Золотое солнце

Да что мне за дело!

Долго ли мне здесь жить? По всему выходит, вряд ли. Если быстро они меня не найдут, проживу какое-то время на рыбе. Потом, допустим, Аххаш лишнего сроку подкинет, пойдут ягоды, грибы, духи знают, что из них можно класть в рот, а чем сильно укоротишь судьбу... Скот у них воровать? Разок-другой, может, и выйдет. Может. Разок уж точно. Но уж очень хорошие у лунных собаки. Огромные, мохнатые, на вид ленивые, только я эту лень вижу насквозь: хитрое и злое зверье. Пангдамцы любят покупать здешних псов, дают большую цену за щенка: лучше нет собаки, чтобы с ней беглых рабов вылавливать. Я для них добыча — лучше не надо. Морская Крыса, чужак, запахи мои у них на загривке должны шерсть дыбом поднимать. Весь день я избегал мест, где ветер дул от меня к ним.

Я было подумал: не прикинуться ли простецом? Найти их здешнюю столицу, хоть и маленький, а все же городок, наняться к кому-нибудь в порту... Говорю я по-местному понятно, а хоть бы и не так что-нибудь, то, мол, чужак, не из этих мест, с корабля сошел, денег нет, нужна работа. Крыса всегда найдет себе нору! Перед бабами спину целый год сгибать? Не желаю. Какому-нибудь торгашу ноги целовать, стелиться перед ним за кусок хлеба? Не желаю!

Рыбья моча! Надо было бы — и пожелал бы живенько. Первая доблесть Крысы — взять свое. Вторая доблесть Крысы — убить. Третья доблесть — выжить. И только самая последняя, четвертая: если можно взять свое, убить и выжить красиво, надо красиво выжить, убить и взять свое. А если надо ползать на брюхе и валяться в пыли — ползай, валяйся. Мы никогда не боялись смерти. Но дохлой Крысе — грош цена. Я вру сам себе, проклятие! Так хочется считать, что сдохнешь красиво, если совсем нет шансов не сдохнуть. Впрочем, выпал же мне «шагадес». Да еще «сломанный»... Но Аххаш знает, как не хочется мне соваться в порт. Слишком редко тут бывают корабли со стороны. Мне ли, абордажному мастеру вольных, не знать, где караваны, где гуща, а где — редкие одиночки. Знают они все здесь друг друга. Чужак будет на виду... Поймут, наверное, что к чему.

Так что вся моя тактика на проклятом острове — быстро бегать и вовремя бить, но не ради победы, а чтобы подольше протянуть и перегрызть побольше глоток.

И цепляться за каждую мелочь, которую подкинут боги. Иногда тень шанса приводит к великим победам. Как тогда, в Лиге... Или когда мы брали на абордаж имперскую квадрирему. Тоже ведь была — тень шанса...

Пока не наступили сумерки, я развел костер. Колебался. Надо ли? Хоть и в яме, хоть и деревяшки сухие, дыма почти не дают, а все же — вдруг заметят издалека? Колебался.

Нет, приходилось мне и раньше жрать сырую рыбу, еще даже и не рыбу, а лягушек, ящериц. Под Рэгом было дело, я договорился с одной женщиной на двести золотых, чтобы ночью она спустила нам веревку со стены в укромном месте. Двести лучших Крыс из абордажной команды спрятались на болоте, я их вел. Стая баловалась на море, поплевывала из катапульт по их городским сторожевым башням. Ну и те лениво так отвечали... Ждали до ночи, как уговорено было. Нет никакой веревки. А уходить нам обратно не на чем, лодки все к кораблям вернулись, на берегу было б заметно. Утро миновало, еще один день. Припасов с собой почти не брали, высаживались, а потом шли налегке, быстро, расчет был не на то. Третий день. Кое-кто ослабел от голода. А на четвертый как раз и начали прямо в болотной воде, гниль, грязь, вонь, рыбу вылавливать, какая есть, лягушек да все, от чего прямо сразу не отравишься. Бывает такое в серьезных делах. Мы Крысы, мы привыкли жрать, когда можно и что есть. Шесть дней прошло. Деваться некуда. Уйти не можем, уговор, ясно, порушился; по берегу от города отбегать — мало нас, могут положить. Особенно если соседние города своих легионеров пришлют на подмогу... У всех здесь были свои счеты с вольным народом. За одну мою голову обещали семьдесят монет! Сидеть по ноздри в болоте — ослабеем и передохнем, а если не передохнем, все равно голыми руками возьмут. Я повел тогда Миль- кара, Ганнора, еще двух-трех человек посмотреть, что там за стены у проклятого Рэга. Если крыса не может забиться в нору, ей осталось напасть. Целую ночь мы обходили богатый город Рэг. Древние стены. Высокие, прочные. Кирпич-сырец. Наверху часовые перекликаются. Стража у них короткая, плохо, в других местах то же самое за треть стражи считают. У караульщиков глаз не успевает замылиться. Потаенных калиток не нашли. Трещин в стене нет. Низких мест, где до проемов между зубцами добраться полегче, нет. Каждые ворота — как самостоятельная крепость. Возвращаемся назад. Я им:

— К утру это будет наш город, если боги не пожелают обратного.

Ганнор, с сомнением:

— По акведуку?

— Рэг брали через акведук, — отвечаю я, — девяносто лет назад имперцы и сорок лет назад — Красные Чайки. Четырнадцать лет назад сюда приходил флот Геннобарки Носатого. Они заслали команду в триста мечей по тому же акведуку в город. Так вот, не вернулся ни один. Мы по старым следам не полезем.

— Ну? — смотрят они на меня.

— Вода, она не только входит в Рэг. Она оттуда и выходит... Говорю им: мол, плохо смотрели, есть там дренажный водоток, сливает в ров помои и нечистоты. Стена под ним щербатая, подняться можно.

— А решетка? Там решетка! — Странный человек Ганнор, видел волю богов, а все еще бывает ему в радость, когда я даю оплошку.

Я отвернулся от него тогда. Пусть в спину мне посмотрит, пусть от одного вида моей незащищенной спины его холодок проберет, пусть почувствует, старый гнилой топляк: я могу с ним сделать все, что пожелаю, а он со мной — ничего. Отвечаю:

— Ты невнимателен, Ганнор. Ту решетку перекосило. Она отошла от стены на три ладони. А кое-где и на все четыре...

Молчит. Милькар:

— Сам поведешь?

— Нет, я нужен здесь.

— Дай это дело мне! — Старший брат, как худо видеть его беспечный азарт, ведь он из меня настоящую вольную Крысу сделал! Брат...

— И ты не пойдешь. Рыбья моча! Туда годны только очень маленькие, очень худые люди, а ты как бык, ты застрянешь.

Он было заартачился.

— Милькар, хоть ты мне и брат, знают боги, я велю сломать тебе хребет. Только попробуй пойти против меня!

Ему это не понравилось, но бунтовать против абордажного мастера в таком деле — против закона. Велел бы я убить его, если б он не смирился? Не знаю. Скорее всего да.

Я отобрал отряд в одиннадцать мечей. Почти все — совсем молодые, вчерашние мальчики. Тощие, маленькие. Пообещал им дать тройную долю с добычи. Приказал каждому из них перерезать себе глотку, но только не попадаться в плен, если дело обернется плохо. Аххаш Маггот! Пыток все равно, сопляки, не выдержат, расскажут, где мы и сколько нас...

Я разослал всех и кинул КУБ: чего ожидать? «Хутель». Хорошо. Наш, лихой, благоприятный знак. Теперь Куб... Плывет мой «корабль». Темные боги со всей своей силой встали за моей спиной.

Через одну десятую стражи мальчишки открыли нам ворота, хотя и уцелело их только двое. Обоим досталась великая слава. Да и тридцать три доли добычи на двоих — тоже большая удача.

Богатый город Рэг! Мы раздели тебя до нитки, состригли твою шерсть и вытопили твой жир. Слава Нергашу, слава всем темным богам! Мы крепко бились на улицах. Помню, один из наших правой рукой добивал легионера из городской милиции, а левой совал себе в рот кусок пирога, ухваченный где-то. Оголодали мои Крысы...

Так вот, я о том, что приходилось мне сырую рыбу жрать, да и тварей похуже рыбы. Но здесь, на острове лунных, мне требуется быть очень сильным и очень быстрым, как волку посреди деревни. А от сырого дерьма сил не прибавится. Короче говоря, развел я костер. Без трута, без огнива. Есть такое искусство для вольных народов — для нас, для маг’гьяр, говорят, кое-кто умеет и в великом полночном лесу... Когда мужчина один, охотник ли, воин ли, рыбак ли, разведчик ли, а надо ему быть за многих сразу или одному против всех, темные боги всегда помогают ему. К Гефару я обратился: он любит это дело больше прочих. Бог-оружейник скоро откликнулся. Как видно, зачерпнул темного пламени из-под собственного плавильного тигля, плеснул мне в ладони, ох, до чего ж больно! И тут же огонь ушел из моих рук, а деревяшки разом вспыхнули.

Я поел копченой рыбы, отложил впрок. Погасил и засыпал костер. Лег спать. За день удачный спасибо тебе, Нергаш. Не сомневайся, я помню свой должок.

...почти весь день просидел в норе. Солнечный свет мне не союзник. Ближе к сумеркам выполз.

Я утратил все, чем владеет абордажный мастер: власть, оружие, возможность ткать совершенные узоры боя (Аххаш свидетель, об этом я жалею больше всего) и еще одно необыкновенное чувство... Когда ты сближаешься с галерой, которую возьмешь во что бы то ни стало, бегают ли по палубе медлительные купеческие слуги, щетинится ли дикобраз длинных копий имперской пехоты, все равно, ты ее возьмешь, и вокруг тебя несколько десятков храбрых мужчин желают начать поскорее. Когда ты ее взял, и все те же отважные мужчины разбросаны по палубе и едва лепечут от захваченной в трюме страшной пангдамской водки; прозрачная жидкость, щедро разлитая хмельными руками по корабельному дереву, смывает остывающую красноту; ты ненадолго можешь стать таким же, но только ненадолго: хороший абордажный мастер много не спит и много не пьет. Когда твой корабль пленен родным берегом, ты спрыгиваешь на предательскую землю, никак не можешь приноровить ноги, привыкшие к качке, а мечтаешь все о том же, о чем и несколько десятков смелых мужчин, покидающих палубу за твоей спиной, то есть о женских домах на дальнем от причалов конце селения и о своей лютой жажде... Короче, я больше не чувствовал себя частью большой и беспощадной силы. Никому такого не пожелаю. Я чувствовал себя дерьмом, которое приливная волна бестолково молотит о прибрежные камни. Со вчерашнего дня у меня свербило: я просто дерьмо на волне! Аххаш Маггот! Сегодня я вспомнил, что и сам по себе стою корабля с командой, никак не меньше. Рано подыхать! Я потерял все, только сила моя осталась при мне, жаль, что Черных Крыс теперь поведет Ганнор. Он как слепой. Не видит, не чувствует, не понимает. Смотрит в упор и не умеет различить. Заговорит с врагом и не почует удара, пока меч не окажется у него над головой. Да что за чума, зачем ему в абордажные мастера, он понимает море, думает как ветер и волны, знает воду и чуть-чуть небо. А должен думать как звери и люди, спрашивать богов и понимать ответ, не различая слов! Он обязан знать землю, камни и плоть, а! не тот человек. В одной из ватаг был молодой и очень сильный абордажный мастер, сильнее меня, Бэль-Гаал, года через три-четыре я бы отдал ему место Первого, ждал, когда заматереет... Жаль, он на голову превосходит Ганнора. Крысы мои, Крысы! Астар и Аххаш, позаботьтесь о них.

Моя сила гнала меня из норы. Ты! — слышалось мне. — Ты! что сидишь? сгниешь! иди! иди! ищи лечебную траву, из дырки в твоем боку уже капает гной, иди! ищи! ищи все, что может тебе помочь! любая мелочь, человек, зверь, камень, железо, что-то ждет тебя, не сиди! иди! разведай! ты! иди! сидючи — сгниешь!

И я, взяв копченую рыбину, побрел по лесу в поисках нужной травы и еще чего-то, о чем не знал и что просило меня не сидеть сиднем...

Бродил довольно долго. Нужной травы я не нашел. Промыл рану водой, стало легче. Людей не чувствовал, люди были где-то далеко. За сто шагов я, наверное, почуял бы людей, за шестьдесят — точно почуял бы. Вместо врагов я отыскал дорогу. Старую и очень странную дорогу.

Вся она была сложена из квадратных каменных плит. Большие плиты, по шагу в ширину, уложены в четыре ряда. Кое-где их серые квадраты треснули, в других местах поднялись бугром, острия углов торчат кверху, а здесь же рядом, в низине, дорогу перерезает широкая лента бурой грязи с лужей посередине. Рыбья моча! Сто лет не ремонтировали. Это тебе не имперцы: там за такую дорогу префекта голышом посадят в клетку прямо на площади — плюйте в урода, люди добрые... Рисунок какой-то. Точно. Сбили, конечно, почти все.

Я склонился, пальцами отскреб сухую корку, погладил теплый камень. Все-таки можно различить. В одном ряду — изображение полумесяца и шестилучевых звезд, рядом — две свивающиеся змеи, дальше — венец из... не поймешь... из коровьих рогов? О, Аххаш! скорее уж из бычьих — потому что на плитах последнего ряда видна женщина, то ли обнимающая за шею быка, точно что быка, не засомневаешься, то ли душащая... во всяком случае, держит крепко.

Тут меня кое-что встревожило. Да. Я сошел с дороги в лес. Не напрасно птахи с деревьев поднялись. Позванивает что-то легонечко. Я почуял не одного... не двух... много людей. Аххаш Маггот! Вот это шлейф! Кошмар какой. Если есть во мне кое-какая немудрящая наша магия вольных мужчин, то всю ее я живо упрятал, чтоб ни клочка наружу. Живет в северных морях медуза, красивая, как... как... новенькая бирема под парусом на спокойной воде — словом, нет ничего красивее; и вот у нее, у этой медузы — шлейф: прозрачные такие длинные хвосты, медленно шевелятся, разбегаются, как женские волосы, если распустить косу. Один раз видел, пятнадцать лет назад, никогда не забуду... Если заденет прядью, получишь ожог, как от раскаленного металла, если попадешь в самый шлейф — ты мертвец. Иными словами, от тех, кого я пока еще не видел глазами, во все стороны разлетались пряди во сто раз опаснее. Кажется, от их ласковых касаний даже листья начинали шептать в тихом безветренном лесу.

Появились. Из-за деревьев особенно не разглядишь. Металл отсвечивает, опять зеркальные одежды, позвякивает оружие и... еще что-то. Кажется, цепи. По звуку шагов — человек пятнадцать или двадцать. Медленно шествуют, какая-нибудь церемония.

Если не совать голову в чужую пасть, я проживу тут... сколько говорилось. До грибов вряд ли дотяну. Если сунуть, ее скорее всего откусят. Или я узнаю что-нибудь, способное мне помочь. Не напрасно же меня так тянуло сюда, а сейчас отпустило.

...Когда я добрался до входа в ущелье, они обгоняли меня шагов на триста. Почти отвесные скалы, снизу ров с водой, то ли канал, отведенный от моря, не знаю. Узкая вертикальная щель, воротца отсвечивают серебром. На ту сторону перекинут каменный мостик. Я приглядывался так и этак, уже начало темнеть, а ошибиться не хотелось. Определенно стражи у входа не было. Стража всегда оставляет какие-нибудь следы: кострища, разную человеческую мелочь, позабытую на земле, объедки, следы... А тут — ничего. И все- таки очень неудобное, открытое место.

Я подошел к воротцам. Аххаш Маггот! Какая уж тут стража! Стража тут совсем ни к чему. Шесть бронзовых идолов, позолота клочьями пооблезала с металлических тел, несут караул, оставляя лишь узенький проход — для одного человека. Не знаю и знать не желаю, какой магией их напичкали, но отверстия в головах и туловищах говорят верней верного: только сунься. Получишь из такой дырочки стрелу или иной кусок железа в потроха. Считай, повезло, если без яда.

Нергаш, посмейся вместе со мной, могучий Владыка моря, Хозяин Бездн! Этим они хотели остановить вольную Крысу!

Я как будто различил раскаты могучего хохота очень, очень далеко от себя. Нергаш? Радуйся, темный бог! Твоему слуге повезло.

Все шесть идолов изображали скорпионов с угрожающе загнутыми хвостами. Там, наверное, то есть где у живого скорпиона жало, спрятано самое страшное их оружие. То- то потеха. Все слуги Нергаша на земле и в воздухе — волки, крысы, кошки, скорпионы, чайки, летучие мыши, козлы и черные петухи, да еще и кое-какая водяная живность — наши младшие братья. С ними нетрудно сговориться, будь я проклят, если не сговорюсь с ними! Бронзовые, не живые? Что с того! Быть стражами — значит оживать, когда нужно. Следовательно, души настоящих скорпионов томятся внутри металлических болванов и приводят их в движение, если потребуется. К ним я обратился на языке Бездны, общем для многих существ, почти не секретном для чужих — слишком многие его знают:

— Братья, вижу я, вы в плену.

Не двигаются. Шесть пар тускло поблескивающих глаз уставились на меня. Я чувствую: слушают, слушают! Тогда я перешел на другой язык, древний, темный, как море под луной, действительно тайный, его я узнал, только когда сделался абордажным мастером. У него нет названия или, во всяком случае, мне не нужно знать его название. Это слова сокровенной просьбы, слуги Нергаша не вправе отказать, услышав их.

— Attakat-ga ert eg. Attakat-ga eg. An og-ga. Adodat-ga eg.

Никакого движения. Просить надо правильно, одна-единственная ошибка — и получишь совсем не то, что хотел, или попросту выпросишь собственную смерть, того не желая. Что не так? А! А! Аххаш Маггот! Их же шесть, а не один. Не ert, а...

— Attakat-ga ertad eg... — дальше то же самое.

Шесть металлических фигур склонили скорпионьи головы в знак согласия. Я прошел мимо них.

Тропа вилась между скал совсем недолго. Опять началась выложенная плитами дорога. Примерно через одну пятую стражи я догнал зеркальных. Лес сделался реже, двигаться по нему — одно удовольствие. Когда я подобрался поближе, процессия уже никуда не двигалась, а вышла на открытое место и... Как бы правильнее сказать?.. Люди, в смысле паршивые магические гниды, занялись делом.

Все они стояли лицом к высокой горе, часть которой была стесана столь ровно, как будто великан отрезал бок у огромного каменного пирога. Все они тихо завывали какую-то священную дрянь. Черви! Где им понять: если нет Силы, никакими песнопениями ее не прибавишь. Жалкие сухопутные черви. Все они вглядывались в черный провал пещеры. Две чаши с огнем освещали неровную пасть горы и площадку прямо перед ней, выложенную теми же плитами. Все они, человек... тварей пятнадцать, сгрудились на маленьком квадрате. Квадрат отделяла от площадки и всего остального мира реденькая изгородь из серебряных копий — средней бабе по самое веселье высотой. Все они... Все, кроме одного. Этот лежал посередине площадки лицом вниз, кровь ручейком растекалась откуда-то из затылка. Мужчина. Труп. Быстро же они...

Тут из пещеры полезло. Одно... второе... Аххаш и Астар, будьте наготове, если понадобится ваша защита, я заплачу щедро!

Я никогда не видел таких больших змей. Не меньше трех локтей толщиной. Длиннее корабля. Сверкающие, все в зеркальной чешуе, как и эти стервы, лунные жрицы. Свивают кольца, шипят. Так шипят, что все священные завывания перекрывают. Жутко воняют, аж скулы сводит. И еще. Они — слепые. Как иначе можно назвать змею, у которой нет глаз? Одна почему-то поизвивалась вокруг мертвеца и уползла обратно. Другая быстро, как какую-нибудь козявку, заглотила труп и отправилась вслед за первой.

Я прислушался к себе. Страшно мне? Нет. Пожалуй, не страшно. Противно, даже рвать тянет, как от дерьмового вина, бородавчатых потаскух в Лиге или имперской селедки. Злюсь, конечно: гниды, змей людьми кормят! Но не страшно. Пожалуй, некрасивая смерть, недостойная. Ну, рыбья моча, так не надо было в плен сдаваться.

О! У них там уборка. Тряпки, щетки, скребки, кровь счищают. Серьезное место. Все буднично, без особых ритуалов, именно так, как и должно быть в серьезном месте. Там, где на самом деле производят расплату за магию. Зря они только завывали. Напрасное излишество... Вот в купеческих городах на юге, в Пангдаме, в Лиге, в Рэге, во всех прочих, там настоящей Силы — с гулькин нос. Денег очень много, а Силы почти нет. Зато какие пышные ритуалы, как все сложно, как все красиво, сколько правил нагородили: как встать, что сказать, какую тряпку нацепить, и дорого как, а все попусту. Ничего не работает. Не прибывает Силы, и все тут. Ну, раз здесь завывать начали, одежду себе особенную выдумали, значит, и это место стареет. Еще сильное, но уже не такое свежее.

Когда они уходили обратно, стояла ночь.

Прошли совсем близко от меня. Не торопясь шагали, переговаривались. Донеслось:

— ...как всегда в священный месяц... отдать мужчину вечером для Ахну-Серенн и женщину утром для… каждый день... да... потом... в спячку... не беспокоиться... не как обычные змеи?.. за одно слово обычные... тебе... плетей... осторожнее... — Какой у них некрасивый, медленный язык!

Убрались.

Я отошел подальше от их пещерного храма. Отыскал себе лежку шагах в тридцати от дороги, где кусты погуще. Удобная низинка, высокая трава. Болят ноги. Из чего угодно, как угодно, а нужно обзавестись обувью. Иначе скоро я буду не боец. Не шутят с такими делами. Дыра в боку саднит, не нашел я все-таки траву. Съел припасенную рыбину.

День был неплох, Нергаш, спасибо. И, кстати, если уж ты меня сюда привел, может, подскажешь, какая мне выгода от нынешней ходки в гости к этим вонючим змеям? Нет? Прости, засыпаю...

Серебряная хроника Глава 4. Застенок

Разумеется, при выслеживании Эззал я достаточно активно использовала магию — мне, как всякой простой смертной, был заказан вход в любые храмовые помещения. Мне — но не моему магическому зрению. Я не могла проникнуть им во внутреннее святилище и покои старших жриц, но кельи младших, внешний храм и службы были моими.

Поэтому и место я себе присмотрела заранее. От келий к внутреннему святилищу вел подземный коридор, и где-то за треть пути до того места, за которое я не могла проникнуть магическим зрением, имелась глубокая выемка в стене, что-то вроде широкой щели. Когда-то, если верить Салуру, там были проведены водопроводные трубы, но потом случилась авария, коридор едва не затопило совсем, после чего трубы убрали, а выемка так и осталась пустовать.

Забившись в эту выемку, я прислонилась спиной к стене и стала ждать. По моим подсчетам, до полуночи оставалось меньше полустражи...

Как ни ждала я этого мига, но появление младших жриц все-таки застало меня врасплох.

Они шли по коридору все вместе, толпой, человек сорок или более того. Тишину нарушали только легкий звон украшений, шелест шелка и шлепанье босых ног о камень — жрицы шли молча. Взгляды их, как один, были устремлены на факел, которым освещала путь идущая впереди старшая жрица — из тех, кому предписано носить торжественную прическу каждый день и почти никогда не покидать пределов храмовых построек.

Шаг — и я смешалась с этой безмолвной толпой, и никто даже не заметил, что девушек, облаченных в зеркальный блеск, стало на одну больше. Только бы этой, идущей впереди, или кому-то другому не пришло в голову пересчитать нас на входе...

Коридор, идущий чуть под уклон, неожиданно стал прямым. Я почувствовала, что грань, за которой мое магическое зрение было бессильно, — рядом.

Вот, оказывается, в чем дело — у подножия широкой лестницы статуями застыли две женщины с такими же парадными прическами, как и у нашей провожатой. Обе сжимали в руках короткие жезлы странной формы — я не разглядела толком, но вроде бы с одного конца они были заострены и заточены. Храмовая стража, не столько воительницы, сколько колдуньи — непреодолимая преграда для ЛЮБОГО вторжения в святая святых... Кстати, получается, что та, с факелом, тоже стражница, хоть и без жезла — иначе ее прическа была бы другой формы. Я миновала этих двоих с невольной дрожью в коленях, но если они и осознали мое присутствие среди младших жриц, то никак этого не проявили.

Подъем по ступеням сбил мне дыхание. Лестница привела нас в зал с низким потолком, больше всего напоминающий пещеру. Вдоль стен горели десятки свечей, но дальний конец зала все еще тонул в полумгле, и я скорее угадала, чем разглядела в этой глубине два кресла или скорее два трона размерами куда больше, чем необходимо простому человеку... Так вот, значит, как выглядят легендарные Престолы Ула-Лоама и Улу-Серенн!

В этот миг я с поразительной ясностью осознала, что мне нужно любой ценой хоть на миг прикоснуться к тому трону, что предназначен Улу-Серенн, — именно этого недоставало полупроснувшейся во мне силе, чтобы явиться во всей своей полноте!..

И почти в тот же миг цепкая рука ухватилась за мое плечо и вытолкнула меня из толпы жриц, мявшейся на пороге зала-пещеры, назад на лестницу.

— Паршивая тварь! — раздалось шипение над моим ухом.

Я даже испугаться не успела. Обернувшись, я увидела перед собой ту самую стражницу без жезла, что с факелом в руке возглавляла наше шествие по коридору.

— Так вот как ты готовилась к священному действу! Слава Ула-Лоаму и Улу-Серенн, что я обнаружила тебя до начала церемонии и ты не успела ее осквернить!

— В чем моя вина, госпожа? — ошеломленно спросила я, поняв из всего этого только то, что моя маскировка не раскрыта — меня считали жрицей, пусть даже и совершившей какой-то проступок.

— А это уж тебе виднее, в чем. С любовником ты валялась или просто сидела с подружкой за бокалом вина — в любом случае правило о воздержании нарушено.

— Клянусь изначальным обличьем детей Луны — я честно провела сегодняшний день в посте и медитации! — воскликнула я, постаравшись сделать это как можно жалобнее. Самое забавное, что сказанное мною действительно было правдой. Весь сегодняшний день я ничего не ела, только пила воду — от волнения мне кусок в горло не лез. Да и думала, естественно, только о предстоящей мистерии. Правило, правда, велит еще и не покидать территории храма — ну так в том, что я ее не покидала, я и не клялась.

— Ты еще смеешь лгать мне, дрянь! Да не просто лгать, а подкреплять свою ложь священной клятвой! Если ты медитировала у себя в келье, почему от твоих волос пахнет дымом благовоний?

Все во мне так и оборвалось. Со всей отчетливостью я осознала, в чем дело: перед ритуалом переноса я, как подобает, совершила омовение, и мои чуть влажные волосы впитали аромат лилейной коры из курильницы Салура. Прах побери, но ведь этого никак нельзя было избежать — без омовения и воскурений ритуалы вообще не проводятся!

— Молчишь? — усмехнулась зеркальная. Под пляшущими цепочками я не видела ее лица, но тем слышнее была издевка в голосе. — Это хорошо, что молчишь. Значит, стыдишься. Ладно. — Она вздохнула и неожиданно уронила: — Двадцать плетей.

— За что? — невольно вскрикнула я, хотя до этого весь разговор велся полушепотком.

— Пятнадцать, как положено, за нарушение воздержания, еще десять — за ложную клятву, но за осознание вины, так и быть, пяток скину. Итого двадцать. Пошли. — Она вновь цепко ухватила меня за руку.

— Куда?

— К палачу, ясное дело. Не на море же купаться. — Она нехорошо рассмеялась.

Пока она тащила меня какими-то плохо освещенными переходами, я более или менее обдумала произошедшее. С одной стороны, на мистерию я не попала и теперь уже никогда не попаду — без магии мне в келью не проникнуть, а ритуал оставляет нежелательную мету. Но с другой стороны, я все-таки успела увидеть Престолы и понять, что должна коснуться трона Улу-Серенн... Так не проще ли пробраться туда вне всякой связи с какой-то мистерией? Может быть, даже прямо перенестись с помощью ритуала, чтобы не связываться с теми, кто стережет лестницу.

Ну а плети... По здравом размышлении я поняла, что ничего особенно страшного в этом нет. Салур залечит рубцы за одну ночь, а чтобы не почувствовать боль, мне и своей магии хватит. Главное — высекут прямо сейчас, и к рассвету я, так или иначе, вернусь в келью Эззал, откуда меня и выдернет Салур.

Подвальчик для экзекуций мне уже доводилось видеть магическим зрением, равно как и самого палача — крепкого жилистого старика в блестящих штанах из черной кожи. Сейчас он сидел за столом в углу подвальчика и жевал, кажется, вяленую рыбу с ячменной лепешкой. Пламя в его масляной лампе металось, и в неверном свете то вспыхивал, то пропадал полумесяц — такой же, как у всех стариков-жрецов — на стянувшем седые волосы кожаном ремешке.

— Вот, получи, Зан, — с каким-то непонятным мне раздражением бросила поймавшая меня. — Нарушение правила о воздержании, отягощенное... — Она замялась, видимо, пытаясь сформулировать отягощение на пять плетей.

— Сколько? — бесстрастно перебил ее палач.

— Двадцать.

— Имя? — Это уже мне.

— Эззал, — тихо выговорила я, прекрасно зная, что ничем не рискую: о своей отлучке на похороны та отнюдь не кричала на всех перекрестках.