурака», – мелькнуло в голове у Василия.

Но Маша уже тащила его дальше, к выходу, и озабоченно справлялась, удастся ли им еще до отъезда побывать в дворцовых парках Внутреннего города, и вообще, пускают ли туда иностранцев.

Они оба, не сговариваясь, в оставшиеся до отъезда Василия дни не возвращались к тому, что произошло во дворе храма Неба, а потом им предстояла разлука по крайней мере недели на полторы: такой примерно срок отвел Василию Геккер на поездку в Лунь-мэнь.

Старательно собирая Василия в дорогу, Маша наткнулась в его вещах на таинственный том в темном кожаном переплете.

– Зачем это тебе? – спросила она, окликнув его. И, держа книгу в руках, поинтересовалась: – Это на каком языке написано?

– Положи! – резко сорвалось у Василия. Но увидев ее изумленные глаза, он неловко поправился: – Прости, я совсем о другом думал сейчас. Я хотел сказать: положи ее в дорожную сумку – я возьму книгу с собой. Как раз будет случай расспросить, на каком языке она написана, – и предупреждая ее дальнейшие расспросы, добавил: – Это мне в Японии подарили, когда уезжал. Знали, что мне интересны старинные книги.

Неизвестно, поверила ли Мария, но она аккуратно положила загадочный том на самое дно дорожного баула.

Никто не провожал его на пекинском вокзале: Геккер не пришел из соображений конспирации, а Машу отговорил сам Василий, сказав, что будет беспокоиться, как она одна доберется потом до отеля.

Поездка в буддийский монастырь настроила Василия на задумчивый лад, благо постоянно меняющиеся в купе попутчики не требовали от него ни общения, ни внимания. Он не вслушивался в разговоры попутчиков, а проводники-китайцы и вообще старались не общаться с иностранцем.

Когда поезд придет в Лоян, придется позаботиться о еде, ночлеге, нанять от Лояна до монастыря проводника и какой-нибудь транспорт… А пока мелькала за вагонным окном несколько однообразная безлесная лёссовая равнина, и можно было уйти в свои размышления.

Больше всего занимала его мысль о том, что заставляло людей издревле удаляться от мира – в пещеры, в глухие лесные скиты, в пустыни. Разве только там, вдали от повседневности, человек может стать ближе к Богу? «Но ведь и Христос – Богочеловек – удалялся в пустыню, – напомнил он себе. – Может быть, человеку нужны тишина и уединенность, чтобы лучше понять самого себя?»

Ему вспомнилась одна из проповедей владыки Николая, в которой он рассказывал о Сергии Радонежском: тяжелы и полны борьбы с искушениями были для инока первые годы его уединения в лесном скиту. Значит, уединение – это испытание стойкости в вере, очищение души молитвенным и физическим трудом, воздержанием и постом?

Семинарские занятия, на которых говорилось об искушениях Иисуса Христа в пустыне, также припомнились ему. Помнится, дьявол искушал Пустынника богатствами, чудесами и властью, предлагая всеми этими благами привлечь к себе людей. Но Иисус не хотел, чтобы люди веровали из корысти, в ожидании чудес или могущества. «Изыди, Сатана!» – было его ответом. Иисус хотел, чтобы люди пошли за ним по собственному свободному выбору, сделанному ими между Добром и Злом, Любовью и Ненавистью. Только такая вера – не из корысти, не из страха смерти, не из ожидания чудесного исцеления – является подлинной.

Но монахи Лунь-мэня были буддистами. Значит, монашеское затворничество свойственно не только христианам? Впрочем, ведь и Будда прошел испытание отшельничеством.

– А вам не кажется, что буддизм – более ранняя религия, чем христианство, и что последнее многое оттуда заимствовало? – Василий поднял глаза, услышав обращенную к нему английскую речь.

Напротив него у окна сидел человек в европейской одежде, но темная то ли от природы, то ли от постоянного пребывания под солнцем кожа выдавала скорее тибетца или индуса, чем англичанина. Однако коротко остриженные волосы отливали рыжеватостью и сединой, а глаза выглядели на темном лице блекло-голубыми. «Нет, все же англичанин», – решил Василий. Заговоривший смотрел на него с затаенной усмешкой, видимо, ожидая изумленных вопросов по поводу своего умения читать чужие мысли.

«Не дождешься! – мысленно поддразнил его Василий. – Но в самом деле: уж не разговаривал ли я сам с собою?»

Вслух же он как можно равнодушнее произнес:

– Видимо, мы раздумывали об одном и том же. Не значит ли это, что вы тоже отправляетесь в Лунь-мэнь?

– Ну конечно! – уже открыто засмеялся англичанин, обнажая чуточку лошадиные, пожелтевшие, наверное, от обязательной английской трубки, зубы. – Иначе зачем бы европейцу ехать в этот Богом забытый Лоян? Там нет ни промышленности, ни мало-мальски развитой торговли. Так себе – рис, лёсс и китайцы. Но вы не ответили на мой вопрос.

– Мои Учителя говорили, что все дохристианские верования – это путь от Адама к Христу. Это относится и к раннему буддизму. А с появлением христианства для человека лишь два пути: или с Ним, или от Него.

– Вы священник? – прищурился англичанин.

– Нет. Но моими наставниками были выдающиеся богословы.

Англичанин шуточным жестом поднял руки:

– Сдаюсь, сдаюсь! Но тогда, если это не секрет, что вас интересует в этом глухом Лояне?

– Не пора ли нам познакомиться? – вместо ответа спросил Василий. Он привстал и склонил голову в коротком учтивом поклоне: – Василий Ощепков. Русский кинопродюсер.