Помоги проекту - поделись книгой:
– А знаешь, Вася, может, Леонтьевна в чем-то права… Помнишь, ты сам говорил, что восточные единоборства еще полторы тысячи лет назад были известны в буддийских монастырях? Ты еще про Шаолиньский монастырь мне рассказывал…
– Ну, матушка! – развел руками доктор. – Леонтьевне-то не грех, а вот тебе непростительно все с ног на голову ставить. Скажи, ты когда-нибудь слыхала, чтобы хоть в один из буддийских или конфуцианских обрядов входили движения ушу? Спроси любого специалиста по восточным религиям. Представляешь: пришел китаец в храм и давай там проделывать комплекс тайцзицюань? Да я не знаю, сколько ударов бамбуковой палкой по пяткам ему отвесят!
Когда мы с мамой отсмеялись, доктор продолжал:
– Что касается монастырей, то в Китае, как и у нас на Руси, как и в Европе в Средневековье, в период войн, раздоров и нашествий монастыри с их неприступными крепостными стенами были хранителями духовных ценностей, духовной культуры. Здесь, конечно, – национальной, непохожей на нашу, но не менее древней. Вряд ли именно в монастырях родилось ушу, но там оно хранилось и совершенствовалось не как молитвенный ритуал, а как система упражнений, способных снять физическую усталость и усталость духа после молитвенных и иных трудов. К тому же монастырь должен был уметь себя защищать, обороняться от грабителей и прочего лихого люда. К оружию, сама знаешь, у религиозных людей отношение сложное, вот монахи, используя ушу, и научились защищаться всем, что попало под руку, – палкой, гребным шестом, коромыслом для переноски тяжестей, молотом из монастырской кузницы, а то и просто кулаками… Заметь, защищаться, а не нападать: заповедями ушу запрещено обижать слабых, пользоваться приемами в корыстных целях.
– Ты знаешь, Надя, – увлеченно продолжал доктор, – я тут порылся в библиотеке здешнего Ориентального (то есть Восточного) института, оказывается, разновидностей этого ушу десятки! Я уже не говорю о «звериных» стилях – там «школа дракона», «школа тигра», «школа удава» и прочее. Но вот тебе школа дальнего боя – чаньцюань; школа ближнего боя – дуаньцюань; искусство обороны с земли – диканьцюань; южная школа ручных ударов – наньцюань… Да все и не перечислишь. Помнишь, я тебе рассказывал, Чанг говорил про генерала Ци? Не молитвы это, а боевое искусство, Наденька, и никакие не шаманские заклинания.
– А как же «концентрация сердца и духа»? – не сдавалась мама. – Это ведь от даосов, от их молитвенных погружений. И тем, кто занимается ушу, как монахам, нельзя ни вина, ни мяса. И почему эти знания считаются тайными?
– Не знаю, как насчет даосов, – рассердился доктор, – но тебе как медику надо бы знать о пользе воздержания и диеты. Это входит в здоровый образ жизни. И я тебе как врач говорю: эти упражнения позволяют сконцентрировать все внутренние резервы организма, нервной системы, дыхания, кровообращения. Прибавь еще координацию движений, гибкость и глазомер. И все это, заметь, человек делает сам, а не призывая каких-то там злых или добрых духов.
Что же касается секретности этих приемов, – продолжал доктор, – так тебя же не удивляет, что у нас, людей, состоящих на службе, есть свои военные тайны? Кто же, обладая средством борьбы, будет раскрывать все его приемы направо и налево? Но ты смотри: назови это просто секретным знанием – вроде понятно, воспринимается спокойно и даже с интересом. А скажи: «эзотерическое знание» – и уже страшно: мистика! Да еще не наша – чужая. А ведь слова всего-то и означают: «знание для внутреннего употребления, для посвященных»…
Так что, – заключил доктор, – вы с Леонтьевной можете не опасаться ни за наши крещеные души, ни за проникновение чуждой идеологии в наше социалистическое сознание. А с батюшкой, отметь, старушка все же обсуждает то, что делается в нашем доме…
– Ну и что! – воинственно возразила мама. – Я надеюсь, ты не думаешь, что батюшка работает на китайскую или японскую разведку?
Сколько раз через много лет и уже совсем недавно мне, сейчас уже старику, приходилось вспоминать этот давний харбинский разговор, читая или слыша о том, что под видом физических упражнений и единоборств без оружия к нам протаскивают религию дзен-буддизма и прочую восточную мистику. Конечно, о духовной чистоте и защите православной веры следует заботиться, но не выплескивать же с водой и ребенка. Во всяком случае, мне, глубоко религиозному человеку, объяснения доктора и сейчас кажутся убедительнее, чем подозрения Леонтьевны.
Я, впрочем, не исключаю, что кое-кто из мастеров ушу и говорит ученикам о приобщении через эти упражнения к неведомым силам, но думается, что это следует скорее отнести к так называемой недобросовестной рекламе, на которую, однако, согласен, могут попадаться легковерные люди.
Надо сказать, что я, будучи знаком с позицией некоторых современных иерархов Церкви относительно ушу, колебался, прежде чем включить в книгу эту часть воспоминаний Николая Васильевича Мурашова.
Но затем я пришел к заключению, что и его точка зрения на ушу имеет право быть обнародованной. Тем более что и ее противники тоже ссылаются в основном на работы российских аналитиков по восточным единоборствам, которые, что греха таить, порой не свободны от веяний момента.
Я отнюдь не претендую на знание истины в конечной инстанции, но мне кажется, что, как и во всяком затянувшемся споре, она, эта истина, частью содержится в высказываниях и той, и другой стороны. А доводы доктора Мурашова, приведенные его пасынком, согласитесь, не лишены убедительности и относятся, по-моему, не только к ушу, но и ко всем иным школам восточных единоборств.
И конечно, мне интересно и важно было бы узнать, как относится к борьбе вообще и к восточным единоборствам в частности православная церковь.
Митрополит Смоленский и Калининградский Кирилл так ответил мне на этот вопрос:
– В социальной доктрине Русской православной церкви указано, что «телесное здоровье не является самодостаточным, поскольку является лишь одной из сторон целокупного человеческого бытия. Однако нельзя не признать, что для поддержания здоровья личности и народа весьма важны профилактические мероприятия, создание реальных условий для занятий физической культурой и спортом. В спорте естественна соревновательность. Однако не могут быть одобрены крайние меры его коммерциализации, возникновение связанного с ним культа гордыни, разрушительные для здоровья допинговые манипуляции, а тем более такие состязания, во время которых происходит намеренное нанесение тяжких увечий». Все это, как вы уже поняли, относится и к единоборствам вообще.
Что касается восточных единоборств, – продолжал владыка Кирилл, – то я сошлюсь на высказывание святого аввы Дорофея: «…если имеем добрый нрав и находимся в хорошем душевном устроении, то можем… от каждой вещи получить пользу, хотя бы вещь сия и не совсем была полезна». И тут еще надо подумать, что опаснее: заимствования из восточных единоборств или доморощенные обращения к язычеству под видом «реконструкции стиля борьбы древних русичей». Важно, чтобы вместе с восточными единоборствами не проникала ритуальная практика восточных религий.
– Какие же элементы восточных единоборств, по мнению святых отцов, не несут специфического духовного вреда и могут быть использованы в спортивной практике? – поинтересовался я.
– Я конкретно не занимался этим вопросом, но, по-видимому, это борьба самбо и чисто физический тренинг. Хотя практика контактных единоборств, связанная с нанесением ударов, применением болевых приемов, требует серьезного внимания к нравственности спортсменов, чтобы вовремя предотвратить развитие склонности к агрессии, насилию. В то же время она воспитывает смелость и выносливость, это важный фактор настоящего мужского воспитания. Это же можно сказать и об оздоровительных комплексах гимнастики тайцзицюань, которой, кстати, занимается и один из героев вашего повествования.
Таким образом, несмотря на существование крайних полярных точек зрения на восточные единоборства, истина, оказывается, как всегда, была посередине.
Василий Сергеевич Ощепков, молодой русский кинобизнесмен, поселился в нанятом для него заранее номере отеля «Модерн» на Китайской улице. Отель был из первоклассных, что, собственно, и соответствовало социальному положению клиента. Там были вертящиеся двери, плюшевые портьеры, ковровые дорожки с медными прутьями на лестницах. За окнами бегали по улице рикши-китайцы, мигали по вечерам вывески с иероглифами. Правда, двухместный номер пришлось поменять на одноместный – жена бизнесмена, по его словам, заболела и прервала поездку во Владивостоке.
Через день по приезде Василий к назначенному часу спустился в гостиную отеля. Приоткрыв дверь, остановился в коридоре.
В глубине гостиной под широколистой веерной пальмой в казенных креслах друг напротив друга сидели двое: некрупный темноволосый человек, с виду чуть старше Василия и… капитан Меньшов.
Василий попятился и отступил за дверной проем. Сидевшие под пальмой встали, пожали друг другу руки, и Меньшов направился к двери. Он прошел буквально в шаге от Василия, вжавшегося в коридорную нишу, но, судя по всему, не заметил его.
Василий проводил его взглядом до лестницы и, выждав минуту, решительно направился в гостиную.
Собеседник Меньшова шагнул навстречу Василию, энергично пожал ему руку и, чуть картавя, представился: «Никольский. Владимир Абрамович».
Разговор завязался поначалу несколько односторонний: Василий больше слушал, чем говорил. Он вспоминал, что ему рассказывали в разведотделе об этом человеке: он в девятнадцатом году был мобилизован в колчаковскую армию, поднял восстание в караульной роте и увел ее к партизанам. До двадцатого года служил в Народно-революционной армии, а в двадцать первом году, благодаря знанию китайского языка и дореволюционному опыту работы в иностранных фирмах, был откомандирован на работу в административную секцию Коминтерна. В разведке с июня 1921 года, до приезда в Харбин под «крышей» Дальневосточного секретариата Коминтерна работал в Шанхае. Собственно, и предполагалось, что он расскажет Василию об особенностях работы в этом городе, а также познакомит начинающего кинобизнесмена с представителями харбинского кинематографического общества
«Алексеев и Ко», которые проявляют интерес в совместной деятельности в Японии.
Василий понимал, что сведения Никольского могли бы быть ему очень полезны, но ему мешал слушать бившийся в голове навязчивый вопрос: «Что здесь делал Меньшов?» И наконец, отбросив дипломатию, он спросил своего собеседника, хорошо ли он знает человека, который только что вышел отсюда.
– Лучше некуда, – рассмеялся Никольский. – Он однажды допрашивал меня в контрразведке во Владивостоке.
– А теперь? – удивился Василий.
– А теперь он никто, потерял все во время бегства из Владивостока: состояние, семью. Здесь таких, как он, полгорода. Идеалов никаких, веры в то, что былое вернется, больше нет. О прошлом вспоминать самому страшно, а еще страшнее, что кто-нибудь другой вспомнит и спросит за все полной мерой…
– А вы?
– А я его подкармливаю и не мешаю ему переползать изо дня в новый день… Разумеется, пока он никому не рассказывает обо мне и отвечает на интересующие меня вопросы. Риск? Конечно, определенный есть, но пока наш баланс соблюдается. Да разве он один такой – у меня вся агентура из бывших колчаковских офицеров. В этом смысле у меня здесь был отличный предшественник: в Харбине начинал покойный Алексей Николаевич Луцкий, он был здесь начальником русской разведки, а потом работал в Иркутске и во Владивостоке. Со мной до сих пор сотрудничают завербованные им агенты. А вы что, Меньшова тоже знаете?
– Да… Доводилось встречаться. По службе. И с Луцким, оказывается, тоже. – И уже не думая больше о Меньшове, Василий живо вспомнил лестницу японской контрразведки во Владивостоке, медленно поднимающихся навстречу ему людей и отрывистую команду: «Лазо – налево! Сибирцев, Луцкий и остальные – прямо!» Он пожалел, что тогда не рассмотрел и не запомнил этого человека, чья жизнь так рано и так трагически оборвалась.
Видимо, Никольский тоже кое-что знал о своем визави, поэтому вопросов задавать не стал. Они оба согласились, что с Меньшовым Василию все-таки лучше не встречаться, и Никольский продолжил свой подробный рассказ о Шанхае, о том, чем отличается этот «самый русский из китайских городов» от Пекина и других крупных городов и портов страны.
Предполагалось, что Василий вскоре покинет Харбин, но, как всегда, благодаря русской бюрократичности, помноженной на китайскую скрупулезность, задерживалось оформление проездных документов.
Следующую встречу Никольский назначил почему-то не в «Модерне», а на улице, возле Института ориентальных и коммерческих наук. Впрочем, именно здесь, в потоке преподавателей и студентов, в перерыве между утренней и вечерней сменами занимающихся, их встреча могла бы пройти особенно незаметно.
На этот раз Никольский не сразу начал разговор и явно не знал, как приступить к делу.
– Послушайте, Василий… Сергеевич, – наконец произнес он, потирая перчаткой щеку, мерзнущую на ледяном ветру. – Тут пришло сообщение Центра… У меня к вам деликатное, знаете ли, поручение. И вы пообещайте мне хотя бы не сразу применять ко мне это ваше дзюу-до: я тут, ей-богу, не виноват…
– Да что такое?! – приостановился Василий. – О чем вы? Почему я должен с вами схватываться? В чем, собственно, дело?
– Пойдемте, пойдемте дальше, – потянул его за рукав Никольский. – Сейчас я вам все как есть выложу. Понимаете… в Центре решили, что вам следует жениться. И не откладывая – в Шанхай вы должны приехать, как и предполагалось раньше, женатым человеком.
– То есть как?! – снова остановился Василий. – Во-первых, я уже женат…
– Так-то оно так, – вздохнул Никольский и снова потянул его за рукав. – Только жена ваша, насколько мне известно, в безвестности обретается. И вроде как насовсем. А в Шанхае, и тем более в Японии, человеку вашего делового веса, солидному, полагается появляться со спутницей жизни. Вы, конечно, понимаете, что вам предлагается фиктивный брак. Но если вы откажетесь, разваливается вся проработанная многоступенчатая операция… В ней вы, по легенде, задействованы как человек семейный.
– Но я здесь всего второй день и надолго мне задерживаться не предполагалось. Я никого в этом городе не знаю. Не с улицы же мне брать эту самую спутницу жизни? И сейчас я, к вашему сведению, продолжаю состоять в самом настоящем браке, освященном Церковью. И, что бы вы ни думали, для меня это серьезно. Это-то вы должны понимать?
– О разводе мы бы дело быстро решили в здешней епархии, и свидетельство о новом венчании тоже выправили бы. А что касается вашей будущей жены… Вот что: подумайте над всей этой ситуацией как следует. Ну хотя бы до послезавтра. А потом мы обсудим все дальнейшее.
Василий смотрел вслед Никольскому, который удалялся четким военным шагом, и впервые за все время своей работы в разведке сердито подумал: «Век бы мне всех вас не видать!»
Он долго бродил по городу и, вернувшись в гостиницу уже в сумерки, не раздеваясь, присел к столу, думая о том, что нет ничего хуже, чем длинный вечер в пустом номере, в чужом городе.
«Да и вся-то твоя жизнь была на долгие годы – общежития, пансионы, гостиницы, – заключил он. – Наладился было семейный уют, да и тот оказался на поверку карточным домиком… Ну что ж… Значит, не суждено настоящее. А коли так, почему бы и не согласиться на предложение Никольского, если от этого и впрямь так много зависит. В конце концов, не моя вина, что так все сложилось у меня с Анной. Видно, так Господь судил…»
С этим решением он и пришел через два дня на условленную встречу с Никольским.
– Ну что ж, – сказал тот, не скрывая облегчения. – Тогда пойдемте: сейчас вы ее и увидите.
Их прогулка завершилась, к удивлению Василия, на Садовой улице так называемого Нового города, возле частной гимназии, принадлежавшей международной организации ХСМЛ – Христианскому союзу молодых людей. Они вошли в вестибюль, подошли к самому основанию внутренней широкой лестницы и оказались в толпе мальчиков и девочек разных возрастов, одетых в одинаковые серо-голубые рабочие халаты.
– Маша, – позвал кого-то Никольский, приподнимаясь на цыпочки. – Мы здесь, Машенька!
Василий поднял глаза и увидел, как на зов Никольского с лестницы сбегает девушка лет семнадцати – темноволосая, плотненькая, тоже, как и все, в форменном рабочем халатике. Она повертела головой, наверное, отыскивая глазами Никольского, заулыбалась, двинулась к ним, но, видимо, заторопившись, зацепилась за ковровую дорожку на последней ступеньке и упала бы, не подхвати ее Василий.
Он увидел совсем близко блестящие карие глаза, печальный излом четко очерченных бровей, щеку с упавшим на нее пушистым завитком… И что-то знакомое отозвалось в душе. «Марико!» – вспыхнула мысль.
Он, извинившись, отпустил ее.
– Ну, познакомьтесь, – быстро сказал Никольский. – Поговорите. А я побежал… Встретимся завтра, Василий, – он так и не добавил «Сергеевич», – у вас в «Модерне».
Они подошли к раздевалке, и Василий галантно помог девушке надеть коротенькую беличью шубку, перехватив у нее книги, перетянутые узким кожаным ремешком.
Они медленно пошли по Садовой улице. Маша что-то оживленно рассказывала про свою гимназию, про школьные выпускные спектакли, а Василий, не слушая ее, думал: «Бедная девочка! Сколько же ей лет? Да знает ли она, что ей предстоит? И почему она на все это соглашается? А ее родители? Может быть, она тоже, как Меньшов, потеряла всех и все в этом круговороте и ей больше ничего не остается делать? Как бы спросить ее обо всем этом?»
Библейское изречение «Горе тому, кто соблазнит единого из малых сих» припомнилось ему, и настроение окончательно испортилось.
– Я живу тут рядом, у сестры, – сказала Маша, обрывая свою болтовню. – Считается, что вы меня провожаете?
– Выходит так, – неопределенно отозвался Василий.
– Ну вот что, я думаю, нам надо серьезно поговорить, – решительно заявила она. – Пойдемте к нам. Сестра дома, но она обо всем знает.
В маленькой комнате было чисто, но строго – не было даже цветов на окнах. Над этажеркой с книгами висел портрет критика Белинского. Девушка старше Маши, но очень на нее похожая, кивнула им обоим и вышла, забрав со стола пустые чайные чашки.
– Значит, так, – сказала Маша, не предлагая ему ни сесть, ни снять пальто. – Я знаю о вас: знаю, куда, зачем и почему нам предстоит вместе ехать. Обо мне, биографию, так сказать, и прочее, подробнее вам расскажет Владимир Абрамович. Я вам в тягость не буду, вот увидите. Вот и все. Вопросы будут?
«Поговорили!» – усмехнулся про себя Василий. Вопросы, конечно, оставались, но ему стало легче уже от того, что ее не надо обманывать, не надо изображать чувства, которые вряд ли могли вот так мгновенно возникнуть. А времени на их постепенное возникновение у них обоих не оставалось.
– Вопросы будут, – успокоил он ее. – Но после. А пока ну что ж, собирайтесь, невеста, в дорогу. Да, – вспомнил он ее форменный халатик, – вам же понадобится соответствующая одежда, багаж… – и он полез за бумажником.
– Нет, не надо, не надо! – замахала она руками. – Мне Владимир Абрамович денег дал. И даже… вот это, – и она, смутившись, вынула из кармана шубки узенькое обручальное кольцо.
Василий взял кольцо из ее рук и серьезно, без улыбки, надел ей на палец.
Он ушел от нее, отказавшись от чая, который приготовила ее сестра, все-таки ошарашенный, хотя и убеждая себя, что все это, в сущности, понарошку – спектакль, игра. Так к этому и следует относиться.
Но так относиться не получалось – игра-то была опасная: вместе с ним всем возможным опасностям подвергалась теперь и она.
И тревожное чувство ответственности за эту девочку, которая так просто и отважно ступает на тропинку бедствий, шевельнулось у него в душе.
Никольский прибежал в «Модерн» на другой день, пытливо вгляделся в лицо Василия и, чем-то успокоясь, сначала договорился с ним о ряде встреч с харбинскими кинематографистами, а затем начал подробно рассказывать ему обо всем, что касалось новоиспеченной невесты.
Из слов его выходило, что Маша с сестрой недавно приехала из Хабаровска. Там несколько лет назад, в разгар Гражданской войны, девушки потеряли родителей: их, большевиков-подпольщиков, расстреляли колчаковцы. Машу спрятала няня-китаянка, а ее сестра скрывалась на явочных квартирах.
– Кстати, – сказал Никольский, – Маша с детства, как и ты, владеет китайским языком – поэтому она тебе будет в Китае незаменимой помощницей. Ты не думай, несмотря на свои семнадцать лет, она полностью наш человек: в подполье, еще при жизни родителей, была связной, отличный конспиратор. Словом, можешь доверять ей совершенно. Да смотри, береги ее, – добавил он, отвернувшись. – Она и так горя хлебнула. После гибели родителей у нее туберкулезный процесс открылся. Сейчас-то мы ее пока полностью подлечили у калмыков, на кумысе: видишь, даже поправилась, пополнела на калмыцкой еде. Но мало ли что – разные лишние волнения ей не на пользу. Опять же влажная жара в Шанхае… Однако если она сама решилась, ее не отговоришь. Да и нет у нас другого подходящего, как она, человека.
Василий отметил про себя, что Никольский перешел на «ты», и усмехнулся: «Вроде как породнились мы с ним через Машу… Видать, он опекает ее все последнее время, привязался… А может, любит он ее?» – и, пораженный этой мыслью, он пристальнее всмотрелся в Никольского. Но тот был невозмутим, договаривался с Василием, что они с Машей встретятся в день отъезда, чтобы вместе ехать на вокзал.
– Да, еще одна деталь, – сказал Никольский как бы мельком, уже собираясь уходить, – ехать вам придется через Пекин: там какие-то срочные обстоятельства возникли у товарища Геккера, нашего резидента в столице. Подробности – на месте. И еще ваши проездные документы переоформить надо, – сказал он, прощаясь, и сердце Василия сжалось – он понял, что из этих документов навсегда исчезнет имя Анны и, может быть, имя Марии заменит его. И теперь только старинная книга в кожаном переплете будет вещественно связывать его с прошлым, с Анной.
Однако жизнь оказалась непредсказуемее планов и расчетов Никольского, и Василию с Машей довелось встретиться еще до отъезда.
Расставшись с девушкой. Василий почувствовал, что его удивил и немного обидел ее деловой подход к такому немаловажному событию, как будущий брак, пусть даже и фиктивный. «Что же она за человек?» – задавал он себе вопрос, и ему захотелось еще раз увидеть ее, пусть даже издали, прежде чем они вместе войдут в вагонное купе.
Вечерело, когда Василий на другой день подошел к гимназии Христианского союза. Занятия только что закончились, и он, зная, что Маша нынче занимается во вторую смену, встал в сторонке и стал присматриваться к гимназисткам, стайками выбегавшим из подъезда. Фонари еще не зажгли, и он чуть не упустил из виду Машину беличью шубку.
Уже через полквартала гимназистки, с которыми шла Маша, разбежались по разным переулкам. Она шла одна в сумерках немноголюдной улицы, видимо, не замечая, что кто-то в отдалении следует за ней. В ее легкой скользя щей походке не было ничего мальчишеского, как это часто бывает у девушек, едва вышедших из подросткового возраста.
Василий уже подумывал, как догнать ее, не испугав, когда из темноты распахнутого проходного подъезда прямо перед девушкой возникли двое и один из них схватил ее за рукав.
Василий кинулся на помощь, но, к его изумлению, девушка не рванулась и не закричала, как можно было бы ожидать. Она сделала какое-то неуловимое круговое движение захваченной рукой и освободила ее. Однако, перехватывая ее руки, нападавший попытался схватить ее в объятия и тут же отпрыгнул, судя по его ругательствам, получив острым французским каблуком в лодыжку.
В это время второй плотно обхватил ее сзади и тоже отскочил, хватаясь руками за окровавленное лицо. «Двинула ему в нос затылком, – промелькнуло в голове у Василия. – Грамотно барышня обороняется!» Все это произошло буквально мгновенно, и когда он оказался наконец рядом с нею, увидев крупного рослого мужчину, нападавшие скрылись в том же подъезде, откуда и появились.
– Хорошо деретесь! – одобрил Василий, отбирая у девушки связку с книгами. – Где научились?
Ее как будто даже не удивило его неожиданное появление.
– А это не вы, случайно, подстроили? – озорно спросила она, кивая головой в сторону подъезда.
– Зачем?! – изумился Василий.
– А чтобы выступить в качестве моего спасителя – так, кажется, принято покорять сердце слабой девушки? – продолжала она все тем же насмешливым тоном. И уже серьезно добавила: – Меня защищаться Ван учил – нас ведь с Дашей китайцы растили: няня и ее брат Ван. Папа с мамой, как говорится, «ушли в революцию». Ван говорил: «Девочки должны уметь о себе позаботиться». Он, с тех пор как мне исполнилось двенадцать лет, тренировал нас каждый день. Так что я вовсе не беззащитная. И потом, честно говоря, я ведь знала, что вы за мной идете.
– Ну у вас и интуиция! – восхитился Василий. – Впрочем, я не очень прятался.
– Это опыт, а не интуиция, – поправила девушка. – Как бы иначе мы с Дашей водили за нос шпиков?
– Ну я же не шпик! – попытался обидеться Василий.
Поделиться книгой: