Помоги проекту - поделись книгой:
– А такое, конь каурый, – заорал Ромась, – что я у этого поручика лично в двадцать первом году гнедую кобылу свел! Вместе с седлом и серебряной наборной уздечкой. Беляк он, вот что!
– Тише, Ромась, – произнес за моим плечом ровный мамин голос. – Он прежде всего раненый.
– Ну да, – возмутился Ромась. – Вы вместе с Василием Петровичем, конь каурый, любой раненой гадюке хвост станете перевязывать и хребет перешибленный ей вправлять. А сколько он, наверное, нашего брата за эти годы уложил! И еще неизвестно, где он эту последнюю пулю схлопотал.
– Вы, Ромась, лично видели, как он кого-то убил? – спокойно спросил подошедший доктор. – Надя, пойди сделай раненому укол промедола. А даже если и доводилось ему в кого-то стрелять, то ведь и вам, Ромась, наверное, не раз приходилось использовать вашу винтовку по назначению? Раненого надо вылечить, а судить его не нам и не здесь.
Принеся наконец в приемный покой воду, я услышал, как доктор говорит маме:
– Знаешь, Надя, в общие палаты его, пожалуй, нельзя. Боюсь, что не только Ромась сразу разберется, что перед ним за птица. И в бреду он неизвестно чего может наговорить. Ума не приложу, куда бы его пристроить?
Мама затруднилась с ответом, и я подсказал ей:
– А если к отцу Алексию?
– Это ты, пожалуй, неплохо придумал, Николка, – обрадовался доктор. – Схожу-ка я к нему, потолкую.
Когда сгустились сумерки, раненого переправили в дом отца Алексия. Как ни странно, в этой операции отцу старательно помогал Ромась. Он чуть не на руках нес полубесчувственного юношу. Видимо, заметив недоумение в моих глазах, он небрежно бросил мне на обратном пути в своей обычной шутливой манере:
– Крещеные люди лежачего не бьют, конь каурый. А того коня, что я тогда у этого раззявы увел, я ему… прощаю. Вместе с уздечкой.
Однако с устройством поручика наши тревоги не улеглись.
– Боюсь я, Надя, не подставляем ли мы под удар батюшку, – раздумчиво сказал маме доктор, когда они возвратились домой. – Его и так только преклонный возраст спасает пока от чекистского любопытства. В наше время сан священника – не защита, а скорее наоборот. Но, знаешь, он сам так горячо меня уверял, что раненому в его доме будет удобно и покойно…
– А я боюсь, – заметила мама, – не победили бы в Ромасе классовая ненависть и бдительность… И, кстати, еще: а ты и впрямь уверен, что этот милый раненый юноша никого не вешал в партизанских деревнях? И где это он напоролся на пулю в наши относительно мирные времена?
– В Ромасе я уверен, – возразил отец. – Он скорее мог бы пристрелить юнца на месте, но раз уж этого не сделал, то доносить никуда не пойдет, тем более на нас. Что касается юноши, то, как ты сама могла заметить во время осмотра, он не кокаинист и не морфинист. На алкоголика тоже не похож. Ромась говорит, что он не контр разведчик. С чего бы нормальному человеку заделаться вешателем? Скорее всего, выпал птенец из какого-то разоренного гнезда и понесло его войной до самого Тихого океана…
Насчет его ранения, – продолжал доктор, – я бы не преувеличивал мирность наших времен, мало ли что могло случиться… А вот чем он дальше будет дышать – это вопрос: настроен ли мстить за разорение или все-таки примет существующую реальность? Разберемся, когда чуть окрепнет и заговорит.
– А не сбежит он, чуть окрепнет?
– С его-то ногой? Скажи спасибо, что ампутировать не пришлось. И так не было бы осложнений… Схожу-ка я взгляну еще раз.
Отец ушел. Меня отправили спать, но я долго еще вертелся в постели, пытаясь совместить правоту Ромася с правдой моих родителей. И, как всегда в таких случаях, кроткое лицо отца Алексия представилось мне, зазвучал его спокойный, ласковый голос: «К милосердию и прощению призывает нас, Николушка, Господь, никогда не забывай об этом». С этой мыслью я и заснул.
Юный поручик долго оправлялся от своего ранения, об обстоятельствах которого так и не рассказал толком. А в остальном, как выразился доктор, тянул ту же песню, что и все остальные «бывшие»: погибла Россия, разорили ее большевики, потеряно все, кроме чести…
– Он так и не понял, почему мы его выхаживаем, – добавил доктор. – И, по-моему, со дня на день ждет, что мы сдадим его чекистам. Впрочем, отцу Алексию он, кажется, доверяет…
Как-то, зайдя к нам, отец Алексий рассказал, что в то время, как доктор лечил ногу раненого, он счел не менее важным уврачевать его душу, и как только оставила больного лихорадка, начал потихоньку беседовать с ним долгими темными вечерами… О содержании этих бесед батюшка, естественно, не рассказывал, но я подозреваю, что он больше нас всех знал и о прошлом поручика, и об обстоятельствах его ранения.
– Я пытался убедить его, что Господь учил нас молиться за врагов наших: да оставят их гнев и заблуждения, да очнутся они от своего душевного ослепления… И мне кажется, что в чем-то я все-таки преуспел, – заключил отец Алексий. – Я напомнил ему, что, читая молитву «Отче наш», мы сами просим у Господа: «…Остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим». То есть получается: если я прощаю, то и меня прости. Каждый из нас имеет перед собою эти две чаши – прощения и непрощения. Выбор за нами. Кто же нам мешает простить наших обидчиков и тоже получить милость Божию и прощение Божие?
Но в голове у него каша невероятная, – продолжал священник. – Он, например, твердо убежден, что жиды и большевики – это одно и то же. Пришлось напомнить ему, что, создавая человека по образу своему и подобию, Творец не заложил ему никакой национальности или классового положения. А все человечество пошло от колена Адамова… все перед Господом равны. Кстати, вы ведь знаете, что у него есть оружие – револьвер? И он категорически отказывается с ним расставаться.
– Мне, батюшка, это напоминает лозунги Великой французской революции: «Когда Адам пахал, а Ева пряла, кто тогда был аристократом?» – засмеялся доктор. – Вот уж не думал, что вы здесь сходитесь с социалистами-утопистами. А что у поручика «манлихер», мне известно.
– У нас с вами, Василий Петрович, заложены в памяти разные вещи, – мягко усмехнулся отец Алексий. – Я, собственно, имел в виду слова апостола Павла, что во Христе все равны: «Несть ни скифа, ни варвара, ни эллина, ни иудея…»
– Что же будет с этим юношей дальше? – спросила мама.
– Задай вопрос полегче, – пожал плечами отец. – Доложить о нем по службе – значит почти наверняка подвести его под расстрел: народ еще не остыл. Прятать его все время мы не сможем, да и вряд ли это согласуется с нашими убеждениями. Человек он взрослый, офицер. Если честь действительно осталась, сам будет выбирать свою дальнейшую судьбу.
И поручик выбрал – в разгар весны, когда его рана почти совсем поджила, он попрощался с отцом Алексием, поцеловал руку маме, случившейся на ту пору в доме священника, попросил передать низкий поклон доктору и ушел, опираясь на самодельную палку и неопределенно заявив, что попытается пробраться в Харбин.
Мама сказала, что, глядя вслед его ковыляющей фигуре, она испытала сложное чувство жалости и облегчения от того, что этот человек навсегда бесследно исчезает из нашей жизни.
Знала бы она, что совершенно не права: и встретиться нам с бывшим поручиком еще доведется, и след его появления в нашей жизни будет таков (не по его, впрочем, вине), что лучше бы ему тогда, в предвесеннюю оттепель во Владивостоке, совсем не появляться в нашем госпитале…
Вскоре после того, как гость отца Алексия покинул его гостеприимный кров, произошел странный случай, который, впрочем, и доктор, и мама решительно отказывались связывать с уходом поручика: кто-то из-за забора госпиталя стрелял в Ромася. Однако расследование установило, что пуля была выпущена из «манлихера», а следы за забором принадлежали хромому человеку с палкой…
И все же и я не хотел верить, что поручик так подло отплатил Ромасю за то, что тот, в сущности, помог сохранить ему жизнь.
Как отнесся к происшедшему сам Ромась, я так и не узнал: он сначала лежал в палате, отвернувшись к стене, и ни с кем не разговаривал, а едва оправившись, снова вернулся к лошадям и, вообще говоря, теперь больше общался с ними, чем с окружающими. Впрочем, доктор и сам как будто избегал Ромася после этого случая и как-то признался маме, что почему-то чувствует себя перед ним виноватым.
– Ну конечно, конечно: надо было сдать раненого беляка в Чека! – саркастически заявила мама, и доктор больше не разговаривал с нею об этом.
Несмотря на все эти события, жизнь продолжалась своим чередом – весна перешла в зеленое, ветреное и дождливое приморское лето. В середине июня 1924 года было заключено советско-китайское соглашение о КВЖД (Китайско-Восточной железной дороге) – она переходила в совместное русско-китайское управление, обслуживание и пользование. Один из управленческих центров КВЖД находился в Харбине, и туда перевели доктора для организации медицинского обслуживания советских железнодорожников.
– Нищему собраться – только подпоясаться, – повторил доктор любимое присловье Ромася. Мы попрощались с Цыганом и со всей госпитальной командой, я перецеловал в морды всех лошадей, и мы двинулись в неведомый Харбин.
В отличие от своих добросердечных героев, я, автор, был почти уверен, что в веселого человека, любимым присловьем которого была присказка «конь каурый», стрелял именно ослепленный своей ненавистью поручик. Выходит, Ромась был прав, когда упрекал доктора и его жену в отсутствии «классового чутья»? Но я ловил себя на том, что доктор много потерял бы в моих глазах (да, наверное, и во мнении своего приемного сына), если бы действительно доложил о своем необычном пациенте в Чека.
Но ведь и сам Ромась в конце концов сумел однажды увидеть в «беляке» просто раненого, мучающегося от боли и жара мальчишку? И получил в ответ на доброе движение своего сердца пулю… Неужели и он впоследствии жалел о своем добром поступке?
Не думаю, что дело здесь в «хорошем» красном и «плохом» белом. Жизнь знала и обратные случаи. Иначе и не могло быть в войне, во время которой, словно по библейскому пророчеству, брат пошел на брата.
А если посмотреть шире, то ведь и не только в обстановке Гражданской войны дело: и тогда, и сейчас жизнь с завидным постоянством ставит людей в ситуации, описанные в Библии, и, хотя человечеству, казалось бы, уже дана подсказка, какое решение было бы верным, люди с не меньшим «постоянством» чаще всего выбирают неверный путь.
В самом деле, разве не сталкивался каждый из нас с ситуацией, когда на сделанное нами добро отвечали не просто неблагодарностью, а злом, предательством? И больше, чем обида, было тогда недоумение: почему так? За что?
– Наверное, это одно из самых сложных для человека движений души – простить нанесенное тебе зло, – сказал в ответ на мое недоумение владыка Кирилл. – Вы ведь, конечно, помните, в Евангелии от Матфея есть такое место, где апостол Петр вопрошает: «Господи! Сколько раз прощать брату моему, согрешающему против меня? До семи ли раз?»
Иисус говорит ему: «Не говорю тебе до семи, но до седмижды семидесяти раз».
И приводит ему притчу о некоем царе, который захотел сосчитаться с рабами своими. И привели к нему того, кто был должен ему очень большую сумму, но не имел чем заплатить и стал умолять об отсрочке. Тогда государь отпустил его и простил ему долг. Но выйдя от царя, прощенный должник встретил одного из своих товарищей, который был ему должен гораздо меньшие деньги, и в ответ на его просьбы об отсрочке разгневался и посадил его в темницу. Узнав об этом, государь отменил свое решение и потребовал взыскать со злого раба весь его долг.
Иисус заключает эту притчу такими словами: «Так и Отец Мой небесный поступит с вами, если не простит каждый из вас от сердца своего брату своему согрешений его».
– Да, – возразил я, – но в обыденной жизни человека, ответившего добром на причиненное ему зло, чаще всего сочтут в лучшем случае незлобивым простаком…
– А вот тут и надлежит решить, что для вас важнее: преходящее людское мнение или спасение души – причем не только вашей собственной, но и того, кто причинил вам зло. Ибо сказано в Послании апостола Павла к римлянам: «Итак, если враг твой голоден, накорми его; если жаждет, напой его, ибо, делая сие, ты соберешь ему на голову горящие уголья». О чем здесь речь? Да о тех муках совести, которая должна пробудиться у сотворившего зло. И далее там же сказано: «Не будь побежден злом, но побеждай зло добром».
– Да, владыка, но ведь не всегда пробуждается доброе в душе, которою овладела злоба: вот и в нашем повествовании поручик все-таки стреляет в одного из своих спасителей… И ведь наверняка поручик, стреляя в Ромася, мстил не только за свою личную обиду (вряд ли он вспомнил ту украденную у него лошадь) – он видел в этом цыгане большевика, врага Родины. Это было покушение на политическое убийство, как мы бы сейчас сказали – теракт. И я не уверен, что при случае Ромась не ответил бы тем же.
– Возможно. И снова замкнулось бы кольцо зла. Еще раз напомню вам слова апостола Павла: «Не мстите за себя, возлюбленные, но дайте место гневу Божию. Ибо написано: „Мне отмщение, Я воздам, говорит Господь“». Даже когда террорист выступает в защиту своей правды, убийство не может быть благодетельным: это деяние насилия, попытка сотворить правду неправдою, лично решить то, что доступно одному Богу. Речь не идет о суровом воинском долге, о защите Родины с оружием в руках или об убийстве по закону: о праве на смертную казнь. Это другие вопросы. Убийство по идеологическим соображениям неприемлемо уже потому, что делает невозможным диалог сторон, а ведь такой диалог возможен даже во время военного конфликта.
Прав, конечно, прав был владыка, но мое повествование шло по своим законам, их диктовала логика времени: оно вмешивалось в судьбы героев, ставило их перед крутыми поворотами, порой заводило в тупик, и мне оставалось только пытаться осмысливать происходящее, удивляться совпадениям, улавливать закономерности характеров и поступков.
Жизненные перемены коснулись и человека, носившего для посвященных странные прозвища «Японец» и «Монах».
Прежде всего произошли перемены там, куда «Монах» посылал свои донесения: Пятая армия была реорганизована и перешла в состав СибВО (Сибирского военного округа). Теперь на разведотдел этого округа возлагалась работа с агентурой, работающей по Японии и Китаю. Между Ощепковым и разведывательным отделом штаба Сибирского военного округа был заключен контракт о разведывательной деятельности. За ним сохранились прежние псевдонимы, и ему был присвоен регистрационный номер 1\1043, под которым и стали идти отныне все его отчетные документы.
Новое начальство, видимо, попыталось взглянуть на возможности агента 1\1043 масштабнее: ему предложили развернуть свою деятельность и на Южном Сахалине, на что Василий в очередной докладной записке сообщил, что его связи и род его коммерческих занятий позволяют вести работу и в Японии.
После некоторой паузы, во время которой, видимо, шли не только обдумывание предложения, но и проверка агента, был выработан маршрут, согласно которому Василию предстояло отправиться в Шанхай за очередным кассовым немецким фильмом, а оттуда – в Страну восходящего солнца, в Кобе – портовый город на южном побережье острова Хонсю, который в то время был центром кинематографической деятельности в Японии. Здесь официально господин Ощепков должен был вести переговоры о возможности проката приобретенного им фильма в японских кинотеатрах.
Маршрут этот не был произвольным: в двадцатых годах Шанхай стал центром деятельности советской разведки. И это неслучайно – более благоприятной, чем шанхайская, обстановки трудно было найти в каком-либо другом районе Китая: шанхайский порт являлся морскими воротам для всей северной и центральной части Срединной империи; здесь же располагались наиболее крупные китайские и зарубежные банки, деятельность которых многое могла рассказать о процессах, происходящих в стране.
Кроме того, город сосредоточил четверть всех китайских предприятий тяжелой и четыре пятых – легкой промышленности. Там были заняты и иностранные рабочие и специалисты. Иностранцы селились в городе своими национальными колониями, и занятые ими кварталы пользовались правом экстерриториальности, то есть не подчинялись местному законодательству. Все это создавало благоприятную почву для работы разведки.
Ехать Ощепкову предстояло через Харбин, где также должна была состояться встреча с нелегально действующим там резидентом, кадровым разведчиком ГРУ Владимиром Нейманом, работающим под псевдонимом «Никольский».
В эту поездку (с согласия Центра) Василий взял с собою жену. И дело было не только в том, что коммерсант, путешествующий с женой, привлекал к себе меньше постороннего внимания. Анна после смерти матери как-то сникла и, казалось, потеряла интерес к жизни. Она и дом-то теперь вела кое-как, стараясь ограничиться только необходимыми повседневными хлопотами по хозяйству. «Словно душу из нее вынули», – жаловался Василий тестю. Он думал, что поездка отвлечет жену от мрачных мыслей, а новые впечатления помогут ей справиться с подавленным настроением.
Поздней осенью 1924 года Ощепковы тронулись в путь, оставив свой дом и сахалинский бизнес на попечение Колыванова. Задержался в этом году обычно ранний ледостав, и Ощепковы успели на один из последних рейсов парохода Доброфлота.
В кармане у Василия был японский паспорт, полученный благодаря связям от Сахалинского жандармского управления. Свидетельство, выданное этим же управлением, удостоверяло, что господин Ощепков действительно является кинематографистом и политически благонадежен.
В багаже Анны, в одном из ее чемоданов, бережно переложенное платьями, лежало колывановское «наследство»: книга в кожаном потрескавшемся переплете и две почерневшие дощечки с непонятными письменами и чуть уловимым ароматом сандалового дерева.
– Зачем? – удивился Василий, увидев, как жена укладывает эти вещи в свой чемодан.
– Так ведь завещано было хранить, а как мы это делать будем, если уезжаем? – простодушно удивилась Анна.
С этим было трудно не согласиться.
Ехать пришлось сложным маршрутом: пароходы Доброфлота могли довезти только до материка, а японские чаще всего шли с Сахалина без захода в Шанхай.
– Плывите во Владивосток, а оттуда придется по КВЖД до Харбина – из Владивостока в Шанхай морем ближе, да придется, и может быть, долго, ждать иностранного торгового судна, и еще захочет ли оно взять пассажиров, – рассудил ушлый в торговых маршрутах Колыванов. – Русские-то нынче в Китай, поди, почти не плавают. А из Харбина до Шанхая есть прямая китайская «железка». Словом, надолго мы с тобой расстаемся, дочка.
Старый рыботорговец еще не знал, насколько верной окажется его последняя фраза.
Уже само путешествие на материк было для Анны целым событием, а во Владивостоке у нее и вовсе разбежались глаза, закружилась голова от многолюдья, от звона не виданных ею прежде трамваев, от непривычного мелькания вывесок и от многоэтажности домов.
Однако надо отдать должное характеру и семейному воспитанию Анны – Василий с удовольствием заметил, что в новой обстановке жена вовсе не выглядела растерянной провинциалкой: только чуть крепче обычного сжатые губы говорили о том, как непросто ей сохранять прежнюю спокойную невозмутимость.
Ему предстояло обсудить свои дальнейшие действия и маршрут, получить подробные инструкции и явки. И он обрадовался, узнав, что местом встречи с человеком из разведотдела назначается все та же фотография на Полтавской: ничего не было более естественным, чем человеку навестить свою собственность. (Да, благодаря НЭПу Василий все еще оставался владельцем этой частной фотографии. А вот совладельцем у него теперь был другой товарищ – Петра Ивановича Кузнецова партия отозвала на иную ответственную работу, памятуя о его многолетнем опыте нелегала.)
Нечего и говорить, несмотря на «угар НЭПа», как принято было тогда выражаться, фотосалон на Полтавской несколько поутратил прежний шик. С вывески исчезло фирменное упоминание о «бр. Кузнецовых». Да и клиентура стала намного проще. Когда-то дорогая аппаратура теперь явно устарела, даже по сравнению с той, которой Василий пользовался в своей домашней сахалинской фотолаборатории. Он намерился было обновить ее, пользуясь своим приездом, но ему намекнули, что вкладывать сейчас деньги в частную собственность, пожалуй, уже не стоит: сам Ильич когда-то говорил, что НЭП – дело временное…
Маршрут через Харбин был вполне одобрен, более того, предполагалось, что резидент в Харбине, находящийся под прикрытием КВЖД, сможет подробнее познакомить Василия с обстановкой в Китае и подсказать особенности работы с тамошними бизнесменами.
Теперь, в ожидании, когда им доставят билеты на Харбин, Ощепковы могли посвятить время осмотру города. Василий показал Анне гостиницу, в которой когда-то жил и где теперь размещалось какое-то советское учреждение; здание бывшего японского Управления военно-полевых сообщений, где он был переводчиком; спортивный зал, где начинал работать тренером по экзотической борьбе дзюу-до.
Он наведался в свой спортивный зал и без жены, посмотрел на тренировки, которые вели его бывшие ученики, теперь уже сами ставшие тренерами, и с удовольствием отметил, как они возмужали и набрались опыта. Наконец, не утерпев, и сам попросился на татами и, в свою очередь, убедился, что если и не сильно прибавил пока в мастерстве за время сахалинского обитания, то и не убавил – спасибо и Мицури, и мальчишкам, что заставляли его быть всегда на высоте.
Заметил он и то, что, останься он во Владивостоке, наверное, сумел бы взять от занятий здесь больше, чем они, приходившие в этот зал каждый день. Впрочем, в этом, как он назвал про себя, застое они были не виноваты: просто их не мучила, как его, страсть к поиску нового – они все шлифовали, добиваясь совершенства, уже усвоенные навыки. Так, собственно, учили в Кодокане, так, наверное, учил их и он. Только ему самому теперь этого было мало.
Василий с любопытством присматривался к новым молодым парням, которые приходили теперь на занятия. Один из них особенно обратил на себя его внимание, и он спросил, как зовут этого смуглого гибкого юношу, который во время тренировок, и особенно во время схваток с сильным противником, всегда пытается применить какие-то необычные приемы, видимо, известные ему еще до прихода в спортзал, может быть, с детства.
– Зовут его Эргаш, – сказал Василию тренер. – Он таджик. Служит здесь, в нашем гарнизоне, а до этого партизанил в тайге. Знает пару каких-то своих приемов, говорит, что у них так испокон века борются. Да вы потолкуйте с ним, Василий Сергеевич: может, и расскажет что интересное.
На оклик тренера Эргаш подошел быстро и сразу понравился Василию еще больше – белозубой улыбкой и живым, умным взглядом миндалевидных черных глаз. Он охотно вызвался рассказать о таджикской борьбе.
– Написанных правил у нас нет, – объяснил он. – Но устные передаются из поколения в поколение. По весу мы борцов не делим. Победителем из схватки выходит тот, кто положит противника на спину: падение на живот поражением не считается. На состязания приезжает молодежь по 15–20 человек от каждого кишлака. Рассаживаемся в круг, каждый с борцами своего кишлака.
Первую пару выводит в круг судья-аксакал – и начинается схватка. Обычно у каждого борца есть свои два-три заветных приема, а всего таких приемов в нашей борьбе с десяток. Когда на кругу остается победитель, то из кишлака побежденного на круг выходит новый борец. А победитель борется до тех пор, пока его не победят.
– А как одеты борцы, есть ли какой-нибудь подстил в кругу? – интересовался подробностями Василий.
– Борются прямо на траве, а одеты в халаты с матерчатым поясом. И еще – борцы выходят на круг босиком. Зато, скажем, делать руками захваты ниже пояса нельзя, а ногами можно. Есть и свои тонкости при определении победы или поражения. Например, есть такой бросок лежа, при котором перекат борца на спину не считается его поражением.
– И какие же приемы самые распространенные в вашей борьбе? – с интересом расспрашивал Эргаша Василий.
– У нас в борьбе много приемов. Например, один и тот же бросок можно делать с разными захватами. Вот, скажем, бросок через бедро с захватом туловища и с захватом головы; бросок через спину одной и двумя руками. Главное – это выполнить правильно подворот, а сам захват не так уж и важен. А еще есть у нас бросок, когда тот, кто бросает, сам падает на спину и кидает противника через голову с упором стопой или голенью в живот. Многие используют туркменский и узбекский взаимные обхваты. Я слышал еще о приеме известного нашего борца Тендали, который носит его имя. Но этот борец носит свой прием в секрете и применяет его только он сам.
Конечно, не обошлось без демонстрации приемов народной таджикской борьбы: Эргаш и Василий долго не покидали татами, к большому удовольствию всех собравшихся.
В горячем душе, подставляя размявшееся тело под тугие струи воды, Василий мысленно снова прорабатывал то, что показывал таджик, собираясь зарисовать и записать приемы его народной борьбы. «Здесь должны быть обязательно три фазы, – размышлял он. – Исходное положение; проведение самого приема; способы защиты от него».
Занятый мыслями о любимом деле, он все же уговорил себя не проводить все свободное время в спортзале. Несмотря на неуверенные протесты Анны, он повел ее ужинать в «Шато-де-Флер» и еще раз убедился, что и этого заведения коснулись перемены. Во всяком случае, хотя здесь и наигрывал что-то небольшой эстрадный оркестр, меню явно стало намного беднее. Старый официант узнал Василия и, нагнувшись, шепотом предложил шампанского и икорки. Икра оказалась, однако, спрятанной внутрь двухслойного бутерброда, а шампанское принесли уже открытым и не охлажденным в бутылке с наклейкой «Лимонад».
Окончательно осмелев после посещения этого, как ей казалось, дорогого и шикарного ресторана, Анна попросила как-нибудь показать ей ту «ужасную Мильонку», о которой вскользь упоминал муж, рассказывая о своем владивостокском житье.
Василий ответил, что теперь там вряд ли сохранилась былая экзотика, теперь это скорее улица мелких торговцев, чаще всего корейцев и китайцев. Хотя дурная слава за ней все еще, говорят, сохранилась, только все это сейчас загнано в подполье – и проституция, и наркомания, и приюты для бродяг и людей разных малопочтенных занятий: игроков, карманников и прочих жуликов. Ему не хотелось вести туда жену – какое-то дурное предчувствие останавливало его.
Но Анна так просила, что Василий наконец уступил любопытству жены. Однако он выговорил право сопроводить ее в торговый квартал Мильонки засветло и запретил брать с собой сумочку, документы и более или менее крупные деньги.
Как горько вскоре довелось ему упрекать себя за это согласие, твердить себе, что многое бы отдал, чтобы эта прогулка не состоялась!
Поделиться книгой: