Золотое солнце

Для начала я сделал несколько прыжков и добрался до прибрежного лесочка. Низкие сосенки, дальше к ним добавляется кустарник. Я прыгал так, чтобы в ямках и бороздках от моих ног на песке никто не признал бы человеческих следов. Здесь чуть темнее. Я осмотрел свои раны. Плечо и рука — ерунда. Помыть получше, вылизать, и само заживет. Бок. Две дыры во мне — просто длинные царапины. Кожа, правда, содрана. Ничего, пустяки. А вот это... Аххаш Маггот! Вот это — плохо. Слишком глубоко и слишком неудобно. Руками как следует не достанешь, зашить не выйдет, да и нечем. Пока — нечем. Но к тому же и не дотянешься. Краешки у этой дырки плохие. Кровь сочится и сочится, понемногу, а сочится. Плохо. Если начну гнить, хана. И не с такими дырками серьезные люди отдавали душу придонным братьям. С глазом хоть, хвала темным богам, лучше. Не вытек, крови нет. Просто заплыл. Уже понемногу отходит...

Мне нужна вода. Сейчас главное — найти много пресной воды в таком месте, куда мало кто суется. Вода, значит, это первое. А второе — жилье. Берлога. Нора. А третье — кое-какая травка. Если она есть, может, не начну гнить. Потом еда. Самое простое.

Но прежде всего, даже прежде воды, надо бы узнать судьбу. Да, судьба вначале, потом все остальное. Я снял с шеи Куб, отстегнул ремешок. У меня хороший большой Куб из мореного дерева, покрытый лаком. Еще отцова работа. Наш с Милькаром отец, Аннабарка Габбал из Черных Крыс, прозванный за отвагу Кипящей Сковородой, вырезал Куб специально для меня двадцать семь лет назад. Когда я только- только родился. На шести его гранях красуется «корабль под парусом», «волна», «причал», «смерч», «рыба» и «человек, идущий по берегу». Прежде я пользовался им, как и все, бросая несколько раз, хотя бы два: что выпадет и чем обернется. Скажем, причал, выпавший в первый раз, предвещает возвращение домой живым, отсутствие доброй морской дороги и попутного ветра, а иногда прямо говорит: подожди, никуда отправляться нельзя. Смотря о чем спрашиваешь судьбу. Если гадаешь на женщину или на деньги, то «причал» покажет: мол, останешься с тем, что имеешь. Если на какую-нибудь угрозу, то можешь не беспокоиться: «причал» — самый безопасный знак из всех. А вот «смерч» — гибель всему, да и тебе самому заодно. «Корабль под парусом» означает доброе путешествие, а с женщиной гарантирует приятную ночь, но не более того. Зато «человек, идущий по берегу» — путешествие тяжелое, долгое, добывание добра в поте лица, битвы, плохая, неудобная женщина. Многим больше по душе «смерч». Мы вольный народ, смерть у нас ходит в подружках... Когда ты хочешь определить, насколько точным было гадание, когда и с какой достоверностью сбудется результат, кинь Куб во второй раз. «Причал» скажет тебе: все верно, так и будет, а когда — тебе знать ни к чему. «Корабль» — будет скоро и (чтобы это ни было) проявится со всей возможной силой. «Смерч» — ты ничего не видишь и не поймешь, как боги посмеются над тобой. «Рыба» — очень скоро и наилучшим для тебя образом... Результат первого броска так или иначе сбудется. Но если ты пожелаешь знать, кто или что поспособствует этому, брось Куб в третий раз... Раньше я никогда этого не делал. Даже мальчишка ростом с тележное колесо понимает, чувствует: с каждым броском убывает сила правды, живущая в гадании. Чем больше бросков, тем меньше хочется богу, которому ты задаешь вопросы, посылать ответы. Да и пользы в этом почти никакой. Однажды Милькар гадал на женщину, он хотел добыть хорошую женщину в походе, его прежняя долго болела и сделалась совсем некрасивой. Он выкинул «рыбу», то есть лучшее, что может быть и надолго. Во втором броске — опять «рыба». Он заволновался, подавай ему подсказку, бросил в третий раз. Вышел «причал». Какая-то вещь. Обычно ты ее хорошо знаешь, она при тебе или рядом с тобой. Тут все просто: «причал» — вещь, «человек на берегу» — женщина, «корабль» — мужчина, «смерч» — бог, «рыба» — сверхъестественное существо, но не бог, «волна» — зверь, птица, дерево, словом, что-нибудь живое, но не из людей или богов... Сначала у Милькара и выходило как по писаному. Мы тогда распотрошили богатый город Лиг, брат взял на меч молодую купеческую жену. Как раз такую, как он любил: маленькую, тонкую, чтобы была похожа на мальчика... Радовался: ловко получилось. Скоро, женщина подходящая, а вещь — вот он, меч, на боку с воином братствует. Но на обратном пути, когда делили добычу, корабельный мастер Реннон, старший в гильдии, да и в стае тогда тоже старший, потребовал женщину себе. Его черед при разделе шел в ту пору на восемь голов раньше Милькара, он имел право. Вот такая чума. Милькар потребовал суда. Стая высадилась на берег, все одиннадцать ватаг с одиннадцати кораблей. Кровью тут дело решить было никак нельзя — Реннон выше, с ними брату драться не по чину. Милькар вышел и сказал: братья, мол, боги дарят нам судьбу, какую выберут; если спорить с ними, не навлечет ли это беду? Многие тогда согласились: да, спорить с Кубом — плохое дело, все равно что с половиной гребцов переть против имперской квадриремы. Реннон возражает: мол, есть морской закон, его нам дал Нергаш, Хозяин Бездн, что вы знаете выше него? А по закону раздел был правильный. Большинство пошло за ним. Без закона мы никто, бессмысленные твари, перережем друг друга... Решили в пользу Реннона. Недолго старый краб тешился. В ту же ночь женщина его подрезала. Ее, конечно, прикончили на месте, да что тут исправишь? Лежит мастер, плащ под ним весь в крови, красная водичка по палубе растекается, на лавки к гребцам капает... Едва ворочает языком. Велит: зовите сюда Миль- кара. А сам уже подыхает, жизни на рыбий плавник осталось. Словом, лежит, как дерьмо, пластом и булькает брату: мол, ты хорошо говорил тогда, смелый человек, не боишься против меня идти. Возьми мой меч, говорит, хороший меч, дорогой, старая имперская работа... Будет, говорит, твоим. Еще, как пристанете к берегу, иди к моей женщине, ты ее знаешь, Баганна, покажи ей меч. Женщина, мол, тоже достается тебе. Потом достает нож, помню, тонкий нож — как шило, и говорит Милькару: «Поможешь?» Тот уважил старого краба: да, мол, давай. Реннон приставил себе нож к груди, там, где сердце. Дави, говорит, у меня совсем сил нет. Милькар взял его руку с ножом в свою и надавил так, чтоб Реннон не мучился, чтоб сразу... Так лучший друг делает лучшему другу. Хороший обычай. Когда ты стал дерьмом и нет сил волочь мужскую судьбу дальше, убей себя в подарок Нергашу, ударом в сердце. Или попроси друга помочь. По обычаю, скинули Реннона в воду без груза: когда Нергашу понадобится слуга, он сам заберет его с волн. По обычаю же, Милькар оплакал мастера, как настоящий друг, кричал о своей потере до полуночи. Вот, вернулись мы домой, брат пошел к Баганне, а она точь-в-точь та же тростиночка, как и купчиха из Лига, что в таких хорошего? Словом, Милькар с ней поладил, потом все нахваливал... Однако третий раз бросал он Куб напрасно: ничего не понял. И женщина — не та, да и вещь к ней привела совсем другая...

Так вот, я никогда не метал Куб в третий раз. Это во- первых. А во-вторых, старый отцовский Куб я кидаю только на второй круг гадания. Для первого круга у меня есть кое-что... необычное.

Я нащупал едва различимый шип на квадрате «корабль». Нажал. Подцепил ногтем приоткрывшуюся деревянную дверку. Совсем маленькую — в две трети ногтя на мизинце. Отогнул. Потряс Куб. И вынул из него другой, из чистого золота, во много раз меньше и в шесть по тридцать шесть раз сильнее. Это истинный предмет. Если тот, деревянный, — Куб, то этот — КУБ, никак не иначе. Держишь в руке и чувствуешь, как Сила хлещет из Его граней и греет, почти обжигает кожу. Всякий раз, когда я пользуюсь Им, через день ладони покрываются красными пятнами, а иногда волдырями. Как раз в тех местах, которые соприкасались с Ним.

И знаки на его гранях — совсем другие.

Иногда мне говорили, что вытачивать комнату для Него в старом Кубе — нехорошо. Отцу бы не понравилось. Ерунда! Отец был бы рад и завидовал бы одновременно: у сына появился предмет Силы. Это честь для всего рода от прадедов до правнуков. Иногда мне говорили, что деревянный Куб не так точно будет работать, когда внутри пустота; мол, Куб должен быть сбалансирован не хуже клинка; есть какие-то правила. Я не верю. Правила есть для тех, кто играет в кости и хочет от этого получать деньги. Торговцы, слепцы, сухопутные черви. Вольный народ не смеет поступать так низко. Я и в мыслях не держал использовать Куб для забавы, для игры, для получения денег. Весь смысл Куба, любого Куба, а не только моего, в том, чтобы установить связь между человеком и богом. А богу все равно, что внутри деревяшки, кости или камня. Пусто там или нет. Бог сумеет заставить Куб лечь на правильную грань...

Я заполучил его четыре года назад. Как и всякий истинный предмет Силы, он сам пришел ко мне в руки. В Пангдаме. Наша стая пришла туда с грузом рыбы и жемчуга, мы желали торговли, а не войны; оба этих занятия достойны мужчины, равно как толкование закона, добыча рыбы и морского зверя, строительство кораблей... Торговля ничуть не ниже войны. Только я не сведущ в этом деле. Я хорош там, где нужна быстрота, точный удар, скорая мысль, сила, власть, действие. Искусство торговли знакомо мне из поучений старшего брата, но я не люблю тянуть переговоры, говорить с прибрежной пылью как с равными, высчитывать локти ткани и меры зерна, спорить о том, сколько серебряных денариев с портретом Терновой императрицы в лунном золотом чеканки последнего года. Я умею, но не желаю. Точно так же, как хотел бы строить корабли, красивое это дело, но не умею. Может быть, научусь. Точно так же, как не умею и не желаю уметь приносить жертвы богам. Есть на это гильдия ноженосцев, а я эту заумь терпеть не могу. По-моему, тут не должно быть никакой сложности. Бог, он или враг, или друг; или с ним можно вести дела, или не стоит; или он даст, что ты просишь, или откажет. А от всех их тайных тонкостей меня воротит... Так вот, в Пангдаме торговый мастер и добрая половина стаи занимались делом, а я скучал и ходил по городу. Приглядывал женщину или какую-нибудь необычную покупку. Пангдам открыт для всех: воров и правителей, купцов и пиратов, магов и проституток, шутов и солдат. Здесь на прилавках лежит весь наш мир вплоть до самых отдаленных земель, куда не добраться и лучшему кораблю самой отважной ватаги.

Так вот, я нашел приличную девку. Худую, высокую, злую, точь-в-точь как я сам. Мы уже было отправились искать местечко, и тут я увидел хромого солдата. Да что за невидаль — хромой солдат! Костыль деревянный, на голове — воронье гнездо, все волосы дыбом, рожа пятнистая, немытая, тело тряпками прикрыто. Только плащ добротный, форменный, на плече войсковой значок: какой-то цветок с шипами. За поясом топор — тоже армейский, тяжелый. Хороший топор. Что меня к хромому понесло, сам не знаю. Подхожу. У него в одной руке дощечки с пояснениями — как и что понимать в КУБЕ, а в другой сама вещь. Сказать не могу, как меня эта вещь к себе притянула! Чуть только носом в нее не влип. Сила от нее, такая Сила идет, аж жилочки у меня под кожей подергиваются...

— Сколько? — я ему сказал. Усмехается. — Что, уснул? Рыбья моча, сколько?!

— У тебя не хватит.

Девка моя рядом вьется, топчется, за локоть норовит утянуть. Я его за горло одной рукой взял.

— Ну!

Усмехается. Потом я чувствую, будто не горло я сжимаю, а камень. Пальцам больно! А этот мне:

— Капрала Дана так просто не возьмешь. Он десять лет как легионер в городской милиции. Убери руку, парень, убью.

Я врезал ему. Ровнехонько в переносицу. Он ударился затылком о стену дома, Торжок тут к самым домам подходил. Девку как ветром сдуло.

Хромой вещь из рук не выпустил. Не упал. Прислонился к стене, усмехается.

— Хочешь взять, драчун? На, возьми. Дай мне все, что у тебя есть. Даешь?

А было у меня два пангдамских золотых и еще на три с лишком золотых мелким серебром. Выходило многовато. Я подумал: «Здесь любят торговаться, поторгуюсь». Хотел ему сказать, мол, все равно такую вещь ты мог только украсть, в кости выиграть, заполучить обманом. Цены ты ее не знаешь...» — но язык у меня для таких дел косо привешен. Я ему:

— Даю золотой.

У него лицо хоть и было грязь грязью, а потемнело еще больше. Рычит на меня, как злой кобель, одной утробой:

— Да ты кто? Поди от меня! Это не тебе.

Тут на Торжке сделался переполох. Двое, один из городской милиции, другой в форме имперского офицера, как раз к нам скачут, снедь, горшки, прилавки сшибают конями. Явно, что к нам. Солдат мой на месте завертелся, даром что хромой, а как здоровый круги нарезает. Вещи у него. Я его по руке — раз! По другой — раз! Покатился КУБ с дощечками. А оборванец уже волчком завертелся, как у магов заведено, некогда ему на меня бросаться, товар свой отбивать. Крутится так, что ни глаз, ни рта, ни рук толком не различить, очень быстро вертится. Только голос его слышу:

— Брось, дурак, все равно не удержишь.

И пропал. Жаль, не убил я его. Правда, в городе этого не любят. Да и странный человек, шея каменная. Опасный человек. Да. А все-таки жаль — не убил. Эти двое:

— Что ты у него взял?

Протягиваю костыль.

— Ты знаешь его?

— Говорил, будто капрал Дан...

Переглянулись. Имперец в лицо мне всматривается. Говорит второму:

— Действительно, не знает. Надо бы обыскать...

Теперь я ему в лицо гляжу.

— Ты не смеешь.

Какая харя у него была породистая! Ведь он хорошо ученый, понимает, кто я, что я. Видит, у меня один короткий меч против всей его сбруи, а все равно осознает: собственной гибели заглядывает в зрачки. Колебался он: умереть с честью или что-нибудь еще. Наверное, бросился бы. Имперцы — упрямые. Но городской ему сказал:

— Мы не можем. Так не по закону. — Видно, городскому на Торжке драку затевать не хотелось. Городской, да, масть у него, солдата, все едино купеческая. И так шумно, а деньги любят тишину. Вот он и выдал имперцу про закон. Эти любят закон больше себя. Аххаш Маггот! Прибрежные черви. В общем, красивый, породистый офицер дал себя уговорить. Не идти ж ему, видите ли, против закона. Повернули коней. Я засмеялся. Одному подавай закон, другому порядок, оба — трусы. Наш бы один против трех сделал иначе... Не трусы, конечно, просто рыбье дерьмо. Я смеялся. Я не хотел их оскорбить, мне не требовалось оскорблять их напрасно. Скорее всего они даже не слышали моего хохота. Просто все вышло так смешно!

Я вернулся на корабль скорее, чем эти двое успели подстроить какую-нибудь каверзу.

Оказалось, Крысы искали меня по всему городу. Старший абордажный мастер стаи только что испустил дух от неведомой болезни. Какая-то горячка. В любой стае правит совет пяти: старший абордажный мастер, старший корабельный мастер, старший вольный — тот, чьим языком на совете говорит команда, старший торговый мастер, старший мастер баллист и катапульт. Последний — самый слабый из всех, он говорит первым. Первый — сильнейший. Прежде, еще при моем прадеде, старших абордажных мастеров по старой памяти называли царями. Они водят вольный народ на чужие палубы, в десант, они берут города, они первыми вступают на корабль, когда следует отправляться в поход, и последними говорят на советах — их слово решающее. В походе только старший абордажный мастер может приказать принести в жертву черного козла или человека. Мы вольный морской народ, у нас нет царей. Но все же... Ах- хаш Маггот! Если бы кого-то и следовало так называть между нами, то именно старших абордажных мастеров. Такой мастер есть на каждом корабле. В каждой ватаге. Старший — только один на всю стаю. В тот год Черные Крысы пришли в Пангдам на семнадцати длинных кораблях под широким парусом. Из них — одна трофейная трирема лунных и одна трофейная квадрирема имперцев. Никто в морской гильдии вольного народа не выставляет столько, разве что Белые Чайки. Знающий человек скажет: семнадцать длинных кораблей с нашей командой — очень большая сила. И тут сгинул первый человек во всей стае. По обычаю, мы собрались за столом, на котором лежало его тело. Старший корабельный мастер Ганнор, старший вольный Милькар, мой брат, старший торговый мастер Бэль-Зеббал Кривой и я. Это был мой второй поход в звании старшего мастера баллист и катапульт. Мы не могли предать труп воде, пока не избран преемник. Кто-то из нас, четырех старших мастеров.

Первым отказался Кривой. Правильно, достойно поступил. Старый уже, слабый, дерьмо, скоро придет его черед гнить на берегу. Потом Милькар сказал: мол, нравится ему звание старшего вольного, он не хочет гнуть вольных людей. Рыбья моча! Он подходил лучше всех. Остались Ганнор и я. Кривой за него, брат за меня.

Конечно, Ганнор по всему выше меня. Все ждали, что я откажусь в его пользу, но я не хотел. Да, выше он, опытнее, но только пустой, Сила в нем не звенит, исчахла его Сила. А Первый должен чуять, как дикий зверь. И если этого нет, никакой опыт не поможет. Я могу, Милькар может, покойник, что лежал между нами, тоже мог. А Ганнор не способен. Тут бы дело решилось мечами, так наш морской закон говорит. Вышло иначе.

Что меня надоумило достать КУБ? Никогда не пойму этого. Словно под руку толкнули. Так же, как на Торжке, когда толкнули к хромому... Я выложил КУБ на стол, и тут их всех шибануло Силой. Испугались. Какая вещь! Мощь в ней какая! Кривой сразу сказал: против Малабарки спорить больше не стану. Видно, боги хотят даровать ему удачу. Ганнор молчит. Видно, что не согласен, голос, однако, подать не смеет. Дело вроде бы решается в мою пользу. Но не чисто, по-ржавому. Я говорю:

— Испытаем судьбу. Пусть боги покажут, кто из нас первый.

Кладу КУБ в руку Кривого. Он один среди нас не имеет прямого интереса в деле. Ганнор кивает, мол, согласен. Если бы я уже был Первым, то лучше поступить не смог бы. Всякий видит, кто из нас с Ганнором сильнее. Кривой спрашивает у меня:

— А кому посвящен твой Куб, кто его держит? К кому обращаться?

Я не знал тогда, да и сейчас не знаю, от кого пришла мне эта вещь. Ганнор мне сам помог:

— Когда гадают на одного из двух, все равно к кому обращаться. Не нужно произносить имени держателя Куба, жертва тоже не нужна. Ведь мы сами даем ему власть над собой. Мы даем решить нашу судьбу. Выходит, жертва тут и так — самая высокая.

Кто бы ни был Ганнор, но только не дурак. Все правильно. Мы посмотрели друг на друга. Кажется корабельному мастеру, что я дал ему шанс. Кажется мне, что шанса я ему не давал. Аххаш Маггот! Кто прав?

— Бросай на него, потом на меня, — говорю Кривому.

Ганнор опять кивает. Давай, мол.

Ему выпал «ацал», двойка. Мне — «хутель», четверка. Так КУБ принес мне звание старшего абордажного мастера Черных Крыс...

«Тулед», «ацал», «киит», «хутель», «махаф», «шагадес». Это знаки на шести гранях КУБА. Не буквы. И не рисунки. Тем более не руны, руны трех языков я понимаю хорошо и люблю, но это совсем не они. Я... до сих пор не знаю точно, как назвать шесть знаков на КУБЕ. Отчасти, совсем немного, цифры. Да, цифры. От единицы до шестерки. Но эти знаки гораздо богаче и сильнее простых чисел. Сказать про них: «Только цифры» — значит солгать. Символы. И одновременно — меры силы или качества. Обозначения способа жизни. Вот, например, «тулед»: длинный изогнутый клин, кривой меч без рукоятки. Очень хорошо для людей, любящих закон, порядок, одну женщину на всю жизнь, постепенное возвышение и размеренную работу. Хорошо, скажем, для имперцев. Или для наших рыбаков, что не ходят в море под широким парусом. Чуть-чуть похоже на «человек на берегу», но только «тулед» не тяжел, он просто скучен, и если это женщина, то она не будет сварливой стервой, но в постели окажется холодной и неумелой. В судьбе «тулед» не сулит ничего неожиданного, этим похож на «причал», но это «тулед», а не причал, это спокойное движение, а не стояние на берегу. Вообще, ни один из символов КУБА не подарит тебе надежды остаться с тем, что имеешь сейчас. Да убоятся люди «причала» браться за КУБ. Эта вещь столь сильна, что может дарить и отбирать судьбу, не спросив разрешения того, кто взял ее в руки... «Ацал» — символ торговцев, мелкого обмана, хитрости рыночного воришки, малого риска и малой добычи. Ты можешь получить кое-что, рискуя малым, когда выбросил «ацал». Ты и потеряешь малое... Скажем, попавшись, получишь плетей, но не положишь голову на плаху. Если вышел «ацал» на женщину, иди к проститутке, скорее всего купишь хорошую. «Киит» я не люблю — знак судьбы лунных людей, магов и старших богов; власти, которую дает потаенное знание; случайной смерти. Женщины «киита» приносят только дурное и всегда хотят подчинить себе мужчину. Недобрый знак. Зато «хутель» как раз по мне. Вольный народ, да степняки, да все те, кто презирает смерть, кто умеет поставить все, чтобы выиграть немногое, любят его. «Хутель» дарит золото с боя, велит пропить ровно половину, прочее же раздать или выкинуть в море. «Махаф» я понимаю плохо. Этот символ — для младших богов и странных существ, назначение которых в мире не знает никто. Мрачный символ. Тебе выпал «махаф», и ты станешь красив, как нелюдь, легок и неутомим, вся твоя жизнь пройдет как на лезвии бритвы. Ты не будешь нуждаться ни в чем. Ты все время будешь бояться нападения — Аххаш знает откуда — и худо кончишь скорее всего. Женщины «махаф» сплошь ведьмы... Символ сложный: четырехлепестковый цветок, на стебле два шипа, с которых капает яд. «Шагадес» зачаровывает вольных людей. В нем есть то, что манит и губит нас всех. Славная смерть. Ты получаешь очень много, сразу, быстро, так много, как и мечтать не мог. А потом все теряешь вместе с жизнью. Может быть, даже не успеешь воспользоваться выигрышем... Скажем, тебе достанется любовь богини, искуснейшей из богинь, но наутро она удушит тебя... если только не раньше. Или, например, я. Вся моя жизнь на Лунном острове — бегство. Я должен прожить ровно год среди врагов, не имея ни единого друга, ни единой монеты, ни единого шанса. Я способен уцелеть на протяжении одной луны. Может быть, полутора лун. Если очень постараюсь — проживу два. Но год? Невозможно. Вся моя тактика — оттянуть конец. «Шагадес» способен даровать мне год жизни, даровать победу, через год корабль Черных Крыс будет ждать меня там же, где я прыгнул в море. Я доплыву до него, заберусь на борт. Допустим, так. Потом меня поздравят, нальют вина, но не примут обратно в ватагу, а свяжут и бросят в море на верную смерть. Тут нет никакого смысла. Люди не могут понять «шагадес». Зато «шагадес» заставляет их поступать помимо всякого смысла. Говорят, господин этого символа — сам Незримый Владыка, Тот, кто выше и сильнее богов, Тот, кто не имеет имени и лица, Тот, кто никогда не показывается людям, но вмешивается во многое... Не один вольный человек боится и втайне мечтает о «шагадесе». Очень простой символ — вдавленный круг, и больше ничего.

К кому бы обратить вопрошание? Есть много способов гадать с Кубом, помимо того, о котором я только что вспоминал. Я знаю восемь разных кодексов. Но этот — самый распространенный. Двести сорок лет назад Астар и Аххаш даровали его Геннаалу — мастеру баллист и катапульт в стае Белых Чаек. Хороший кодекс. Гадать, обращая вопросы к Нергашу, очень сложно, очень дорого и очень опасно; мощь Хозяина Бездн, Темного Владыки столь велика, что, отправляя ответ, он может ненароком покалечить или даже убить. Аххаш Маггот, очень опасно! Лучше сходить в гильдию профессиональных гадальщиков-нарранов, они это делают правильно, опасность берут на себя... хотя и выйдет еще дороже. Зато ответы Нергаша точны, да и знает он больше всех богов, вместе взятых. Милькар-иль, говорят знающие люди, частенько врет. Любит, шельмец, позабавиться. Гефар плохо знает все, что про людей, да и море он знает так себе... Вот про вещи, про деньги его спрашивать хорошо, почти как Нергаша. Младшие существа — духи, слуги богов, малые боги и полубоги — тоже кое-что могут, кое-что понимают, но все они намного слабее, намного! Кто их, кроме нарранов, разберет, к кому, когда и по какому поводу обращаться... да и с каким шансом на успех. Так что Астар и Аххаш — самое верное. Отвечают охотно, знают обо всем ненамного меньше Нергаша, а берут от тебя сущую мелочь. Каждые четверо из пяти мужчин вольного народа пользуются кодексом Астар и Аххаша.

Эти двое — держатели моего деревянного Куба. Владыку золотого я не знаю. Но, ведая про мое незнание, он простит, наверное, если я обращусь через его вещь к ним. За четыре года он не пожелал открыть собственного имени...

Сначала надо выбрать, к кому из двух божественных супругов ты обращаешься, потому что Астар и Аххаш — супруги, во всем несогласные друг с другом. Она носит на лоне печать и никогда с самого рождения не хотела, чтобы кто-нибудь проник дальше печати. В открытом противоборстве оба равны. Астар — женщина-воин. Так что Аххаш овладевает ею при помощи хитрости. Старики рассказывали: во сне. Крепкий же у нее сон! Ни с одной женщиной не вышло бы у меня такого. Не получилось бы. Надо думать, для верности Аххашу следует огреть супругу чем-нибудь тяжелым. Иначе — как? Не понимаю. Или связать. А лучше сначала огреть, а потом связать. Да, но какая будет в женщине прелесть? Кусок мяса, который тебя ненавидит... Зачем он сделал ее своей женой? Поискал бы что-нибудь более... подходящее. Почему она его не убьет? Зачем терпит бесчестие? Впрочем, боги — не люди, всегда норовят вытворить непонятное чудачество.

Он бывает с нею всего раз в луну. Вот так. Таким вот образом. А потом печать сама собой восстанавливается. Рыбья моча. Не видел я, чтобы мужчина и женщина устроили свою жизнь глупее.

Гадая по кодексу Астар и Аххаша, ты можешь обратиться либо к нему, либо к ней. И никогда — к обоим одновременно. Он требует встать на колени и прикоснуться лбом к земле. Больше ничего. Ей нужно несколько капель твоей крови. Дешевле этой пары никто не продает судьбу или совет.

Прости, Аххаш, кланяться я не люблю. Пусть твоя необузданная жена поговорит со мной.

Я написал имя богини пальцем на песке. Оторвал лоскуток от рукава. Да, так и думал. Из проклятой дыры на боку натекло достаточно. Я промокнул лоскуток в крови, сжал его над самой надписью, и две капли упали на первую букву. Я мысленно обратился к Астар. О, будь милостива, воительница! Крыса Малабарка вопрошает тебя.

Я сжал КУБ в ладони. Горячо. Сила играет в нем. Бросил на первый круг...

О, Астар!

«Шагадес».

Когда, как? Деревянный Куб покатился по песку на втором круге. Лег «кораблем» кверху.

И тут случилось такое, чего я не видел никогда прежде. «Спокойный» уже Куб безо всякой видимой причины вновь перевернулся. Померещилось? Мне выпала «волна». Значит, не сразу. К тому же «волна» ставит под сомнение смысл первого броска: может произойти нечто, способное разрушить «шагадес».

Я поколебался и бросил в третий раз.

Какая чума сейчас же началась! Воистину, стоило попасть на этот проклятый остров, и со мной стали приключаться удивительные веши... Спасся чудом. Потом сон. Теперь это. Куб взбесился. Он то подпрыгивал на песке, как петух на горячем противне, то взлетал в воздух и начинал носиться у самого лица, то укатывался далеко в кусты и вновь возвращался ко мне. Третий круг сорвался. «Спокойный» Куб лег в ложбинку углом кверху. Предпочесть одну грань двум другим никак не получалось. Кодекс требовал повторить бросок.

Все повторилось. Деревяшка сошла с ума. Еще один срыв. В той же ложбинке, тем же углом... Бросить вопрошание? Только тут я понял. Божественные супруги борются, пытаясь повлиять на мою судьбу. Зачем-то им понадобился Ма- лабарка Габбал, бывший абордажный мастер Черных Крыс, а теперь изгой и дерьмо. Зачем? Ответа не дождешься, как видно. Думаю, когда я бросал КУБ, Астар как раз дремала, и за нее против ее воли ответил Аххаш. Во второй раз она пробудилась и настояла на своем: «корабль» обернулся «волной», из верного «шагадеса» вышел «шагадес» сомнительный. Рыбья моча! Боги бьются за меня! Так бейтесь же, я погляжу!

Бросил на третий круг еще раз. Безумие, полное безумие.

...У самого края ложбинки я нашел Куб. «Человек на берегу». Женщина. Астар послала мне в тот миг необъяснимую уверенность: это она одолела, это ее ответ я только что прочитал.

Я долго сидел, тратил время, не мог подняться. Меня ждали удача и гибель, но все это могло рассыпаться из-за какой-то женщины. Гибели я не боюсь. Но и не стремлюсь поцеловаться с нею. Меня беспокоило другое. Никогда боги не посылали мне столь неопределенных ответов. И никогда не было столь сильного чувства непонятной и... подлой опасности впереди. Какую шутку они хотят сыграть со мной?

Ну что ж, пусть будет «шагадес». Не худшее. Не тусклый «тулед», не лукавый «киит» и не странный «махаф». Не худшее. А может быть, «сломанный» «шагадес»? Удача без гибели? Посмотрим, теперь боги предупредили меня кое о чем...

Я как следует придушил свои опасения и вышвырнул их за корму. Поднялся.

Теперь мне нужна вода.

Серебряная хроника Глава 3. Бросок Гадюки

Когда моя голова перестала кружиться, я осознала себя стоящей босиком на холодном полу в келье младшей жрицы по имени Эззал. Не повезло девочке с кельей, прямо скажем: окно на полночь, да еще во внутренний дворик, даже в самую жестокую жару здесь стылый холод.

Ритуал переноса был свершен в момент, когда солнце коснулось горизонта, мистерия же должна была начаться ровно в полночь, так что в моем распоряжении имелось достаточно времени: две стражи или более того. Поскольку находиться обнаженной среди пьющего тепло камня — невеликое удовольствие, первым делом я распахнула шкафчик с одеждой. В том, что я найду все, что мне нужно, я не сомневалась — как минимум три смены одежды у Эззал уж точно должны быть, а ритуальные украшения на похоронах матери ни к чему.

Одежда, выстиранная и выглаженная, аккуратно лежала на полках — отдельно штаны, отдельно блузы. Я взяла сверху первое попавшееся, осмотрела, нет ли разошедшихся швов и иных повреждений, и только после этого надела. Никакое оно, конечно же, не зеркальное, это облачение — просто серебристо-стальной блестящий атлас, хотя и удивительной выделки: тонкий, но на редкость прочный и совершенно немнущийся. Блуза оставляет руки открытыми до самых плеч, зато высокий ворот полностью скрывает горло, застежка — цепочка крохотных пуговок и воздушных петелек — скрыта под широкой планкой. К этому полагались серебряные сандалии на ненормально высокой платформе, но их я не тронула — это обувь не для танцев, так что придется босой шлепать по холодному камню.

После этого я занавесила окно плащом все из того же серебряного атласа и только тогда посмела зажечь масляную лампу, нужную мне для более тщательной маскировки.

Украшения лежали на самой верхней полке, в простых деревянных ларчиках, покрытых черным лаком без узора. Чеканные серебряные браслеты Эззал, видимо, взяла с собой, но они и не были мне нужны. Зато ритуальные были на месте — восьмигранные серебряные колесики, каждая грань отполирована до блеска, а для усиления зеркального эффекта еще покрыта пластинкой шлифованного горного хрусталя.

Дальше — сетка для волос из мелких серебряных бусин, с двумя круглыми зеркальцами у висков, и диадема в виде двух сплетающихся змей, обвивающих еще одно зеркальце — над переносицей. Потребовалось немало труда, чтобы затолкать в сетку мои непокорные волосы, пока я не догадалась заплести косу лишь в нижней трети и притянуть ее конец к затылку снизу, под основной массой волос (вот и пригодился шнурок).

В отдельном ларчике нашлась косметика: палочка черной краски для бровей и ресниц и три вида серебра: тончайший порошок — вокруг глаз, жирная смесь — на губы и блестящая эмаль для ногтей. Последнюю я нанесла на ногти не только рук, но и ног и тихо порадовалась, что в хозяйстве Салура, который недавно красил рамы в библиотеке, имеется травяной раствор, смывающий эту дрянь.

Увы, несмотря на всю зеркальность Эззал, ростового зеркала в ее келье не водилось — только квадратное настольное, перед которым красят глаза и делают прическу. А жаль — я бы очень хотела увидеть, как выгляжу в этом облачении...

Последняя деталь — лицевой покров, переплетение тонких серебряных цепочек, тут и там усаженных зеркальными блестками из полированного металла. Повернешься в луч света — и сноп зеркальных бликов летит в лицо твоему собеседнику, и в этой россыпи совершенно теряются черты лица — только яркая краска позволяет хоть как-то их угадывать. Так что никто не сумеет признать принцессу Исфарра в этой высокой женщине, с ног до головы облаченной в отраженный свет...

С кем бы ни приходилось мне общаться, все называли меня только так — «принцесса Исфарра». Самое верное доказательство того, что моя кровь для людей важнее моей личности. Только Ситан да Салур звали меня моим нареченным именем — Ланин. Да еще Кайсар порывался, но его порывы я быстро пресекла, не желая давать ему слишком много власти над собой.

Я еще раз пожалела, что в келье Эззал нет ростового зеркала. Конечно, мне с моими способностями ничего не стоило самой создать его хотя бы и на четверть стражи, но я не рисковала без нужды размахивать своей силой под самым носом у тех, кому нетрудно было ее учуять. Ничего, герой моих снов, если ты и вправду есть, то наверное, тебе нетрудно увидеть меня, когда бы ты ни пожелал — ты ведь уже прошел свою половину пути ко мне. Очень надеюсь, что в этом обличье я для тебя особенно привлекательна.

Маскировка отняла у меня меньше половины стражи, и до мистерии все еще оставалась пропасть времени, которое нечем было заполнить. Поэтому я потушила лампу, уселась с ногами на ложе Эззал и погрузилась в мечты о своем то ли любовнике, то ли просто сне...

Это, пожалуй, самая большая моя тайна — ее я не доверила бы даже Ситан, будь та жива.

Впервые я увидела его во сне около трех лет тому назад. Он был невероятно красив и при этом схож со мною так, словно и в нем текла кровь Исфарра — черные волосы ниже плеч, прямые и тяжелые, как дождь, высокие скулы, прямой нос и очень светлая кожа. Только глаза отличались от моих — обсидианово-черные, будто один огромный зрачок без радужки. Одежда на нем была странная — словно обтягивающая серо-серебряная чешуя, только пояс черный, а на голове — обруч из светлого серебра с лунным серпом. Такие Обручи носят старики, удостоенные чести служить Ула-Лоаму и Улу-Серенн вместе с женщинами.

Именно сочетание чешуи с диадемой жреца и заставило меня подумать, что это — сам Лоам в своем вседневном, человеческом облике.

Там, во сне, была лунная ночь, и я лежала на песке у самой кромки воды, так что набегающий прибой время от времени окатывал меня с головы до ног. Я действительно словно только что выползла из моря, и на мне были лишь украшения и платок на бедрах. Он опустился рядом со мной на колени и коснулся губами моего лба — так нежно, как никогда не касался не только Кайсар, но даже Ситан, когда укладывала спать меня маленькую.

«Кто ты?» — спросила я его, но он не ответил, только улыбнулся — грустно, как показалось мне. Его рука скользнула по моим волосам, его губы накрыли мои — я позволила ему все это, позволила бы и больше, но тут все померкло. Я ускользнула от него в сон без сновидений.

Само собой разумеется, что я ничего не сказала об этом сне Салуру. Но вскоре он сам предупредил меня, что я вошла в особую пору — второе прохождение Черной Луны, вторая половина девятнадцатого года жизни. В этом возрасте любая женщина, наделенная способностями к запредельному, как бы внутренне распахивается для голоса богов, так что я должна внимательно прислушиваться к себе — знаком может оказаться любая мелочь... Услыхав такое, я молча возликовала — все-таки, если боги столь явно отмечают тебя своей милостью, это невыразимо приятно!

С тех пор странный гость моих снов приходил в среднем раз в две луны и обязательно в те дни, когда луна прибывает. Облик его и одежда всегда были одними и теми же. Менялись только обстоятельства — иногда он ласкал меня на траве под сосной или горным дубом, а иногда мы просто шли по берегу, держась за руки, и смотрели на лунную дорожку на воде. Но ни разу он не заговорил со мною, даже не кивнул «да» или «нет» в ответ на вопрос — только улыбался. В конце концов я решила, что существует нечто, не дающее ему услышать мои слова. Естественно, я сгорала от желания узнать, кто он такой, почему не может ответить и почему наши ласки никогда не завершаются настоящей близостью. Но способ узнать это, похоже, был только один — усилить свою магическую мощь до такой степени, чтобы окончательно сломать барьер между нами, дотянуться до него самой — не только взглядом и рукой, но и голосом.

Но все равно, если это был и не сам Лоам, то, во всяком случае, кто-то, у кого было право представать в его облике — человек крови Исфарра, кто-то из реально живущих принцев, и весьма вероятно, из таких же полузаконных, как и я сама. Кто знает, может быть, и я в его снах являлась ему в облике Серенн? То, что в нас общая кровь, только укрепляло меня в моем стремлении к нему — Лоам и Серенн ведь тоже были братом и сестрой. Но это указывало на какое-то общее для нас предназначение, может быть, на великое деяние, которое мы могли бы исполнить вдвоем. Откровенно говоря, даже умножение моей силы в последние два года казалось мне необходимым прежде всего для того, чтобы пройти свою половину пути и узнать, что там, в конце...

Как бы то ни было, мое сердце согревала мысль о том, что эта тень Лоама где-то есть. Смешно, но с тех пор, как он вошел в мои сны, я стала уделять немалое внимание своей внешности, чего не делала даже ради Кайсара. Я желала быть совершенством, достойным прикосновения этих рук. И порой, любуясь в зеркале собой, одетой для выхода, ощущала, что вплотную подошла к этому слепяще холодному совершенству.

Вот и сейчас меня посетило то же ощущение, даже более острое, чем когда-либо. Наверное, ближе к идеалу был бы только вариант с торжественной прической, намертво залитой рыбьим клеем, в котором размешан перламутр, но младшим жрицам такая прическа положена только по большим праздникам. И очень хорошо — мне случалось пользоваться этим составом, и я знала, что потом волосы приходится полторы стражи размачивать в очень горячей воде, долго мыть голубой глиной, но даже после этого расчесать их — сущее мучение.

Ладно, невеликая беда — то, что на мне сейчас, тоже было очень правильно. Особенно это постоянно качающееся кружево из серебра и зеркальных бликов, и сквозь него — неподвижный взгляд огромных глаз. Если даже простолюдинку Эззал такой наряд превращал в неприступную владычицу...

— Слышишь? — шепнула я то ли гостю моих снов, то ли своему отражению в зеркале. — Я уже иду!

Черная хроника Глава 4. Крыса и скорпионы

Остров идиотов. Аххаш Маггот! Иначе не назовешь. Когда-то здесь пахали, но потом выпахали всю землю чуть не до песка. У нас тоже не пашут, морской закон запрещает быть земляными червями. Когда-то здесь водился зверь. Большой остров, лес хороший, все есть для зверя, только зверя нет. Надо думать, выбили. Очень давно они тут живут. Птицы голосят где-то наверху, мелкая несъедобная падаль, никак их не достать. Скотину я тоже почти не видел. Оно и понятно: травы мало, горы да скалы, да лес, пастись тут скотине негде. Но ведь и рыбу не ловят. Рыба — непуганая. Когда я выбрал для берлоги своей дыру в глинистом склоне горы, потом нашел еще одну приличную лежку в ложбине, место там сухое, потом ручей нашел, чистый, хороший, то осталось мне добыть еды. В семидесяти шагах от ручья на заход — мелкий заливчик, трава и кустарник подходят к самому берегу. И рыба там, много съедобной рыбы... Видно, как в прозрачной воде ленивые серебряные ладошки кефалей висят почти без движения, скользит стремительная тень тунца — о! ты откуда взялся? — пучеглазый красноперый окунь, наглая и жадная тварь, обычно живущая на глубине, гоняется за рыбной мелочью... Вода слегка замутилась, со дна вспорхнула огромная серая лепешка, вся в оборочках, скат-хвостокол, такой же отчаянный боец, как и мы, вольные люди. Я наладил острогу из ножа, палки и ремня. Задолго до заката у меня было довольно пищи. Тут только, глядя на собственные припасы, я изумился: что за рыбаки такие, рыба у них стоит у самого берега, людей не боится, только что сама на острогу не идет. Должны ведь были повыловить... Может, у них запрет какой-нибудь стоит? На рыбную ловлю. Нет, вроде бы видел я лунных в море на больших лодках, с сетями, брали мы их рыбарей на мечи два раза...

Рыбья моча! Да ведь и тропинок в лесу нет. Едва-едва проломишься, осторожненько надо, следов не оставить, а где тут их не оставишь, когда сплошные дебри. Сплошная чаща. На опушках кое-где козы, овцы, совсем немного, не стал я близко подбираться. Ни к чему. Вроде бы пастухи должны тут похаживать. Да и селения близко, за холмами — дымы, на глаз так совсем недалеко, не столь уж он и большой, этот их остров. А лес человека будто бы не знал, не знает и знать не хочет.