Рассказ человека, оказавшегося за бортом корабля

После шторма рассветное море бывает голубым, как на картинках. Возле берега кротко плещутся на воде стволы и корни деревьев, вырванных бурей. Чайки кружат над морем. Этим утром, когда ветер стих, поверхность воды стала как гладкий лист железа, и плот легко понесся вперед. Теплый ветер приободрил меня и физически, и душевно.

Крупная темная старая чайка пролетела низко над моим плотом. У меня не осталось сомнений: земля близко! Чайка, которую я поймал несколько дней назад, была молоденькой. В этом возрасте они могут летать удивительно далеко. Но такие старые, крупные и тяжелые птицы, как та, что кружила над моим плотом на восьмой день, не улетают за сто миль от берега. У меня опять появились силы бороться. Как и в первые дни, я начал пристально всматриваться в даль. Со всех сторон к плоту летели большие стаи чаек.

Я уже не чувствовал себя одиноким и повеселел. Есть не хотелось. Я чаще, чем раньше, пил морскую воду. Мне не было одиноко в этой большой компании чаек, круживших у меня над головой. Я вспомнил Мэри Эдресс. «Как она там?» – спрашивал я себя и, вспоминая ее голос, вновь слышал, как она помогает мне переводить диалоги из кинофильмов. Именно в тот день, когда я единственный раз вспомнил о Мэри ни с того ни с сего, просто потому, что небо вдруг заполнили чайки, она была в мобильской католической церкви на мессе, которую заказывала за упокой моей души. Эту мессу, потом написала мне Мэри в Картахену, отслужили на восьмой день после моего исчезновения. Мэри просила Бога даровать моей душе покой. И не только душе, думаю я теперь, но и телу, ибо в то утро, когда я вспоминал Мэри Эдресс, а она молилась обо мне в Мобиле, я сидел на плоту и, глядя на чаек, возвещавших о близости земли, чувствовал себя совершенно счастливым.

Почти целый день я просидел на борту, глядя вдаль. Погода выдалась удивительно ясная. Я не сомневался, что землю можно будет различить за целых пятьдесят миль. Плот двигался с такой скоростью, которую не развили бы и два гребца с четырьмя веслами. Он несся вперед по голубой глади воды, словно моторная лодка.

Пробыв семь дней на плоту, начинаешь подмечать самые незначительные изменения оттенка воды. Седьмого марта в три часа тридцать минут пополудни я заметил, что вода вокруг плота становится не синей, а темно-зеленой. В какой-то момент я даже увидел границу между двумя цветовыми зонами: по одну сторону плота вода была синей, как и все предыдущие семь дней, а по другую – зеленой; очевидно, она обладала повышенной плотностью. В небе, очень низко, летали тучи чаек. Я слышал над головой громкое хлопанье крыльев. Приметы были верные; перемена цвета воды и обилие чаек говорили о том, что сегодня ночью надо бодрствовать, дабы не пропустить первые береговые огни.

Глава 10

Надежды кончились… До свидания в лучшем мире!

Мне не пришлось этой ночью заставлять себя заснуть. Старушка чайка в девять часов уселась на борт и всю ночь напролет просидела на плоту. Я улегся на единственное оставшееся весло – изуродованную акулой палку. Ночь была тихой, и плот все время плыл вперед в одном и том же направлении.

«Интересно, куда я причалю?» – подумал я, не сомневаясь, что завтра буду уже на суше, ведь изменение цвета воды и появление старой чайки указывали на близость земли. Я не имел ни малейшего представления, куда ветер гонит мой плот.

Я не был уверен, что за эти дни плот не изменил направления. Если он плывет в ту сторону, откуда появились самолеты, то, вероятно, причалит в Колумбии. Но без компаса я не мог быть в этом уверен. Если бы я неуклонно плыл на юг, то наверняка причалил бы к Карибскому побережью Колумбии. Но не исключено, что я плыл на север. А в таком случае совершенно непонятно, где я нахожусь.

Незадолго до полуночи, когда сон меня почти уже сморил, старая чайка подскочила ко мне и начала постукивать клювом по моей голове. Она стучала не больно, а тихонько, не повреждая кожу под волосами. Казалось, она меня ласкала. Я вспомнил офицера, который сказал мне, что убивать чайку подло, и почувствовал угрызения совести. Зря я убил ту малышку!

Я глядел вдаль до самого рассвета, но никаких огней не видел. Землей и не пахло. Плот несся по спокойному прозрачному морю под звездным небом. Ночь была не холодной. Когда я не двигался, чайка, похоже, засыпала. Я опускал голову на грудь, и птица подолгу сидела не шелохнувшись. Но стоило мне пошевелиться, как она подпрыгивала и начинала клевать мою голову.

На рассвете я переменил положение. Чайка оказалась у меня в ногах. Я почувствовал, как она клюет мои ботинки. Потом она двинулась по борту ко мне. Я не двигался. Чайка застыла как вкопанная, потом подпорхнула к моей макушке и опять замерла. Но едва я повернул голову, она опять принялась поклевывать мои волосы, как бы лаская меня. Это превращалось в игру. Я несколько раз менял положение, и чайка неизменно подскакивала к моей голове. А на рассвете, уже совсем не таясь, я протянул руку и схватил ее за шею.

Я не собирался ее убивать. История с первой чайкой научила меня, что это бессмысленная жестокость. Я хотел есть, но не собирался утолять голод за счет милой птички, которая всю ночь путешествовала вместе со мной, не причиняя мне вреда. Когда я схватил ее, она раскинула крылья, затрепыхалась и попыталась вырваться. Я быстро сложил ей крылья над головой, чтобы сковать ее движения. Тогда она подняла голову, и в первых лучах солнца я увидел ее ясные, испуганные глаза. Даже если бы – не дай Бог – мне взбрело в голову съесть эту чайку, то при виде ее огромных грустных глаз я бы отказался от своего намерения.

Солнце взошло рано и так припекало, что воздух накалился уже с семи часов. Я лежал на плоту, стискивая в руках чайку. Море было по-прежнему густо-зеленым, но никаких признаков земли не наблюдалось. Стояла духота. Я отпустил мою пленницу, она тряхнула головой и пулей взвилась вверх. Через мгновение она уже присоединилась к стае.

В то утро – мое девятое утро в море – солнце палило, как никогда. Хотя я постоянно старался уберечь от него спину, она все равно покрылась волдырями. Мне пришлось убрать весло, к которому я прислонялся, и залезть в воду, поскольку спина терлась о деревяшку и болела невыносимо. Плечи и руки тоже сильно обгорели. Я не мог дотронуться до кожи даже пальцем, он казался мне раскаленным докрасна углем. Глаза воспалились. Я был не в состоянии смотреть в одну точку, потому что перед глазами у меня тут же плыли яркие, ослепительные круги. До сего дня я не подозревал, в каком я плачевном состоянии. Я буквально разваливался на части, из-за морской соли и солнечных ожогов весь покрылся язвами. Стоило мне чуть-чуть потянуться – и кожа слезала длинными хлопьями. Под ними оставались красные голые проплешины. А еще через секунду ободранные места начинали болезненно саднить, и сквозь поры выступала кровь.

Я и не заметил, как у меня выросла борода. Я не брился одиннадцать дней. Борода была густой и окладистой, но потрогать я ее не мог, потому что воспаленная кожа сильно болела. Представив себе свое изможденное лицо и покрытое волдырями тело, я вспомнил, сколько мне пришлось выстрадать в эти дни одиночества и отчаяния. И вновь пал духом. Признаков близкой земли не было. Перевалило за полдень, и я снова потерял надежду оказаться на суше. Раз земли до сих пор не видно, значит, плыви плот – не плыви, а засветло до берега все равно не добраться.

Я хочу умереть

Радость, обуревавшая меня в течение двенадцати часов, бесследно улетучилась в одну минуту. Силы мои иссякли. Мне уже на все было наплевать. Впервые за девять дней я лег на живот, подставив солнцу обожженную спину. Я уже не заботился о своем здоровье, хотя мне было известно, что, пролежав так до заката, я загоню легкие.

Наступает момент, когда ты уже не ощущаешь боли. Чувствительность притупляется, и сознание меркнет настолько, что утрачивается ощущение времени и пространства. Лежа на животе, опершись локтями о борт, а подбородком – о руки, я сначала чувствовал, что солнце яростно впивалось в мою спину. Несколько часов перед глазами у меня плясали бесчисленные сверкающие точки. Наконец, измучившись, я прикрыл веки и перестал реагировать даже на солнце. Не чувствовал ничего, кроме полного безразличия к жизни и смерти. Я решил, что умираю, и эта мысль пробудила во мне странную, смутную надежду.

Открыв глаза, я вновь очутился в Мобиле. Стояла удушливая жара, и мы с ребятами с нашего эсминца и евреем Моисеем Нассером, продавцом из магазина, в котором моряки покупали одежду, собрались в кафе под открытым небом. Именно Моисей Нассер когда-то дал мне те рекламные открытки. Все восемь месяцев, пока корабль стоял на ремонте, Моисей Нассер обслуживал колумбийских моряков, а мы, в знак благодарности, отоваривались только в его магазине. Он хорошо говорил по-испански, хотя уверял, что никогда не был ни в одной испаноязычной стране.

И вот теперь мы, как почти каждую субботу, сидели в кафе, куда захаживали только евреи и колумбийские моряки. На деревянном помосте танцевала все та же женщина, что плясала тут по субботам. Живот у нее был оголен, а лицо закрыто куском прозрачной ткани, как у арабских танцовщиц в кино. Мы аплодировали и пили баночное пиво. Больше всех веселился Моисей Нассер, работавший в одном из мобильских магазинов и продававший морякам хорошую и дешевую одежду.

Трудно сказать, как долго я лежал в прострации, бредя пирушкой в Мобиле. Помню лишь, что затем я вдруг подскочил как ужаленный и увидел, что смеркается. И тут метрах в пяти от плота показалась громадная желтая черепаха с пятнистой, словно у ягуара, головой и жутким взглядом застывших, невыразительных глаз, похожих на стеклянные шары. Она пристально глядела на меня. Сперва я принял ее еще за одну галлюцинацию и в ужасе приподнялся. Стоило мне пошевелиться, как это четырехметровое чудовище нырнуло на дно, оставив за собой полоску вспенившейся воды. Я не знал, реальность это или видение. И до сих пор не могу определить, сон это был или явь, не могу, хотя я собственными глазами видел, как гигантская желтая черепаха некоторое время плыла перед плотом, высунув из воды свою жуткую пятнистую голову, которая привидится только в ночном кошмаре. Определенно я могу сказать только одно: если бы это чудовище – реальное или фантастическое, не важно – прикоснулось к плоту, он наверняка бы перевернулся, и не один раз.

Ужасное видение вновь пробудило во мне страх. И страх в тот момент придал мне сил. Я схватил обломок весла, сел и приготовился сразиться с этим или с каким-нибудь другим чудовищем, которое попытается перевернуть плот. Время близилось к пяти. Отличавшиеся неизменной точностью акулы уже чертили своими плавниками поверхность моря. Посмотрев на край плота, где я отмечал дни, я насчитал восемь черточек. Я сделал ключами новую царапинку, в полной уверенности, что она окажется последней, и меня охватили отчаяние и злоба при мысли о том, что умереть труднее, чем жить. В это утро я сделал выбор между жизнью и смертью. Я предпочел смерть, однако был по-прежнему жив, держал в руках обломок весла и собирался опять бороться за жизнь. За то единственное, что мне уже было не дорого.

Таинственный корень

И вот, страдая от палящего солнца, от отчаяния и жажды, которая впервые за время моих скитаний стала совершенно нестерпимой, я вдруг не поверил своим глазам: в середине плота лежал запутавшийся в концах сетки красный корешок, похожий на корень, который идет в Бойаке на изготовление красок и название которого я не помню. Бог знает, когда он попал на плот. За девять дней, проведенных в море, я ни разу не видел в воде никакой растительности. И тем не менее корень таинственным образом запутался в сетке и был еще одним признаком земли, которая все не показывалась и не показывалась.

В длину он составлял сантиметров тридцать. Изголодавшись, но уже не в силах думать о голоде, я позабыл про осторожность и откусил кусочек. У корня был вкус крови. Из него выделялся густой и сладковатый маслянистый сок, который освежал горло. Я решил, что он, наверное, ядовит, но продолжал есть, жадно глотая корешок, пока не расправился с ним.

Доев его, я, однако же, не испытал облегчения. Я вспомнил Священное Писание, и мне пришло в голову, что это своего рода оливковая ветвь, ведь когда Ной выпустил из ковчега голубку, она вернулась с оливковой ветвью, и это означало, что вода схлынула. Мне показалось, что корешок, которым я пытался заглушить девятидневный голод, подобен той оливковой ветви.

Можно было прождать в море целый год, но наступает такой день, когда вы больше не в силах выдержать ни часа. Накануне я надеялся встретить рассвет на суше. Миновали сутки, а вокруг по-прежнему простиралась водная гладь. Надежды мои растаяли. Шла девятая ночь моего пребывания в море.

«Девять ночей бдения по усопшему», – с содроганием подумал я, уверенный в том, что сейчас у нас дома, в Боготе, в районе Олайя, собрались все друзья моей семьи. Сегодня последняя ночь оплакивания покойника. Завтра разберут домашний алтарь и потихоньку начнут свыкаться с моей смертью.

До этой ночи во мне еще теплилась смутная надежда. Но, сообразив, что мои родные считают эту ночь девятой после моей смерти, последней ночью бдения по покойнику, я почувствовал себя всеми покинутым. Я подумал, что самым разумным было бы сейчас лечь и умереть. Я лег на дно плота и собрался было сказать вслух:

– Больше не встану!

Но слова застряли у меня в горле. Я вспомнил школу. Поднес к губам образок Девы Марии дель Кармен и начал мысленно читать молитвы, как, по всей вероятности, делали сейчас дома мои родные. И мне стало хорошо, ибо я понял, что умираю.

Глава 11

На десятый день еще одна галлюцинация – земля

Девятая ночь оказалась самой длинной из всех. Я лежал на плоту, и волны мягко плескались о борт. Я был не в себе. И каждая волна, стукавшаяся о плот возле моей головы, напоминала мне о катастрофе. Об умирающих говорят, что они «заново проживают свою жизнь». Нечто подобное случилось и со мной в ту ночь. Я снова лежал вместе с Рамоном Эррерой на корме эсминца, между холодильниками и электроплитами, и, заново проживая в бреду полдень двадцать восьмого февраля, видел Луиса Ренхифо, стоявшего на вахте. Всякий раз, когда волна плескалась о плот, я чувствовал, что коробки и ящики расползаются в стороны, я иду ко дну, а потом барахтаюсь, пытаясь выплыть на поверхность.

А после, минута за минутой, повторились дни тоски и одиночества, страданий от голода и жажды. Они мелькали отчетливо, как на киноэкране. Сначала я падаю. Потом мои товарищи кричат, барахтаются возле плота. Потом голод, жажда, акулы и мобильские воспоминания – все проходило длинной вереницей образов. Я пытался удержаться на палубе. Вновь оказывался на эсминце и привязывался, чтобы меня не смыло волной. Я привязывался так крепко, что у меня болели запястья, щиколотки и особенно правое колено. Но как бы крепко ни были затянуты веревки, набегавшая волна все равно утаскивала меня на дно моря. Очнувшись, я понимал, что выплываю на поверхность. Плыву, задыхаясь.

Два дня назад я раздумывал: не привязаться ли мне к плоту? Теперь это было необходимо, но я не мог найти в себе силы встать и нашарить концы веревочной сети. Я был невменяем. Впервые за девять дней я не осознавал своего положения. Если представить мое тогдашнее состояние, то надо считать просто чудом, что в ту ночь меня не смыло волной. Перевернись плот, и я, пожалуй, счел бы это очередной галлюцинацией. Решил бы, как неоднократно делал в ту ночь, что я вновь падаю с корабля, и моментально пошел бы на дно кормить акул, которые девять дней терпеливо дожидались за бортом своего часа.

Но в ту ночь меня опять хранила судьба. Я лежал в бреду, вспоминая минуту за минутой девять дней моего одиночества, но – как я теперь понимаю – рисковал не больше, чем если бы успел привязаться к плоту.

На рассвете подул холодный ветер. У меня поднялась температура. Я весь горел и дрожал, меня бил сильный озноб. Правое колено начало болеть. Из-за морской соли рана не кровоточила, но и не заживала, оставаясь такой же, как в первый день. Я все время старался не травмировать колено, но ту ночь я пролежал на животе, и колено, упиравшееся в дно плота, болезненно пульсировало. Теперь я уверен, что эта рана спасла мне жизнь. Поначалу боль была смутной и не встревожила меня. Потом постепенно пришло ощущение собственного тела. Я почувствовал, что холодный ветер обдувает мое разгоряченное жаром лицо. Сейчас я понимаю, что в течение нескольких часов нес какую-то ахинею, разговаривал с друзьями, ел мороженое с Мэри Эдресс в кафе, где оглушительно гремела музыка…

Прошло бог знает сколько времени, и я почувствовал, что голова у меня раскалывается. В висках стучало, кости ломило. К опухшему, ноющему колену невозможно было прикоснуться. Казалось, что оно болит у меня больше, гораздо больше всего остального тела, Я осознал, что нахожусь на плоту, уже на рассвете. Но сообразить, сколько времени я провалялся в бреду, не смог. Поднатужившись, я вспомнил, что на борту нацарапано девять черточек. Но когда я провел последнюю? Забыл… Мне казалось, что с той минуты, как я съел корешок, запутавшийся в сетке, прошла целая вечность. А может, корень мне приснился? Во рту у меня еще оставался его сладкий привкус, но, пытаясь вспомнить, что я ел за последние дни, я напрочь забывал про этот корень. Он не пошел мне впрок, я съел его целиком, но в желудке все равно было пусто.

Сколько дней прошло с тех пор? Я понимал, что сейчас утро, но не мог понять, сколько ночей пролежал пластом на дне плота, ожидая смерти, которая казалась мне еще более недосягаемой, чем земля. Небо заалело, словно на закате. И тут я вконец запутался. Я уже не понимал, утро сейчас или вечер.

Земля!

Изнемогая от боли в колене, я попробовал изменить позу. Хотел перевернуться, но не смог. Я настолько обессилел, что мне казалось нереальным встать на ноги. Тогда я подтянул больную ногу, уперся руками в дно плота и, перевернувшись, плюхнулся на спину и положил голову на борт. Судя по всему, светало. Я взглянул на часы. Было четыре утра. В это время я обычно сидел на корме, вглядываясь в даль. Но теперь я потерял надежду увидеть землю. Я продолжал смотреть в небо, которое из ярко-красного становилось бледно-голубым. Воздух по-прежнему был холодным, меня знобило, а больное колено сильно дергало. Я чувствовал себя отвратительно оттого, что не смог умереть. Я обессилел, но был, вне всякого сомнения, жив. И при мысли об этом мне стало безумно тоскливо. Я считал, что мне не пережить ту ночь. И однако, все осталось по-прежнему! Я по-прежнему мучился на плоту и встречал новый день, очередной пустой день, не суливший ничего, кроме адского пекла и стаи акул, которая с пяти часов будет дежурить у плота.

Когда небо на горизонте заголубело, я огляделся. Со всех сторон меня окружало спокойное зеленое море, но впереди, в утренней дымке, я увидел длинную темную тень. На фоне прозрачного неба вырисовывались очертания кокосовых пальм.

Меня обуяла ярость. Накануне я был на пирушке в Мобиле. Потом видел гигантскую желтую черепаху, а ночью переносился из отчего дома в Боготе в колледж Ла Салье де Вильявисенсио, а оттуда – к товарищам по эсминцу. Теперь же я видел землю! Испытай я что-то подобное дня четыре-пять назад, я бы сошел с ума от радости. Я послал бы плот к чертовой матери и бросился бы в воду, мечтая побыстрее добраться до берега.

Но в таком состоянии, в каком я был теперь, человек не поддается галлюцинациям. Кокосовые пальмы виднелись слишком отчетливо для реальности. И вдобавок они все время перемещались. То возникали прямо возле плота, то отдалялись на два-три километра. Вот почему я не обрадовался. Вот почему я еще больше укрепился в своем желании умереть, не дожидаясь, пока галлюцинации доведут меня до безумия. Я вновь поглядел на небо. Теперь оно было высоким и безоблачным, лазурным.

В четыре часа сорок пять минут на горизонте показались первые отблески солнца. До сих пор я боялся ночи, теперь же солнце зарождавшегося дня показалось мне лютым врагом. Громадным, беспощадным врагом, который опять будет терзать мою изъеденную язвами кожу и заставлять меня сходить с ума от голода и жажды. Я проклял солнце. Проклял день. Проклял судьбу, которая позволила мне девять дней оставаться целым и невредимым вместо того, чтобы погибнуть от голода или акульих зубов.

Мне опять стало неудобно лежать, и я пошарил по плоту, ища обломок весла, чтобы подложить его под голову. Раньше я никогда не мог уснуть на слишком жесткой подушке. Но теперь страстно желал найти обломок весла, изуродованного акулой, и подложить его под голову.

Весло оказалось на дне; оно было по-прежнему привязано к сетке. Я отвязал его. Аккуратно подсунул под больную спину, а голову положил на борт. И вот тут-то я отчетливо увидел в алых лучах восходящего солнца длинную и зеленую полосу берега.

Дело близилось к пяти. Утро было совершенно прозрачным. В реальности земли не возникало ни малейшего сомнения. И когда я ее увидел, все обманутые восторги предыдущих дней, восторги по поводу самолетов, корабельных огней, чаек и перемены цвета воды внезапно вспыхнули вновь.

Если бы тогда я проглотил яичницу из двух яиц, кусок мяса, булку и кофе с молоком, то есть полный завтрак, который нам давали на эсминце, я и то вряд ли почувствовал бы такой прилив сил, как тогда, когда увидел землю и поверил в ее реальность. Одним прыжком я вскочил на ноги. Впереди четко виднелись очертания берега и силуэты кокосовых пальм. Огней не было заметно, а справа от меня километрах в десяти первые лучи солнца бросали металлические отсветы на крутые скалы. Обезумев от радости, я схватил обломок весла и попытался направить плот прямо к побережью. Я прикинул, что от плота до суши около двух километров. Вместо рук у меня было кровавое месиво, а спина при каждом движении болела. Но я не для того выстоял девять дней – а считая тот, так десять! – чтобы сдаться теперь, очутившись рядом с берегом. Я вспотел. Холодный рассветный ветер высушивал пот и пробирал меня до костей, однако я не переставал грести.

Но… где же земля?

Мое так называемое весло было просто курам на смех. Какой-то обломок палки. Оно даже багром не могло служить, если бы мне пришло в голову определить глубину моря. В первый момент, от волнения почувствовав необыкновенный прилив сил, я немного продвинулся вперед. Но потом выдохся, на мгновение замер, поднял весло и принялся разглядывать буйную растительность на берегу. Неожиданно я заметил, что параллельное берегу течение несет мой плот на скалы.

Я пожалел, что потерял весла. Будь у меня хоть одно целое весло, а не этот акулий объедок, я бы с течением справился. У меня мелькнула мысль: а может, набраться терпения и подождать, пока плот прибьется к скалам? Они посверкивали в первых лучах утреннего солнца, будто лес стальных игл. К счастью, я так рвался ощутить под ногами землю, что решил не затягивать ожидания. Впоследствии я узнал, что это были скалы Карибского мыса и что, отдайся я на волю волн, я бы разбился в лепешку.

Я попытался оценить свои силы. До берега оставалось два километра. В нормальном состоянии я могу проплыть два километра быстрее чем за час. Однако насколько меня хватит теперь, я не знал, ведь я десять дней ничего не ел, кроме кусочка рыбы и корешка; тело у меня было обожжено, а колено поранено. И все же это был мой единственный шанс. Я не успел все как следует взвесить, даже об акулах подумать не успел. Я выпустил весло из рук, закрыл глаза и бросился в воду.

Холодная вода меня приободрила. Берег скрылся из виду. Нырнув в море, я тут же сообразил, что совершил две ошибки: не снял рубашку и не завязал потуже шнурки на ботинках. Я попытался удержаться на воде и перво-наперво занялся тем, что снял рубашку и крепко завязал ее узлом на поясе. Потом потуже затянул шнурки на ботинках. А тогда уж поплыл. Сначала не щадя сил. Затем спокойнее, чувствуя, что я с каждым взмахом рук слабею, а земли не видно.

Я не проплыл и пяти метров, как у меня порвалась цепочка с образком Девы Марии дель Кармен. Я остановился. Мне удалось в последний момент выудить ее из зеленого водоворота. Прятать образок в карман было некогда, поэтому я сунул цепочку в рот, сжал ее зубами и поплыл дальше.

Я уже обессилел, однако суша все не показывалась. Тут меня опять объял страх: наверное, даже наверняка, земля была галлюцинацией! В холодной воде мне полегчало, я пришел в себя и теперь плыл из последних сил к призрачному берегу. А проплыл уже много. Возвращаться на поиски плота было уже бесполезно.

Глава 12

Я воскресаю в неведомых краях

Только через пятнадцать минут безумного напряжения я продвинулся настолько, что начал различать землю. До нее оставалось еще больше километра. Но теперь я хотя бы не сомневался в ее реальности. Солнце золотило верхушки кокосовых пальм. На берегу не горело ни огонька. Я не видел ни селений, ни даже отдельных домишек. Но это была земля!

Через двадцать минут я уже вымотался, но не сомневался, что доплыву. Я плыл обнадеженный и старался не потерять самообладание под натиском обуревавших меня чувств. Я провел в воде полжизни, однако именно тогда, утром девятого марта, по-настоящему понял и оценил, как важно быть хорошим пловцом. И по мере моего приближения к берегу силуэты кокосовых пальм становились все более отчетливыми.

Когда я решил, что, пожалуй, можно достать до дна, уже взошло солнце. Я попытался встать на ноги, но оказалось еще слишком глубоко. Судя по всему, склон был тут обрывистый. Даже возле самого берега было все еще глубоко, так что мне пришлось по-прежнему добираться вплавь. Точно сказать, сколько времени я плыл, не могу. Помню только, что солнце припекало все сильнее. Однако не жгло кожу, а, наоборот, бодрило меня. Очутившись в холодной воде, я сначала опасался судорог, но быстро разогрелся. Ближе к берегу вода потеплела, а я плыл с трудом, как в тумане, и все же воодушевление и вера помогали мне побороть голод и жажду.

Отчетливо видя в свете утреннего теплого солнца буйные заросли, я попытался достать до дна во второй раз. И почувствовал под ногами землю. Странное испытываешь ощущение, когда после десяти дней морских скитаний вдруг ступаешь на землю…

Однако очень скоро я убедился, что худшее еще впереди. Я совершенно изнемог, ноги не держали меня. А прибой упорно пытался утащить меня обратно. В зубах я сжимал образок Девы Марии. Одежда и каучуковые ботинки весили целую тонну. Но даже в такой кошмарной ситуации я не позабыл про стыд. Ведь вполне могло статься, что через пару минут мне повстречались бы люди! Поэтому я продолжал бороться с прибоем, не снимая одежды, хотя она мешала мне двигаться и я чувствовал, что вот-вот лишусь сознания от усталости.

Вода достигала мне выше пояса. Я сделал еще один отчаянный рывок, и она стала мне почти до колен. Тогда я решил двигаться ползком. Встал на четвереньки и пополз вперед. Но тщетно! Волны оттаскивали меня назад. Мелкий, колкий песок ободрал мое больное колено. Я знал, что оно опять закровоточило, но в тот момент не ощущал боли. Кожа на подушечках пальцев была у меня содрана. Однако, хотя песок забивался под ногти и причинял боль, я впивался в него пальцами и полз вперед. Внезапно меня вновь объял ужас: берег и позолоченные солнцем кокосовые пальмы поплыли у меня перед глазами. Я решил, что попал в зыбучие пески и они вот-вот поглотят меня.

На самом же деле у меня от слабости закружилась голова. При ужасной мысли о гибели в зыбучих песках я ощутил невероятный прилив мужества и, превозмогая боль, не щадя ободранной руки, пополз наперекор волнам. А десять минут спустя все испытанные мной страдания, голод и жажда разом дали о себе знать. На последнем издыхании я рухнул на твердый влажный песок и лежал, не думая ни о чем, никого не благодаря и даже не радуясь тому, что моя воля, надежда и неистребимая жажда жизни привели меня на этот тихий маленький пляж.

Следы человека

Тишина – вот что поражает прежде всего, когда ступаешь на землю. Еще не разобравшись, что к чему, ты оказываешься в царстве тишины. Потом, через мгновение, до тебя доносится далекий и грустный рокот прибоя. А еще немного погодя шепот ветра в кронах кокосовых пальм вселяет в тебя уверенность в том, что ты на суше. И что ты спасен, пусть даже не знаешь, в каком уголке земного шара оказался.

Придя в себя, я огляделся, все еще не поднимаясь на ноги. Природа была дикой. Я инстинктивно принялся искать следы пребывания человека. Метрах в двадцати от меня возвышалась изгородь из колючей проволоки. Еще я заметил узкую, извилистую дорожку, испещренную следами животных, – очевидно, по ней перегоняли домашний скот. А рядом валялась скорлупа расколотых кокосовых орехов. В тот момент малейшее доказательство присутствия человека было для меня истинным откровением. Безмерно счастливый, я прижался щекой к влажному песку и стал ждать.

Я лежал неподвижно примерно десять минут. Мало-помалу ко мне возвращались силы. Перевалило за пять, и уже совсем рассвело. Возле тропинки, среди расколотых, пустых орехов я увидел несколько целых. Я подполз к ним, сел, привалившись к стволу дерева, и зажал между коленями гладкий непроницаемый плод. Так же, как пять дней назад я искал уязвимые места у рыбы, теперь я пытался найти их у кокоса. Я вертел его в руках и слышал, как внутри плещется молоко. Это тихое бульканье вызвало у меня новый приступ жажды. Желудок болел, рана на колене кровоточила, а ободранные пальцы сильно ныли. За все десять дней, проведенные в море, у меня ни разу не возникало ощущения, что я сейчас сойду с ума. Впервые оно зародилось этим утром, когда я вертел кокос, пытаясь его расколоть, и чувствовал, как под руками плещется живительная и недосягаемая жидкость.

Наверху у кокоса есть три глазка, расположенных в виде треугольника. Но для того чтобы их обнаружить, нужно мачете. А у меня были только ключи. Я несколько раз тщетно попытался разрезать твердую шероховатую кожуру. Но в конце концов сдался и с яростью отшвырнул кокос, слыша, как внутри него булькает молоко.

Я возлагал последние надежды на дорогу. Валявшиеся там куски скорлупы доказывали, что кто-то приходил сюда сбивать орехи. Кто-то приходил сюда каждый день, забирался на пальму, а потом очищал ядра от скорлупы. Следовательно, поблизости есть жилье, не будут же люди таскаться за кокосами за тридевять земель!

Я думал об этом, привалившись к дереву, и вдруг услышал вдалеке собачий лай. Я встрепенулся. Насторожился. И через секунду отчетливо различил металлическое позвякивание: кто-то шел по дороге в мою сторону.

Это оказалась молодая негритянка, невероятно худая, одетая во все белое. В руке она держала алюминиевую кастрюлю с плохо прилегающей крышкой, которая звякала на каждом шагу.

«В какой я стране?» – пронеслась в голове мысль, пока я смотрел на приближавшуюся по дороге женщину, похожую на обитательниц Ямайки.

Я подумал об островах Сан-Андрее и Провиденсия. И о других Антильских островах. Эта негритянка была моим первым шансом, но вполне могло статься, что и последним.

«Интересно, она понимает по-испански?» – спросил я себя, пытаясь отгадать это по лицу женщины, которая рассеянно, еще не замечая меня, шаркала по дороге пыльными кожаными шлепанцами. Я настолько боялся упустить свой шанс, что у меня мелькнула нелепая мысль: если я заговорю по-испански, она меня не поймет и уйдет, и я опять останусь в одиночестве.

– Hello, hello[1], – с мольбой воскликнул я.

Негритянка нерешительно оглянулась и в испуге кинулась наутек.

Мужчина, осел и собака

Я почувствовал, что сейчас умру от горя. Был момент, когда я даже увидел себя со стороны: лежу мертвый, и ястребы клюют мое тело. Но потом опять услышал собачий лай, все ближе и ближе. Чем громче лаяла собака, тем неистовей стучало у меня сердце. Я оперся ладонями о землю и привстал. Поднял голову. Подождал. Минуту… Две. Лай приближался. Потом внезапно воцарилась тишина. Потом через минуту – самую долгую в моей жизни – появился тощий-претощий пес, а за ним осел с двумя корзинами на спине. Позади шел мужчина, светлокожий, бледный, в сомбреро из тростника и закатанных до колен штанах. За спиной у него болталось ружье.

Вынырнув из-за поворота, он с удивлением воззрился на меня и замер. Собака, подняв хвост торчком, подошла и обнюхала меня. Мужчина стоял молча, неподвижно. Потом снял ружье, уперся прикладом в землю и продолжал меня разглядывать.

Не знаю почему, но мне не приходило в голову, что я мог попасть в Колумбию. Я был не очень уверен, что он меня поймет, и все же решил говорить по-испански.

– Сеньор, помогите мне! – воскликнул я.

Мужчина ответил не сразу. Он еще долго и загадочно смотрел на меня, не мигая и опираясь на ружье.

«Не хватало только, чтобы он меня пристрелил», – отрешенно подумал я.

Собака лизала мое лицо, но у меня уже не было сил отогнать ее.

– Помогите! – в отчаянии повторил я, думая, что мужчина меня не понимает.

– А что с вами? – вежливо поинтересовался он.

Услышав его голос, я понял, что сильнее жажды, голода и отчаяния меня мучает желание рассказать о своих злоключениях. Давясь словами, я выпалил:

– Я Луис Алехандро Веласко, один из тех моряков, кто двадцать восьмого февраля упал за борт эсминца «Кальдас».

Я считал, что об этом должен знать весь мир. Думал, что стоит назвать мое имя, и мужчина тут же кинется мне на помощь. Однако он не шелохнулся, а стоял на прежнем месте и смотрел на меня, даже не пытаясь остановить собаку, которая лизала мое больное колено.

– Вы с куровозки? – спросил он меня, подразумевая, очевидно, каботажные суда, перевозящие свиней и домашнюю птицу.

– Нет. Я с военного корабля.

Только тогда мужчина пошевелился. Он вновь закинул ружье за спину, сдвинул сомбреро на затылок и сказал:

– Я сейчас отвезу на пристань проволоку и вернусь за вами.

Я почувствовал, что упускаю и этот, второй шанс.

– А вы точно вернетесь? – умоляюще спросил я.

Мужчина ответил:

– Да.

Потом он приветливо улыбнулся и опять отправился за ослом по дороге. Собака же осталась меня нюхать. Когда я сообразил спросить, мужчина уже отошел далеко, и мне пришлось почти прокричать ему вслед: