Помоги проекту - поделись книгой:
Я бросился к ней, опустился на колени, и мне показалось, что она не дышит. Ужас охватил меня. Я тер ей виски снегом и со слезами повторял:
– Мама! Ну мамочка же!
Наконец она открыла глаза, тоже полные слез, – то ли от боли, то ли от моих слов – и обхватила меня еще слабыми руками:
– Ну успокойся, родненький… Ну ничего…
Она утешала меня так, будто это я упал и набил себе шишку.
Доктор уложил ее на несколько дней в постель, опасаясь сотрясения мозга, а мне велел присматривать, чтобы она вела себя смирно, и нам обоим доставляло огромное удовольствие, когда я строго окликал ее из соседней комнаты:
– Мама! Ты опять встаешь?! Тебе же нельзя, мама!
По-моему, она пыталась вставать только для того, чтобы еще раз услышать, как я называю ее.
Ромась на конюшне парил горячими сенными компрессами поврежденную ногу Мальчика и ворчал вполголоса, что где жинка замешается, там, конь каурый, завсегда добра не жди.
Я по-прежнему часто бывал в доме отца Алексия, он был все так же ласков и внимателен со мной, и все же какая-то невидимая тонкая стенка как будто образовалась между нами. Теперь мне думается, что старый священник просто потихоньку готовил и себя, и меня к неизбежной и, возможно, близкой разлуке, стараясь, чтобы она принесла нам обоим поменьше боли.
А что же Сахалин? Когда убрался с северной части острова выброшенный туда в апреле 1920 года японский военный десант? Судя по косвенным источникам, это произошло только в конце 1925 года, когда были установлены наши дипломатические отношения с Японией и статус Сахалина вновь был определен согласно Портсмутским соглашениям 1905 года – Северный Сахалин вошел в состав Российской Федерации, а юг острова по-прежнему остался под контролем Японии (до 1945 года). Неладно было и в самих японских оккупационных войсках по всему Дальнему Востоку и на Сахалине. Среди японских солдат вели работу опытные большевистские агитаторы, да и сама окружающая жизнь на многое открывала глаза оккупационному контингенту.
В один из выходных дней в кинотеатре Ощепковых появился Мицури Фуросава и спросил, где хозяин.
– Иены экономишь, Мицури: пришел в бесплатный день, – шуткой встретил его Василий.
Но Мицури даже не улыбнулся. Был он бледен и озабочен.
– Завтра нас отправляют в Японию, Васири-сан, – печально сказал он.
– Так это же хорошо, – удивился Василий. – Отслужил, значит? И жив остался. Увидишь своих близких, снова вернешься к своей работе…
– Ты не понял, Васири-сан, – все так же грустно отозвался Мицури. – Нас срочно высылают в Японию, потому что в казармах нашли большевистскую литературу. Всех поставят на специальный учет как «схвативших красную заразу». А с таких, как я, особый спрос: я ведь капрал. Считается, что я должен был первым обнаружить это и донести. О какой работе дома ты говоришь? Все дороги мне будут закрыты. Хорошо, если не упрячут в тюрьму… Да еще говорят, в нашей префектуре женщины с детьми на руках устроили демонстрацию – требовали возвращения своих мужей, братьев и отцов из России. А в самом Токио была забастовка на заводах и фабриках – тоже требовали прекращения оккупации…
Они оба не знали, что меньше чем через год Мицури придется пережить самое разрушительное из всех бывших до тех пор в Японии землетрясений, во время которого он потеряет всех своих близких. А еще через некоторое время на страну, еще не оправившуюся от разрушений, обрушится экономический кризис: один за другим будут лопаться крупные банки, объявят о банкротстве многие крупные концерны и фирмы. Толпы безработных заполнят улицы крупных городов, среди них окажется и Мицури. Может быть, предчувствуя все это, он и расстраивался…
– Зато ты будешь дома не одинок, и тебе не в чем будет упрекать себя, – пробовал утешить японца Василий. – Ты же не хотел здесь жечь русские партизанские деревни? Ваши женщины тебя поддерживают. Неужели ты окажешься слабее их? Счастливого тебе пути, и мне почему-то кажется, что мы с тобой еще увидимся. Ну… Давай, что ли, одну схватку на прощанье? Посмотрим, кто из нас лучше помнит уроки сэнсэя Сато!
И Василий решительно оттолкнул ногой стул, освобождая место на ковре своего кабинета.
Мицури с заблестевшими глазами сбросил капральский китель, расслабив на поясе тугой солдатский ремень, и разулся.
Дав ему провести удачный захват, Василий очутился на пыльном ворсе ковра: сегодня поражение было ему нужнее победы.
Может быть, Мицури и понял его уловку, но никак не дал этого знать. Они простились, по-русски крепко обнявшись и дружески похлопав друг друга по плечам.
Проводив Мицури, Василий вдруг почувствовал, как недостает ему все это время, проведенное на Сахалине, схваток с настоящими сильными противниками и постоянной, возможной только во время состязаний, результативной работы над собой. Конечно, он старался поддерживать спортивную форму гимнастикой, пробежками, отработкой комплексов ката, схватками с Мицури и своими учениками. Кое-что давали и встречи с партнером в офицерских казармах. Но во всем этом не хватало азарта настоящих спарринг-схваток, соревновательности, воли к победе – того, что и делает борьбу борьбой. И к тому же его противниками не были настоящие профессионалы.
В суете деловых будней некогда было по-настоящему продумать и то, что во время занятий во Владивостокском спортивном обществе показалось ему перспективной идеей, а может быть, и целью всей дальнейшей жизни: создание принципиально нового вида национальной русской борьбы.
Не с кем было даже поделиться этими своими размышлениями: не с тестем же было об этом беседовать – тот вообще считал любую борьбу несолидным баловством, хотя и признавал, что у мужчины может возникнуть своеобразное молодеческое желание поразмяться и силушку показать. Анна, наверное, постаралась бы его понять, но и она относилась к спортивным занятиям Василия скорее как к способу поддержать здоровье, не придавая им особенного значения. А ведь именно тогда, в двадцатых годах, Василий находился в своей лучшей спортивной форме. Какие результаты он мог бы показать в схватке с любым противником!
И все-таки именно в то время он все чаще по вечерам, когда в доме все стихало, доставал начатую еще во Владивостоке заветную тетрадку и рядом с краткими записями на полях появлялись беглые зарисовки: человеческие фигурки в борцовских стойках, в схваченных карандашом мгновениях захватов и бросков…
Лето медленно катилось в осень. На место отведенной на родину части, где служил Мицури, пароход из Японии привез новых солдат. Они, как и прежние, по-хозяйски расхаживали по улицам Александровска, а в выходные дни бесплатно смотрели кино в кинотеатре Василия, к большому негодованию Пелагеи Яковлевны, которая очень расстраивалась из-за неполученной прибыли.
Тесть временами подкалывал Василия тем, что в его рыбном деле таких убытков просто не может быть.
– Ни одной икринки никому не отпущу даром! – хвастался он.
– Зато у вас, бывает, лосось протухает бочками из-за плохого посола, – отбивался Василий. – А мои фильмы лежат себе на полочках и соли не просят.
Теща, Маремьяна Игнатьевна, не участвовала в этих шуточных пикировках: она вообще как-то сторонилась зятя, словно сожалела о своей былой откровенности и боялась, что разговор об этом возобновится.
Анна, видимо, была рада возможности вить свое гнездо и с головой уходила в домашние хлопоты, не особенно посвящая в них мужа. Она равнодушно относилась к любым политическим переменам до тех пор, пока они не затрагивали ее лично, отцовскую семью или мужа.
С приближением зимы Анна по-хозяйски занялась припасами на зиму, старалась вовлечь мужа в свои хлопоты по заготовке солонины, варенья, сушеных грибов. Во дворе дома росли тщательно укрытые навесами от будущих зимних заносов поленницы дров. Анне казалось, что, втягиваясь во все эти домашние заботы, муж становится ближе ей, больше привязывается к дому.
А у Василия было беспокойно на душе. Сердце его чуяло, что там, за проливом, на материке, разворачивались большие, исторические события, лишь отголоски которых доносили приходившие с опозданием газеты. Он жалел, что все это проходит мимо него, что сюда, на остров, доносятся только отголоски большого цунами, которое бушует на материке.
И сердце не обманывало моего героя: судя по хроникам Гражданской войны на Дальнем Востоке, именно в это время произошли как раз те решающее перемены, о которых читатель узнал из предыдущей главы.
Поэтому не удивительно, что зимой 1923 года по льду Татарского пролива на остров пробрался некто «товарищ Леонид» – под этим именем знали начальника агентурной разведки 17-го корпуса Леонида Яковлевича Бурлакова.
Привели товарища Леонида на оккупированный японцами остров обстоятельства чрезвычайные: была утеряна связь с завербованным агентом – боцманом японского броненосца «Ниссин».
После изгнания японцев из Владивостока Разведывательное управление штаба РККА (Рабоче-Крестьянской Красной Армии) принимает самые решительные меры по организации агентурной разведки против Японии.
С этой целью во Владивостоке при разведотделе 17-го стрелкового корпуса создается агентурное отделение, которое и возглавляет Л. Я. Бурлаков.
Завербованный работниками отделения боцман «Ниссина» передавал довольно ценные сведения о военно-морском флоте Страны восходящего солнца, но затем, видимо, попал в круговорот той постоянной сменяемости, которую осторожные японцы сделали правилом для своих оккупационных войск.
Во время этой своей нелегальной «командировки» на Сахалин и вышел товарищ Леонид на владельца маленького русского кинотеатра господина Ощепкова. Впрочем, встреча эта отнюдь не была случайной: разведчик знал, кого и где он должен искать; знал он и на кого сослаться, чтобы его приняли без недоверия.
Однажды поздним зимним вечером в маленький кинотеатр на одной из улочек Александровска пришел ничем не примечательный господин. Он попросил у кассирши билет на последний сеанс, который уже не посещали японские солдаты, возвращавшиеся к тому времени из увольнительных в свои казармы.
Пелагея Яковлевна, которая по его просьбе продала ему билет на последний ряд, хотя зал был полупустым, хоть убей, не смогла бы описать его внешность: ничего запоминающегося, разве что модная в то время на острове лохматая шапка из собачьего меха. Да еще лицо у него было красное, обветренное – видать, долго пробыл на морозе.
Василий, как обычно, пришел к окончанию последнего сеанса, чтобы принять от Пелагеи Яковлевны кассу. Он пересчитал деньги, поблагодарил кассиршу и задержался, уже заперев двери, чтобы повесить на щит возле парадного входа афишку с названием завтрашнего фильма. Василий разглаживал быстро схваченный морозом лист афиши, когда услышал хруст снега за своей спиной и услышал, как его окликают по имени.
– Здравствуйте, Василий Сергеевич, – повторил неизвестный в лохматой собачьей ушанке, надвинутой почти по самые глаза. – Я привез вам привет от Петра Ивановича Кузнецова.
Обычная выдержка, воспитанная еще в Кодокане, и на этот раз не изменила Василию. Он обернулся и спокойно кивнул неожиданному гостю.
Незнакомец вежливо, но решительно отказался посетить вечернее чаепитие в гостеприимном ощепковском доме, и Василий, брякнув связкой ключей, снова отворил только что запертую заднюю дверь кинотеатра и, щелкнув выключателем, пропустил вперед своего позднего посетителя.
Не берусь передавать тот разговор двух разведчиков, но думаю, что вряд ли в разговоре профессионалов были сказаны задушевные слова о любви к Родине и необходимости помочь ей в трудную минуту. Она, эта любовь, была и подразумевалась, но говорилось о другом: о японской угрозе, которая не перестала быть реальной после освобождения Приморья, о стратегической необходимости молодой Стране Советов знать своего возможного противника (а таковым могло стать любое государство из ее окружения).
В тот вечер Василий дал свое согласие сотрудничать с агентурной разведкой 17-го корпуса Красной Армии и, получив псевдонимы «Японец» и «Монах», стал первым советским нелегалом на территории, занятой японскими войсками.
Собеседники присматривались друг к другу: Василий пытался разобраться, с кем ему отныне предстоит работать, а гость с материка старался, насколько это можно с первого знакомства, определить, соответствует ли островитянин тем лестным характеристикам, что получены о нем во Владивостоке, и решить, насколько масштабные дела можно ему здесь поручить. Впрочем, присматривайся не присматривайся, а выбирать, собственно, было не из кого, и для начала речь могла идти не более чем о сборе оперативной информации о численности и передвижениях японских войск на острове, об изменениях в их контингенте.
Договорились, что связь будут держать через доверенных людей с пароходов Доброфлота. Эти суда продолжали сновать между материком и островом, а в зимнюю пору стояли на приколе частью по одну, частью по другую сторону пролива.
Вспомнили о том, что Василий – ученик Петра Ивановича Кузнецова по части фотографии, и решили, что будет очень кстати возобновить это любительское занятие, которое открывает массу возможностей и не вызовет особых подозрений, если фотоаппаратом пользоваться постоянно и в открытую.
Мне кажется, что этот контакт Ощепкова с советской военной разведкой был вполне логическим продолжением его работы во Владивостоке на партизанское подполье, и ему не пришлось испытывать каких-либо сомнений и душевных терзаний, принимая это решение.
С другой стороны, Василий Ощепков был к тому времени вполне устоявшимся человеком – семейным, имеющим свое дело, – чтобы им не двигали юношеский авантюризм и увлечение романтикой разведки.
Он к тому времени достаточно хорошо знал, что это опасная, но черновая и повседневная работа, а всякие происшествия со стрельбой и погонями скорее всего означают не подвиг разведчика, а его провал.
Анна с удивлением заметила, что у ее мужа появилось новое увлечение: он всерьез занялся фотографией. В обширном чулане ощепковского дома была оборудована целая фотолаборатория. Почта доставляла вороха каталогов на различные фотоматериалы. Более того, все чаще Ощепковы выходили на прогулки с фотоаппаратом, и Василий фотографировал свою жену на фоне самых различных пакгаузов, причалов и казарм.
Когда она, не выдержав, вслух удивилась и его новому пристрастию, и странному выбору фона для фотографий, Василий уверенно возразил:
– Ты ничего не понимаешь: во-первых, это очень давнее пристрастие – я, знаешь ли, еще во Владивостоке брал уроки у настоящего профессионального фотографа. Что касается фона, ты только посмотри, как у этой японской казармы божественно ложится на твое лицо светотень!
И Анне оставалось только согласиться: она решительно ничего не понимала в светотени.
Тесть в очередной раз подивился новой причуде зятя, но после того как увидал себя на больших снимках и за прилавком своей лавки, и в амбаре над бочкой с семгой, и на причале с полутораметровым лососем в руках, признал, что фотография – дело стоящее. Опять же, зятю платить за снимки не надо, не то что этому живоглоту – фотографу с Николаевской, что дерет по два целковых за каждую фотографию размером не больше почтовой открытки. Он даже поразмышлял, не открыть ли зятю при кинотеатре еще и фотосалон, но Василий возразил, что у него это увлечение любительское, а за двумя зайцами погонишься – и одного не поймаешь.
И только Маремьяна Игнатьевна наотрез отказалась хоть разок предстать перед объективом, даже для семейного снимка. Даже когда Василий полушутя сказал ей, что самой первой фотографией была, как говорят, Туринская плащаница, на которой запечатлен нерукотворный образ Спаса, она только молча перекрестила воздух вокруг себя, как бы отгоняя нечистого.
Работал Василий в своей фотолаборатории чаще всего по ночам, когда весь дом затихал, и даже Дик, сторожевой пес, забывался чутким сном на своем обычном посту возле самых дверей. Анна, предупрежденная о том, что нельзя входить в комнату, освещенную красным фонарем, наверное, была бы очень удивлена тем, что проделывал ее муж, печатая снимки: из кадра начисто исчезали и она сама, и экзотические сахалинские домики, занесенные снегом, и блестящие фонарики на вывеске казино. Зато на углу казармы с божественной светотенью четко становился виден номер войсковой части; на фоне домиков обнаруживались две заиндевелые лошадки, тащившие от причала пушку; а крупный план высвечивал погон на плече офицера, входящего в казино.
Сами по себе эти детали, может быть, и не очень многого стоили, но дополненные сведениями, добытыми в случайных разговорах с бывшими товарищами по переводческой работе, служили наглядным подтверждением и состава, и передвижений оккупационных войск на острове.
Беспокойные ночи начались у пса Дика: не раз далеко за полночь ему приходилось отзываться глухим рычанием на скрип снега под дверями и негромкий стук в дверной косяк. Давно приученный не беспокоить зря хозяев громким лаем, пес неохотно соглашался с Василием, успокаивавшим его: «Дик, свои!» Мимо Дика пробирался с опаской человек в морской форме. От него пахло морозом, морскими водорослями, рыбой, а иногда и спиртом.
Эти встречи со связными – работниками Доброфлота, чьи пароходы курсировали между островом и материком по соглашению между японцами, а зимой отстаивались у сахалинских причалов, не всегда проходили благополучно. Было порой просто страшно вручать пакеты с секретными сведениями человеку, который еле ворочает языком. Как поручиться, что к нему не прицепятся бдительные японские жандармы? А стоит только его обыскать в полицейском участке…
Опять же, где гарантии, что, получив деньги «за рыск», уже подгулявший морячок пойдет через пролив на материк, а не завернет с ними тут же в ближайший трактир и окончательно не потеряет бдительность, а возможно, и доверенный ему пакет…
А если так и замерзнет пьяным на льду пролива, и найдут его вместе с пакетом, и быстро разберутся, откуда он шел?
Рассерженный Василий в очередном донесении Центру предупреждает, что не будет иметь никакого дела с нетрезвыми доброфлотовцами.
«А где их по нынешним временам найдешь, трезвых? – сокрушался, читая эти грозные предупреждения, товарищ Леонид. – Китайские и корейские спиртоносы-контрабандисты ходят через границу таежными тропами почти беспрепятственно. И хорошо, если только спирт несут… А народишко за годы дальневосточного безвластия вовсе избаловался». Однако соответствующее внушение связным приказал сделать, упирая прежде всего на их собственную безопасность.
Тревоги и неурядицы имеют странное обыкновение ходить, что называется, косяком, как рыбины в путину. Как-то раз Анна, убежав вечерком в родительский дом по каким-то хозяйственным делам, быстро вернулась назад и, не снимая заиндевелой шубейки, встревоженно предупредила:
– Ты уж, Вась, сообрази с ужином без меня. Неладно у нас: мама занемогла. Настене одной не управиться.
Василий быстро собрался и пошел провожать жену. В доме у тестя пахло аптечными лекарствами и какими-то таежными снадобьями. В углу горницы, где под ворохом одеял лежала Маремьяна Игнатьевна, перед иконами старинного письма теплилась лампадка.
Увидев зятя, Маремьяна Игнатьевна слабой рукой попыталась отодвинуть одеяла:
– Душно мне от них, давит. Дышать нечем.
Василий взял ее за руку, нашел пульс. Сердце билось лихорадочно, учащенно.
– Выйдите все, – тихо, но настойчиво попросила больная. – Мне с Васей поговорить надо.
Когда горница опустела, теща приподняла голову с подушки и сделала Василию знак наклониться поближе.
– Знаешь, Вась, а ведь он приходил ко мне… Ну, этот странник-то давешний. Да нет, ты не думай, я пока еще в своем уме. Во сне он мне привиделся. Стоит вон там, у притолоки, и смотрит своими глазищами. И этак, знаешь, рукою-то манит, манит: иди, дескать, за мной…
Больная перевела дыхание и снова сделала Василию знак наклониться.
– Мама, вы бы не волновались, вам вредно, – сказал он, всматриваясь в ее раскрасневшееся лицо.
Маремьяна Игнатьевна махнула рукой:
– Мне уже ничего не вредно. Я только боюсь языка лишиться, пока не скажу всего. Странник этот – он ведь за мной приходил, понимаешь? Уйду я скоро. А книга-то как же? Я его спросила во сне-то: мне ее с собой взять? А он молчит и только головой повел: нет, мол. Вот я и думаю… Анне книга после меня достанется. Анна… она слабее меня. Она земному привержена. Она не справится. Вот и выходит – тебе эту книгу хранить. Больше некому, Вася. По всему так выходит. Судьба это. А против судьбы не попрешь…
– С чем не справится Анна? – спросил Василий, ниже наклоняясь к ней, потому что тихий голос Маремьяны Игнатьевны начал как-то угасать.
– Книга эта… Борения вокруг нее идут какие-то… Не умею тебе рассказать, но я так чувствую. Не понимаю, добро или зло это. Просто сила… никакая она: ни злая, ни добрая… Анна с ней не справится.
– А я? – невольно спросил Василий. – А разве я?…
– А у тебя помощь крепкая, – слабо улыбнулась больная. – Я так чувствую. Молитвенник за тебя там, – она показала вверх, – сильный. И светлый.
«Владыка Николай», – подумал Василий и перекрестился.
– А жаль, не нашей ты веры, – вздохнула больная. – Троеперстно крестишься… Ты и Анну, поди, уже на свой лад сбил?
– Господь един, – тихо ответил Василий. – Так я и Анне всегда говорил. Остальное – ее совести дело.
Поделиться книгой: