Рассказ человека, оказавшегося за бортом корабля

– Какая это страна?

И он совершенно непринужденно произнес то единственное слово, которое я никак не ожидал услышать:

– Колумбия.

Глава 13

Шестьсот мужчин провожают меня в Сан-Хуан

Он вернулся, как и обещал. Я еще не потерял терпения – ведь не прошло и пятнадцати минут, – а он уже возвратился вместе со своим ослом, порожними корзинами и молоденькой негритянкой. Как впоследствии выяснилось, негритянка была его женой. Пес все это время от меня не отходил. Он уже перестал лизать мне лицо и раны. И обнюхивать меня ему тоже надоело. Он улегся рядом и лежал не шевелясь: дремал, пока не заметил приближавшегося осла. А как только заметил – вскочил и начал вилять хвостом.

– Вы можете идти? – спросил мужчина.

– Сейчас посмотрим, – сказал я.

Попытался встать, но ноги подкосились.

– Не может, – откликнулся мужчина, не давая мне упасть.

Они с женой посадили меня на осла. И, поддерживая под руки, пошли, подгоняя его. Собака вприпрыжку бежала за нами.

По обе стороны дороги росли кокосовые пальмы. В море я еще кое-как терпел жажду. Но тут, проезжая верхом на осле по узкой извилистой дороге, усаженной кокосовыми пальмами, я почувствовал, что не могу больше вынести ни минуты. Я попросил кокосового молока.

– У меня нет мачете, – ответил мужчина.

Он говорил неправду. Мачете висело у него за поясом. Если бы в тот момент я мог за себя постоять, я бы силой отобрал у него мачете, очистил бы кокосовый орех и съел его целиком.

Позже я узнал, почему мужчина отказался дать мне кокосового молока. Он пошел в хижину, расположенную в двух километрах от того места, где лежал я, поговорил с людьми, и они предупредили его, чтобы он ничего не давал мне есть, пока меня не осмотрит врач. А ближайший врач жил в двух днях пути, в Сан-Хуан-де-Ураба.

Не прошло и получаса, как мы добрались до их дома, стоявшего у дороги. Там оказалось трое мужчин и две женщины. Они сообща помогли мне слезть с осла, отвели в комнату и положили на кровать. Одна из женщин пошла на кухню, принесла кастрюльку с настоем корицы и, сев на край кровати, принялась поить меня с ложечки. Первую ложку я проглотил с трудом, но после второй немного приободрился. Пить мне больше не хотелось, а хотелось рассказывать о том, что со мной приключилось.

О происшествии на эсминце тут никто ничего не ведал. Я попытался объяснить им, рассказать во всех подробностях, чтобы они поняли, как мне удалось спастись. Я считал, что весь мир знает о катастрофе. Но меня постигло разочарование… А женщина все поила меня с ложечки, словно больного ребенка.

Я несколько раз заговаривал о своих приключениях. Четверо мужчин и две женщины невозмутимо смотрели на меня, стоя в ногах кровати. Это напоминало какую-то ритуальную церемонию. Не будь я так рад своему спасению от акул и от бесчисленных опасностей, десять дней подстерегавших меня в море, я бы решил, что эти мужчины и женщины – инопланетяне.

Мне не дают выговориться

Женщина, которая поила меня, была воплощенной любезностью. Стоило мне заикнуться о моих скитаниях, как она говорила:

– Помолчите пока. Расскажете потом.

Я съел бы все, что попалось под руку. Из кухни в комнату долетали аппетитные запахи готовящейся пищи. Но все мои мольбы оказались напрасными.

– Мы дадим вам поесть, когда вас осмотрит врач, – раздавалось в ответ.

Но врач все не приходил. Каждые десять минут мне давали с ложечки подслащенную воду. Самая молоденькая из женщин, совсем еще девочка, обмыла мне раны тряпицами, намоченными в теплой воде, и мало-помалу мне становилось легче. Я был уверен, что нахожусь среди друзей. Ими руководили добрые намерения. Если бы вместо подслащенной воды они дали мне поесть, мой организм не вынес бы такой нагрузки.

Мужчину, который нашел меня на дороге, звали Дамасо Имитела. В десять часов утра девятого марта – то есть в тот же день, когда я выбрался на берег, – он отправился в соседнее селение Мулатос и вернулся домой с полицейскими. Они тоже не слышали о разыгравшейся на «Кальдасе» трагедии. В Мулатосе о ней не знал никто. Газеты туда не доходят. В одной из лавчонок установлен электрогенератор, который питает холодильник и радиоприемник, однако новостей там не слушают. Как потом выяснилось, когда Дамасо Имитела сообщил инспектору, что нашел меня полумертвого на берегу и что якобы я утверждаю, будто я – с эсминца «Кальдас», полицейские запустили электрогенератор и весь день просидели перед радиоприемником, слушая новости из Картахены. Но о катастрофе к тому времени говорить уже прекратили. Только ранним вечером мелькнуло короткое сообщение.

Тогда инспектор, все полицейские и шестьсот жителей Мулатоса поспешили мне на помощь. Вскоре после полуночи они нагрянули в дом Дамасо и разбудили меня своими громкими голосами. А мне впервые за двенадцать дней удалось забыться спокойным сном. Под утро дом был набит битком. Весь Мулатос – мужчины, женщины, дети – явился поглазеть на меня. Это было мое первое столкновение с толпой зевак, которые потом частенько ходили за мной по пятам. Жители Мулатоса явились с керосиновыми лампами и электрическими фонариками. Когда инспектор и его добровольные помощники кинулись вытаскивать меня из кровати, я почувствовал, что моя опаленная солнцем кожа буквально лопается. Они устроили у моей постели настоящую давку.

Дышать было нечем. Я задыхался в переполненной людьми комнате. Когда я появился на пороге, в лицо мне ударил свет множества ламп и фонарей, и я на мгновение ослеп. Зеваки оживленно обсуждали происходящее, а инспектор полиции громко отдавал приказания. Упав за борт эсминца, я только и делал, что двигался в неизвестном направлении. В то утро я тоже отправился бог знает куда, не имея ни малейшего понятия о том, какую участь мне уготовила эта толпа доброжелателей.

Как я был факиром

Дорога от того места, где меня нашли, до Мулатоса долгая и трудная. Меня уложили в гамак, прикрепленный к двум палкам. За каждый конец взялось по двое мужчин, и они понесли меня по длинной, узкой дороге, освещаемой керосиновыми лампами. Мы шли под открытым небом, но жара стояла такая, словно мы сидели в наглухо закрытом помещении.

Каждые полчаса мои восемь носильщиков менялись. Тогда мне давали глоток воды и кусочек содового печенья. Мне хотелось выяснить, куда и зачем меня несут, но мне никак это не удавалось. Казалось, что молчал только я, голоса окружавших меня людей сливались в неумолчный гул. Инспектор, возглавлявший процессию, не подпускал ко мне никого. Вдалеке слышались крики, приказания, разные возгласы. Когда мы добрались до длинной улочки в Мулатосе, толпа разрослась настолько, что полицейские уже не могли ее сдержать. Было около восьми утра.

Мулатос – это небольшой рыбацкий поселок, почты там нет. Ближайший населенный пункт – Сан-Хуан-де-Ураба, куда дважды в неделю прилетает маленький самолетик из Монтериа. Когда мы добрались до Мулатоса, я решил, что мы у цели. Мне так хотелось связаться со своими близкими… Но Мулатос оказался лишь перевалочным пунктом, меньше чем на полпути до Сан-Хуана.

Меня поместили в какой-то дом, и народ становился в очередь, чтобы на меня поглазеть. Я невольно вспомнил факира, на которого за пятьдесят сентаво ходил посмотреть два года тому назад в Боготе. Желающие на него взглянуть должны были отстоять несколько часов в огромной очереди. За пятнадцать минут она продвигалась вперед всего на каких-то полметра. Когда любопытный доходил до комнаты, где в стеклянном ящике сидел факир, ему уже было не до факира. Больше всего ему хотелось пробкой вылететь из комнаты, размять ноги и вдохнуть свежего воздуха.

Единственная разница между факиром и мной заключалась в том, что факир сидел в стеклянном ящике. Факир не ел девять дней, я же провел десять голодных дней в море и еще один провалялся на кровати в Мулатосе. Передо мной мелькали разные лица – белые и черные, бесконечная вереница лиц. Жара стояла жуткая. Ну а я уже оправился настолько, что у меня даже появилось некое подобие чувства юмора, и я подумал, что в дверях вполне можно было бы продавать билеты желающим поглазеть на жертву кораблекрушения.

В том же самом гамаке, в котором меня принесли в Мулатос, я двинулся дальше в Сан-Хуан-де-Ураба, но теперь мой эскорт увеличился. Теперь процессию составляли не меньше шестисот мужчин. А кроме них, еще женщины, дети и животные. Кое-кто отправился в путь верхом на осле, но большинство шагало пешком. Переход занял почти весь день. Путешествуя на плечах мужчин, которые несли гамак по очереди, я постепенно восстанавливал силы. Мулатос, как я подозреваю, в те дни опустел. Спозаранку включили электрогенератор и радио, и музыка гремела на всю округу. Все происходящее напоминало ярмарку. А я, виновник торжества, возлежал на ложе, мимо которого продефилировал, глазея на меня, весь поселок. Вот эти-то люди и не захотели отпускать меня в путь одного, а отправились со мной в Сан-Хуан-де-Ураба огромным караваном, заполонившим всю узкую извилистую дорогу.

Во время путешествия я постоянно мучился от голода и жажды. Кусочки содового печенья и малюсенькие глоточки воды слегка поддерживали меня, но аппетит мой только разыгрался. Въезд в Сан-Хуан напомнил мне народные празднества. Все жители маленького и живописного поселка, продуваемого морскими ветрами, вышли мне навстречу. На этот раз уже были приняты меры, чтобы оградить меня от назойливых зевак. Полиции удалось сдержать толпу, запрудившую улицы.

Так окончилось мое путешествие. Доктор Умберто Гомес – первый врач, который, после моих скитаний в море, сообщил мне приятную новость. Он приберег ее напоследок, поскольку сначала хотел убедиться, что я в состоянии ее вынести. Потрепав меня по щеке и приветливо улыбнувшись, он сказал:

– Вы сейчас отправитесь на самолете в Картахену. Там вас ждут родные.

Глава 14

Мой героизм проявился в том, что я не умер

Я никогда не думал, что можно стать героем только потому, что пробудешь десять дней на плоту и вытерпишь муки голода и жажды. У меня не было иного выхода. Окажись на плоту запас воды, галеты, компас и рыболовные снасти, я наверняка тоже был бы сейчас жив, однако меня не считали бы героем. Так что мой героизм проявился исключительно в том, что я за десять дней не умер от голода и жажды.

Я совершенно не стремился стать героем. Я старался лишь спасти свою жизнь. Но коли судьба подсунула мне этакую конфетку с сюрпризом, окружив мое спасение ореолом героизма, мне приходится с этим стоически мириться.

Меня спрашивают, как чувствуют себя герои. Я совершенно не знаю, что отвечать на подобные вопросы. Я лично чувствую себя так же, как и раньше. Я не изменился ни внешне, ни внутренне. Солнечные ожоги прошли, шрам на колене зарубцевался. Я прежний Луис Алехандро Веласко и на большее не претендую.

А вот люди вокруг – те изменились. Мои друзья полюбили меня еще сильнее. А враги, наверно, еще сильнее возненавидели, хотя, по-моему, у меня нет врагов. Когда меня узнают на улице, то глазеют, как на диковинную зверушку. Поэтому я решил ходить в штатском – пока люди не позабудут обо всей этой истории.

Первое, что ощущаешь, став важной персоной, – это что люди обожают слушать твою историю, когда бы и где бы ты ее ни рассказывал. Я понял это в военно-морском госпитале в Картахене, где ко мне приставили охранника, чтобы оградить меня от назойливых посетителей. Я знал, что когда выйду из больницы, то должен буду бесконечно рассказывать о случившемся, ведь, как мне сообщили охранники, в город со всей страны съехались журналисты, жаждавшие обо всем написать и поместить мои фотографии. Один из газетчиков, обладатель шикарных двадцатисантиметровых усов, сфотографировал меня пятьдесят с лишним раз, но задать мне вопросы ему не позволили.

Другой, оказавшийся побойчее, переоделся врачом, обманул охранника и проник ко мне в палату. Он добился шумного и вполне заслуженного успеха, но ему пришлось за это порядком натерпеться.

История одного репортажа

Ко мне в палату пускали только моего отца, охранников, врачей и санитаров военного госпиталя. Однажды появился врач, которого я прежде ни разу не видел. Совсем юный, в белом халате, очках и с фонендоскопом на шее. Он буквально ворвался в палату, не произнеся ни слова.

Дежурный унтер-офицер растерянно уставился на него и попросил документы. Молодой врач пошарил по карманам и сказал, что он их забыл. Тогда унтер-офицер сообщил, что без специального разрешения директора госпиталя разговаривать со мной запрещено. А посему они отправились к директору. Через десять минут оба вернулись.

Охранник вошел первым и предупредил меня:

– Доктору позволили осмотреть вас в течение пятнадцати минут. Это психиатр из Боготы, но, по-моему, он переодетый репортер, – добавил унтер-офицер.

– Почему вы так считаете? – спросил я.

– Потому что он очень напуган. И потом, психиатрам фонендоскоп ни к чему.

Тем не менее посетитель довольно долго беседовал с директором госпиталя. Разговор шел о медицине, о психиатрии. Они сыпали всякими мудреными медицинскими терминами и очень быстро нашли общий язык. Поэтому молодому человеку разрешили поговорить со мной четверть часа.

Не знаю, может, на меня так подействовало предупреждение унтер-офицера, но когда молодой человек вновь вошел в мою палату, мне уже показалось, что он на врача не похож. На репортера он тоже не был похож, хотя до этого я никогда не видел репортеров. Молодой человек скорее смахивал на священника, переодетого врачом. Я решил, что он не знает, с чего начать. На самом же деле он раздумывал, как бы удалить из палаты дежурного унтер-офицера.

– Пожалуйста, достаньте мне где-нибудь несколько листков бумаги, – попросил врач.

Он, видимо, рассчитывал, что охранник отправится за ней в контору, но тому приказали не оставлять меня одного. Поэтому за бумагой он не пошел, а, выглянув в коридор, крикнул:

– Эй, принесите-ка писчей бумаги, живо!

Бумагу моментально доставили в палату. Прошло уже более пяти минут, а врач не задал мне еще ни одного вопроса. Только получив бумагу, он приступил к делу. Протянул мне листок и попросил нарисовать корабль. Я нарисовал. Потом он попросил меня поставить под рисунком подпись, и я поставил. Затем надо было нарисовать деревенский дом. Я постарался нарисовать как можно лучше, а рядом изобразил банановое дерево. Он опять попросил подписаться. Теперь я окончательно убедился, что передо мной переодетый репортер, а никакой не врач.

Когда я закончил рисовать, молодой человек посмотрел на листки, что-то промямлил и начал расспрашивать меня о моих приключениях. Дежурный унтер-офицер перебил его и напомнил, что такие вопросы задавать не положено. Тогда врач осмотрел меня, как обычно осматривают больных. Руки у него были ледяные. Если бы дежурный их потрогал, он бы вышвырнул самозванца вон. Но я промолчал: очень уж меня подкупило волнение этого юнца и то, что он решился на такое. Пятнадцать минут, отведенные для разговора, еще не истекли, а мнимый доктор пулей вылетел из палаты, прихватив с собой рисунки.

Ну и переполох поднялся на следующий день! Рисунки, снабженные стрелками и подписями, появились на первой полосе газеты «Эль Тьемпо».

«Я стоял здесь», – гласила надпись, а стрелка указывала на корабельный мостик. Это было неправильно, потому что я стоял не на мостике, а на корме. Но рисунки были мои.

Мне советовали написать опровержение, потребовать, чтобы правда была восстановлена, но мне это показалось нелепым. Я был восхищен репортером, который переоделся врачом, чтобы проникнуть в военный госпиталь. Поведай он мне тогда, кто он такой, я бы придумал, как отослать из палаты дежурного унтер-офицера. Потому что если честно, то мне в этот день уже разрешили рассказать мою историю.

Эпизод с репортером, переодевшимся врачом, весьма наглядно продемонстрировал мне, насколько остро история моего десятидневного пребывания в море интересовала газеты. Она интересовала буквально всех. Мои друзья и те часто просили рассказать ее. Когда, почти совсем уже окрепнув, я прилетел в Боготу, то понял, что жизнь моя изменилась. На аэродроме меня встретили с почестями. Президент республики вручил мне орден и похвалил за героизм. В тот же день я узнал, что остаюсь на военной службе, но теперь меня повысят в звании.

Кроме того, меня ждал сюрприз: предложения нескольких рекламных агентств. Я был очень доволен своими часами, которые верой и правдой служили мне во время моих странствий. Но я не думал, что фирме, изготовившей их, будет от этого какой-то прок. Однако они дали мне пятьсот долларов и новые часы. За то, что я пожевал резинку определенной компании и разрекламировал ее, мне заплатили тысячу долларов. От фирмы, изготовившей мои ботинки, я получил за рекламу ее товара две тысячи. Разрешение передавать мою историю по радио принесло мне еще пять тысяч. Вот уж не подозревал, что десять дней голодных мук в море могут принести такой доход. И все же факт остается фактом: за все это время я получил почти десять тысяч песо. Однако повторить свои приключения я бы не согласился даже за миллион.

Жизнь ваш герой ведет самую обычную. Я встаю в десять утра. Иду в кафе поболтать с друзьями или в какое-нибудь агентство, изобретающее рекламные объявления на основе моей одиссеи. Почти каждый день я хожу в кино, и всегда не один. Но имя моей спутницы сообщать не могу, это единственное, что остается за рамками рассказа, поскольку к делу не относится.

Я все время получаю письма из самых разных мест. Мне пишут незнакомые люди. Из Перейры пришла длинная поэма о плотах и чайках с инициалами «Х.В.К.» вместо подписи. Мэри Эдресс, заказавшая мессу за упокой моей души в то время, как я дрейфовал в Карибском море, пишет мне очень часто. Она прислала мне фотографию с дарственной надписью, читатели ее уже видели.

Я рассказывал свою историю по радио и телевидению. Рассказывал друзьям. Еще поведал одной старушке вдове, у которой есть пухлый альбом с фотографиями, она позвала меня в гости. Кое-кто говорит, что я все это выдумал. А я таких людей спрашиваю:

– Тогда что же, по-вашему, я делал десять дней в море?