Помоги проекту - поделись книгой:
Миновав пересечение нарядной Светланской и Алеутской, Ощепковы поднялись вверх по Китайской и свернули наконец в узенькую улочку, по обе стороны которой были мелкие лавочки без витрин, но с распахнутыми настежь, несмотря на начавшиеся холода, дверями.
Через дверные проемы были видны прилавки с нехитрым товаром: дешевыми фарфоровыми статуэтками, якобы старинными вазами, бумажными веерами и фонариками, бамбуковыми удочками, тростниковыми циновками, пестрыми жестяными коробочками с чаем. Были лавки с поношенной одеждой, где за одинаковую цену можно было купить и синий рабочий комбинезон, и шелковое кимоно с облезшей позолотой и оборванными блестками.
Кое-где торговля велась прямо на улице, и тогда здесь доставали из котлов рассыпчатый рис, вылавливали из кипящего масла улиток, акульи плавники, кусочки крабов и поливали все это острым коричневым соевым соусом. Иногда рис варили в сахарном сиропе с кусочками манго или бананов и тогда, вынув, его скатывали в шарики, обваляв в сахарной пудре, и подавали к зеленому чаю. Запах кунжутного масла, сои и еще чего-то пряного висел над этим кварталом.
Снаружи лавок в хорошую погоду развешивались на продажу и одежда, и ткани, и связки листового табака.
Здесь же подбрасывали яркие целлулоидные шарики бродячие жонглеры, манипулировали тонкими фарфоровыми чашечками фокусники, предлагая простакам угадать, под которой прячется горошина. А в самом узком месте улочки через нее был протянут канат из манильского троса, и по нему отважно шел мальчишка в ярком кимоно, держа для балансировки гибкий бамбуковый шест. Внизу морщинистая китаянка собирала монетки у тех, кто останавливался поглазеть на канатоходца.
В общем, как сказала Анна, здесь не было ничего особенного, и Василий, может быть, согласился бы с ней, если бы наметанным взглядом разведчика не замечал посетителей, входивших в лавку и затем исчезавших из нее через задние двери; если бы не слишком невинно улыбались молоденькие раскрашенные китаянки, задевая прохожих мужчин то бедром, то локотком из широкого рукава кимоно; если бы не слишком неподвижно сидели, подпирая стены, нищие с остекленевшими глазами… Разные подозрительные молодые люди шныряли в толпе, окликая порой друг друга непонятными гортанными вскриками.
Анна, видимо, чувствовала, как напряжен муж, и старалась развлечь его, указывая ему то на свиток из шелка с японской миниатюрой, рисованной тушью, то на фарфоровую статуэтку сидящего китайца, который мудро покачивал головой, взирая на всю эту людскую суету.
И вдруг Василий почувствовал, как дрогнула ее рука в его руке, и Анна резко остановилась.
– Что?! – спросил он.
– Смотри, – широко раскрыв глаза, она показывала рукой куда-то вбок, – там…
Там, куда она указывала, была чайная лавка: в раскрытом проеме были видны цибики с чаем разных сортов, фарфоровые чайники с синими драконами, оттуда пахло сандалом, лимоном, бергамотом, чайным листом… А у дверного проема снаружи была прибита вдоль косяка потемневшая доска из старого дерева с вырезанными на ней непонятными письменами.
– Смотри! – теперь уже почти кричала Анна. – Видишь: надпись как на маминых дощечках!
На ее вскрик из лавки вышли два китайца. Они быстро что-то сказали друг другу, и молодой исчез в глубине лавки, а старый – в синем стеганом халате и с клочком седых волос на подбородке – стал часто-часто кланяться, на ломаном английском приглашая Ощепковых зайти и купить в его лавке самого лучшего чая из тибетских горных долин.
Василий попытался узнать у него, что означает странная вертикальная вывеска у его лавки, но старик то ли впрямь его не понимал, то ли делал вид, что ему невдомек, о чем речь, и только кланялся и толковал о чае.
Они ушли, так ничего и не узнав, купив у него маленькую пачку дарджилинга. На обратном пути Анна была молчалива, кутала подбородок в теплый платок и никак не отвечала на шутливые предположения Василия, что, может, и завещанные дощечки – это просто вывески из китайского чайного домика с рецептами заварки чая, и нес их тот мифический странник в подарок какому-нибудь костромскому купцу – те ведь известные на всю Россию водохлебы и, говорят, способны выдуть в один присест целый самовар, особенно ежели с баранками.
Только потом, уже дома, она раздумчиво сказала:
– Из-за чайных рецептов, Вася, жизнь свою не кладут и на убивство не решаются: это ведь грех страшный – Божью Заповедь «Не убий» преступить.
Василий мог бы многое сказать ей, хотя в целом и был с ней согласен. Но он промолчал, желая, чтобы она успокоилась. Ему казалось, отдохнув за ночь, Анна поймет, что у них просто нет времени дальше разбираться во всей этой истории.
На другой день с утра он отправился на встречу с товарищем, который должен был передать ему билеты на харбинский поезд. Анна еще спала, и во сне тревожная складка лежала тенью меж ее нахмуренных бровей.
Он вернулся часа через два, но на его веселый оклик в гостиничном номере никто не откликнулся.
Анны не было ни в ванной, ни на балконе. Не было и чемодана с ее вещами. Василий бросился к швейцару, тот объяснил, что где-то часа полтора назад гражданочку спросили два китайца. Она спустилась к ним в вестибюль и разговаривала с полчаса, а о чем и на каком языке – он не прислушивался. Потом поднялась в номер и вышла, тепло одетая, с чемоданом, сказала, что за номер заплатит муж, и ушла с этими китайцами.
– Нет, – сказал швейцар, – все было честь по чести: непохоже было, что дамочка испугана или уходит не по своей воле. Бывает, – философски заключил он, – тут недавно одна певичка с негром уехала на американском пароходе и всю выручку у антрепренера увезла. Вы свои вещи-то проверили?
Не ответив ему, Василий бросился к выходу, окликая проезжавшего мимо извозчика. «На Мильонку!» – крикнул он, прыгая в пролетку.
– Ищи-свищи теперь, разве догонишь! – покачал головою швейцар и снова уткнулся в номер «Приморской правды», где на последней странице он любил читать объявления о разводах.
На торговой улочке Мильонки было еще по-утреннему немноголюдно. Василий быстро нашел давешнюю лавочку, только теперь ее двери были закрыты и заколочены крест-накрест свежетесаными досками. А та, из старого дерева, что была слева от дверного проема, вообще исчезла бесследно, словно ее никогда и не было, словно появлялась она только для того, чтобы сыграть свою недобрую роль.
Расспросы соседей не дали ничего нового: хозяева лавочки еще с вечера продали оптом по дешевке весь свой товар и уехали куда-то на рассвете. Никто не видел с ними ни старой доски, ни светловолосой женщины с пышной косой, венцом уложенной вокруг головы.
Никому не были известны и дальнейшие планы тибетских чаеторговцев…
Вернувшись домой, Василий невольно последовал совету швейцара и проверил свои вещи. Все оказалось на месте, даже книга покойной Маремьяны Игнатьевны. Но дощечки исчезли. На столе почему-то была горка давешнего чая. А на подзеркальнике в ванной лежала записка, наспех набросанная карандашом на чайной обертке: «Не ищи меня, ты свободен. Прощай. Анна».
Вот и все.
Он был ошеломлен. Неужели вот так просто, одним днем, может кончиться семейная жизнь, которую он, как всякий истинно верующий человек, христианин, собирался вести по венчальной клятве: «…пока смерть нас не разлучит». Ведь по любви же выходила она за него замуж, и жили они все эти годы в согласии…
Да, его чувство к Анне не было похоже на ту юношескую, светлую влюбленность в Японии. Кроме того, он вынужден был скрывать от нее значительную часть своей жизни. Но даже если бы эта вторая жизнь потребовала от него самого, скажем, внезапного расставания, разве бы он мог исчезнуть так, как она это сделала – ничего не объяснив, не поговорив, не простившись по-человечески?
Неужели она бы хотела, чтобы муж поступил с нею так же… бессовестно, как она с ним. Ведь, в сущности, совесть – это и есть Божий дар отношения к другим, как к самому себе: имеешь совесть – не рой яму другому, ведь ты не хотел бы, чтобы так же поступили с тобой… Чем больше размышлял о случившемся Василий, тем меньше он понимал, что же это такое стряслось на самом деле. Может быть, и впрямь не до конца соблюдал он по отношению к Анне завет апостола Павла, так памятный ему еще по занятиям в семинарии: «Так должны мужья любить своих жен, как свои тела: любящий свою жену любит самого себя. Ибо никто никогда не имел ненависти к своей плоти, но питает и греет ее»?
В разведотделе отнеслись к его рассказу о том, что произошло, со своей, специфической, точки зрения.
– Ты пойми, – сказали ему, – мы, конечно, можем поднять на ноги милицию, перешерстить всех этих паршивых лавочников, поднять шухер на весь город. Но тебе нужно стать объектом внимания стольких людей? Во-первых, скорее всего, твоей жены и этих китайцев уже нет в городе, и вряд ли мы что-нибудь узнаем о том, куда они направились. Во-вторых, билет свой, говоришь, она не взяла? Значит, в Харбине вы вряд ли пересечетесь. Она совсем ничего не знает о твоей работе у нас? Не допускаешь, что догадывалась? Значит, если снова ее встретишь, это тебе ничем не грозит. Это какие-то другие, не имеющие к нам отношения, личные дела. Здесь ты, кроме как перед швейцаром, никак не засветился? Ну, тот если кому и расскажет, так только о постояльце, у которого жена сбежала с китайцем. Словом, пусть все идет по намеченному, и скатертью тебе дорожка, полотенцем путь.
Василия сначала покоробила деловитость этого разговора, но потом он мысленно согласился, что здесь никто не обязан возиться с его переживаниями и утирать ему скупые мужские слезы. Да и не было их, этих слез. Были обида, недоумение и, наконец, желание понять и поскорее перешагнуть через все, что произошло.
И все же он не мог вот так сразу отказаться от поисков, смириться с тем, что в одночасье отломился целый кусок совместно прожитой жизни (и ведь неплохо, кажется, прожитой!). Несмотря на то, что торопили сроки, отыскал нескольких милиционеров, которые когда-то занимались борьбой у него на Корабельной, не вдаваясь в подробности, попросил помочь. Несколько дней вместе с ними прочесывал негласно Мильонку, но Анна и китайцы как сквозь землю провалились или растворились в воздухе, не оставив следов… Оставалось только развести руками и продолжать намеченную дорогу одному.
Вернувшись в гостиницу перед поездом, он в последний раз дал волю чувствам, швырнув через всю комнату в угол тещину книгу. Он готов был бросить ее в гостинице насовсем, но давнее, еще семинарское, почтение к старинным рукописям остановило его: это было все равно что убить человека – уничтожить то, что наверняка годами писалось при скудном светильнике человеческой рукой. А потом еще многие руки несли эту книгу через столетия, и одному Богу известно, чему она была свидетелем, скольких людей пережила…
Вспомнилось, как еще в Японии, в миссии, довелось побывать с другими семинаристами в хранилище библиотеки, где им среди прочих редкостей показали и рукописную книгу четырнадцатого века. Любовно и бережно переворачивая хрупкие от времени пергаментные листы, монах объяснял юношам:
– Эти рисунки на полях книги – не просто украшения, а символы. Вот смотрите: голубь нарисован – это Дух Святой, любовь духовная, кротость; змея на заставке – это мудрость. По слову Христа писал мастер: «будьте мудры, яко змии, и кротки, яко голуби». Птица, здесь изображенная, – то душа человеческая. Сказочная птица феникс – это бессмертие и воскресение души. Лев – образ величия и силы.
Много еще объяснял монах, да не все осталось в памяти. Потрясло еще и то, что каждый цвет – на иконе ли, в церковной ли росписи, в книжной ли заставке или буквице – оказывается, несет особое свое значение: зеленый знаменует весну и вечную жизнь; синий – цвет неба, призывает к духовному сосредоточению и созерцанию; красный символизирует божественную силу огня и взаимную любовь Бога и человека…
Нет, не подымалась рука на создание безымянного мастера, да и очи тех, кто хранил и передавал друг другу это творение, будто разом глянули на него с немым укором в эту минуту…
Василий кинул книгу в чемодан, сунув в нее прощальную записку жены. Спалось ему в эту последнюю владивостокскую ночь плохо: снилась Анна такая, какой он ее видел в то утро, – с закрытыми глазами и тревожной складкой меж бровей.
Во сне ему почему-то было очень важно взглянуть ей в глаза, и он тряс ее за плечи, стараясь разбудить, но она только безвольно моталась в его руках, как тряпичная кукла. Он проснулся с ужасной мыслью: «А что, если не прав швейцар, и не своя воля вела Анну за этими проклятыми китайцами? Может, сделали ей незаметно какой-нибудь укол? Загипнотизировали?»
Но что толку было теперь размышлять об этом, если уже не было времени что-либо предпринять – внизу Василия ждала нанятая швейцаром по его просьбе пролетка: пора было торопиться к поезду. Он в последний раз оглянулся на подъезд отеля, словно прощаясь и перевертывая еще одну страницу своей жизни.
На вокзале он не торопился садиться в вагон – все высматривал в перронной толпе, не мелькнет ли знакомая фигура, не окажется ли все происшедшее просто чьей-то шуткой, приключением… Он чуть не предъявил проводнику оба билета, которые держал в кармане. Но Анна не появилась на перроне, не было ее и в теплом маленьком купе, где еще застоялся запах табака и чьих-то чужих духов.
Извилистой зеленой гусеницей поезд полз через горные туннели, перевалы, покрытые снегом, к долине реки Сунгари, в Маньчжурию, в Харбин.
Как свидетельствуют историки, Китай начала тридцатых годов был буржуазным милитаризованным государством, чья правящая верхушка была отнюдь не дружественно настроена к Советскому государству. Антисоветские настроения подогревали белые эмигранты, обосновавшиеся в Китае после разгрома белогвардейских войск в Приморье, а также державы Антанты, чья интервенция против Республики Советов не увенчалась успехом.
Харбин в этом отношении был одним из самых сложных китайских городов. Он ведь был основан в Маньчжурии (северо-восточной части Китая) русскими в 1898 году, в связи с началом строительства Восточно-Китайской железной дороги! Город на перепутье между Азией и Европой быстро стал крупным торговым центром.
Харбин с его русскими фирмами, церквями, газетами и гимназиями стал последним порогом для многих бежавших русских – или перед возвращением на Родину, или, чаще, перед дальнейшей эмиграцией: в Шанхай, Гонконг, Японию, Австралию, Америку – всюду, где удавалось зацепиться чужаку тоненькими непрочными корнями…
Зимняя поездка по железной дороге, в вагоне с заиндевевшими окнами, с желтым светом маломощных лампочек в ранние сумерки, – сама по себе дело невеселое. А Василий ехал один в двухместном купе спального вагона (билет Анны решено было не сдавать, чтобы не привлекать лишнего внимания) и не мог не думать о том, насколько другой была бы эта поездка, если бы вот тут, напротив, сидела Анна, уютно кутаясь в теплый платок от вагонных сквозняков… Сколько всего переговорили бы они за дорогу, как обсуждали бы дни своего будущего пребывания в Харбине…
Сменялись то русские, то китайские поездные команды, проверяли билеты, приносили горячий чай в стаканах с тяжелыми мельхиоровыми подстаканниками… Ехали почти две недели, подолгу простаивая на глухих, малоизвестных станциях.
С наступлением темноты проводники настойчиво просили плотно зашторивать окна и туманно объясняли, что так здесь заведено еще с 1901 года, со времен знаменитого крестьянского восстания «боксеров». Отряды голодающих крестьян, вооруженных только собственными кулаками и палками, видели причину всех своих бед в иностранцах и буквально разрушительным смерчем прошлись по станциям КВЖД, иностранным посольствам и торговым фирмам. Движение было жестоко подавлено, но память о нем долго не могла улечься и в народе, и среди служащих этой железной дороги.
Потом потянулись маньчжурские сопки, покрытые заснеженными лесами, опустевшие к зиме поля с колкой стерней гаоляна и чумизы. Вспомнился и навязчиво зазвучал в сознании вальс «На сопках Маньчжурии». И постепенно, чем больше менялась местность за окнами вагона, тем больше мысли Василия обращались к предстоящим харбинским встречам, тем реже мерещился на скамейке напротив смутный силуэт жены.
Перед самым Харбином опять сменилась на русскую поездная бригада, и вместо зеленого китайского принесли черный байховый чай с лимоном…
Зимний Харбин показался неуютным: замерзшая Сунгари с дымящимися на морозе полыньями во льду; нарядный центр и рано темнеющие, плохо освещенные на окраинах улицы почти без деревьев и кустарников. Город, где странная смесь русских изб, обшитых тесом, и китайских фанз, совершенно российских трактиров и западных казино. Где-то в центре, застроенном в так называемом «колониальном стиле», подавал голос медный колокол русского Свято-Покровского православного храма, а рядом, на боковых улочках, позванивали колокольчиками буддийские кумирни.
Странной была и уличная толпа: русские, по большей части в купеческих чуйках и картузах; дамы, одетые по моде конца прошлого века; бывшие военные в фуражках с кокардами и без; маньчжуры в лохматых папахах на маленьких мохнатых лошадках и китайцы в неизменных синих стеганых халатах.
Однако в эту пору выходцы из России составляли большую часть двухсоттысячного населения города. Василий пристально всматривался в эту смесь одежд, обычаев и нравов, вопреки доводам рассудка надеясь: а что если Анна все же здесь, в Харбине, и они случайно столкнутся в толпе…
Между русскими и китайцами не существовало в Харбине никаких искусственных перегородок: люди общались на работе, в одних и тех же школах учили детей, где изучались одновременно оба языка – русский и китайский. Правда, несколько иначе было в привилегированных частных гимназиях.
Русская колония жила зажиточнее благодаря КВЖД, которая взяла на себя поток грузов с Дальнего Востока в Европу. В Харбине были русский симфонический оркестр и русский оперный театр.
Харбин процветал, и вместе с тем далеко не всем доставались равные доли этого процветания, касалось ли это русской колонии или китайских кварталов, в которые постепенно превращались окрестные деревни.
Надо сказать, вовсе не исключено, что в это время, в этой разношерстой толпе на харбинских улицах мимо Василия не раз проходил мальчишка, которого он когда-то безуспешно разыскивал еще во Владивостоке: ведь Мурашовы и Ощепков были в Харбине в одно и то же время. Но, видно, и в этот раз не судьба им была встретиться…
А Коле Мурашову не пришлось по душе его новое место обитания.
Мне не понравилась Маньчжурия – пыльные ветры весной, жара летом и бесснежные ледяные зимы.
Наша семья заняла половину одноэтажного дома на окраине. Его окна выходили в палисадник с сиренью и акациями, а крыльцо – на просторный двор, заросший травой. Дом стоял в тихом переулке, по которому никто не ездил.
Я тосковал по Владивостоку, который изучил вдоль и поперек за время своего бродяжничества. Мне не хватало порта, океанской бухты, морских влажных ветров.
Доктор и здесь позаботился о моем ученье, но казенная городская школа, работавшая по канонам дореволюционной гимназии, тоже сразу не понравилась мне, хотя и пришлось по душе, что мы учились здесь вместе с китайскими ребятами (даже школьные обеды для нас готовили из русских и китайских блюд). Но после всего мною пережитого я долгое время оставался замкнутым подростком и не заводил ни русских, ни китайских друзей.
Считалось, что я вырос, и никто не мешал мне бродить по городу, но даже нарядный центр Харбина с его Свято-Покровским собором, вывесками институтов, банков, газет, казино и отелей после Владивостока показался мне чужим и неинтересным.
Поэтому большую часть свободного времени я проводил во дворе нашего дома, перечитывая немногие подаренные мне на прощанье отцом Алексием книги. Обычно я устраивался с книгой на старых шпалах, которые служили нам дровами. Иногда меня сгонял с них старый китаец, который был нанят, чтобы по мере надобности пилить эти шпалы, колоть их и укладывать в поленницу под тростниковым навесом. Впрочем, сгонял – это не совсем точное выражение: обычно он подходил ко мне неслышными скользящими шагами и слегка дотрагивался маленькой коричневой ладонью до моего плеча.
Первые дни я просто рассеянно наблюдал за его работой, но однажды в это время во дворе случился доктор. Он весело перемолвился со стариком парой китайских фраз, притащил из дома еще одну пилу, потом отобрал у китайца топор, и я сам не заметил, как тоже оказался вовлеченным в ловкую, спорую работу.
Таская дрова к поленнице, которую мне поручили укладывать, я дорос до мысли, что мне давно надо было помочь старику, вместо того чтобы изображать из себя барина с книжкой. А после того как сложенная мною поленница благополучно развалилась, я понял и еще одну истину: каким бы простым ни казалось дело, всегда не мешает сначала ему подучиться.
С того дня я при малейшей возможности старался подключиться к той работе, которой занимался старик. А он, оказывается, не только заготавливал дрова, но и находил себе во дворе другие мелкие дела: убирал мусор, канавками отводил из луж дождевую воду, чинил изгородь в палисаднике и проржавевшую крышу, подстригал кусты. И все это за несколько гоби – расхожих маньчжурских монет.
Я и сам не заметил, как научился от него десятку-другому китайских слов и выражений. Самые непонятные растолковывал мне доктор. Я узнал, что китайца зовут Чанг – во всяком случае, он хотел, чтобы к нему так обращались.
Мы с Чангом потихоньку начали объясняться – частью по-русски, частью по-китайски, частью просто на пальцах, – и я узнал, что доктор пользуется у старика большим уважением не только потому, что он врач, но и потому, что он военный – «воин», как выразился Чанг. Часть этого уважения переносилась и на меня – «сына воина».
Однажды после того, как мы с Чангом особенно долго возились внаклонку, перекладывая поленницу, намоченную дождем из-за прохудившегося навеса, Чанг, распрямившись, занялся какими-то странными упражнениями: он плавно двигал руками, словно что-то поправляя в своей одежде, затем следовал медленный поворот тела – и вот уже плавно скользят ноги, обутые в мягкую удобную обувь… Но вот какое-то неуловимое для глаз молниеносное движение, и Чанг снова стоит неподвижно, но уже в другой позе. И снова начинается волна плавных, скользящих движений…
– Тайцзицюань! – кратко пояснил Чанг в ответ на все мои вопросы.
После долгих разъяснений я наконец понял, что так называется один из комплексов дыхательных упражнений китайской гимнастики ушу. Он основан на сочетании противоположных начал: твердости и мягкости, силы и слабости, скорости и заторможенности. «Тайцзицюань, – объяснил Чанг, – требует, чтобы до и после максимально быстрых движений выполнялись до предела замедленные. Чтобы упражнения действительно успокоили нервную систему и помогли слаженно работать всем частям тела, нужно, чтобы во время занятий было спокойное сердце и сосредоточенный ум».
Чанг сказал, что мне, сыну воина, надо обязательно знать тайцзицюань, ведь эти упражнения описал генерал Ци еще в шестнадцатом веке в своем труде «Новая книга о службе и дисциплине». В ней речь шла о системе атлетической и духовной подготовки воинов, которую создал этот выдающийся для своего времени китайский военачальник из провинции Шаньдун.
Доктор, при котором шел этот разговор, помогал переводить и согласно кивал, как бы подтверждая каждое слово Чанга, но я сильно подозревал, что он, как и я, в то время впервые слышал и о генерале Ци, и о его гимнастике. Однако он согласился, чтобы я под руководством Чанга освоил хотя бы начальные упражнения тайцзицюань. Он поощрял все, что относилось к физической закалке, и не прочь был и сам позаниматься вместе со мной и Чангом.
Я заметил, что и в самом деле после возни с дровами или после другой напряженной физической работы упражнения Чанга как рукой снимают усталость, ломоту в пояснице. Да и после долгого сидения с книгой эта гимнастика быстро разминала все мое тело, возвращая меня к действительности.
Следует, однако, заметить, что далеко не все относились так, как мы с доктором, к упражнениям Чанга. Взять хотя бы Леонтьевну.
Надо пояснить, что вскоре после приезда в Харбин обнаружилось, что не только отцу, но и маме приходится допоздна задерживаться на работе, с нуля налаживая медицинскую службу КВЖД. На домашние дела совсем не оставалось времени, тем более что жили мы теперь не при госпитале, и время еще отбирала дорога домой и из дому.
Так у нас появилась помощница, которую в прежние времена, вероятно, называли бы «приходящей прислугой за все». Это была грузная, но очень расторопная немолодая женщина, которую вскоре все в доме стали называть Леонтьевной.
Леонтьевна, в сущности, стала нашей домоправительницей – в отсутствие родителей она убирала в доме, занималась мелкими постирушками и починкой одежды, ходила на рынок и готовила еду. Заодно, уже «не по службе, а по душе», она взяла под свой присмотр и меня: заботилась о том, чтобы я был как следует одет и вымыт, вовремя накормлен и, как она выражалась, «не зачитывался».
Доктор, правда, поначалу отнесся к появлению Леонтьевны настороженно и предупредил маму, чтобы она не вела при старухе никаких служебных разговоров: кто его знает, не подослана ли она к нам – публика тут, в Харбине, разная. Осторожность не помешает, мы все-таки за границей.
Но потом, хотя это правило и продолжало неукоснительно соблюдаться, доктора примирили с присутствием Леонтьевны ее опрятность, старательность, а главное – вкусные борщи и разные шанежки к ним. К тому же Леонтьевна проявила полное отсутствие интереса к служебным делам родителей.
Правда, время от времени она просила у мамы каких-нибудь порошков или таблеток то «от головы», то от ломоты в спине.
Так вот эта Леонтьевна и приняла с большим неодобрением и гимнастику Чанга, и наше с доктором увлечение этими упражнениями.
– Чегой-то это ваш китаец тут во дворе дергается, да и вы с ним заодно? – однажды подозрительно спросила она у меня. – Ишь, как шаман какой – злых духов, поди, вызывает! Нам и батюшка в церкви сказывал, что ушу это ихнее неспроста: это, мол, китайцы так своим богам молятся. А тебе-то с Василием Петровичем это почто? Вы ведь, чай, душеньки крещеные.
Когда я за ужином пересказал родителям этот разговор, мама задумчиво заметила:
Поделиться книгой: