Золотое солнце

Нет ничего важнее разума, любви и отваги

Дмитрий Володихин

Нет ничего важнее разума, любви и чести

Наталия Мазова

Черная хроника Глава 1. Морская Крыса на берегу

Я так и не потерял сознание. Слава Нергашу, отлив. Вода лизала мне пятки, очень холодно, клочья пены летели в лицо, но обратно в воду, на камни, меня все же не понесло. Последний удар был таким, что я вмиг разучился отличать благодатное море от коварной суши и сумасшедшего неба. Да, я так и не потерял сознание. Я тупо смотрел на песок, ноги отказались слушаться, голова гудела, как медный котел от удара обухом топора. Долго ли я пролежал как мертвец, не разучившийся видеть и слышать? И все-таки холодно, очень холодно... Надо отползать, иначе ведь подохну. Не получалось. Кажется, я тогда и вправду был чем-то вроде мертвеца, чью душу уже потащили в темную пучину придонные братья, да видно вырвалась. Ее, мою душу, отпускали медленно и с неохотой. Я мог околеть прямо на берегу от холода и бессилия. В конце концов я заметил, как указательный палец моей правой руки рисует нечто. Выводит на песке руны. Это называется руны. Сначала я не понял, что именно они обозначают, хотя наш род и гордился: три поколения знали грамоту... Палец написал: «Малабарка Габбал из Черных Крыс». Мое имя. Слава Нергашу, мне есть за что зацепиться в этой свистопляске, потому что Малабарка — мое имя. Я пополз. Нельзя было оставаться на берегу. Что там, за песчаной грядой? Но оставаться на берегу нельзя: я подохну, меня убьют. Я Малабарка, и я медленно отползаю от моря...

Я дерьмо, я добыча для слабых. Из моего левого бока в трех местах хлещет кровь. Течет из левого плеча. Кровоточат пальцы на левой руке. Зато с проклятыми глазами наоборот. Левый целехонек, а правый так заплыл, что палубы не видно... Какая тут палуба! Чертов песок. Если справа у меня будет враг, я не смогу рассчитать расстояние до его глотки и до его кишок.

По песку за мной, верно, тянулись прерывистые алые ленты. Темно. С рассветом любой мальчишка без труда, найдет меня по такому следу и прикончит.

Море щедрое и суровое! Глубоко же ты запустило в меня свои клыки...

Я подтащил себя к мелкому прибрежному кустарнику. До леса не доползти. А тут, может быть, заметят не сразу. Шанс уцелеть. Астар и Аххаш! Я слабей младенца. Да! Я сейчас слабей младенца, но я жив. И у меня есть нож, одежда и Куб судьбы. Я жив. Засыпая, я мысленно обратился к Хозяину Бездн: «Нергаш! Спасибо. Я запомню твое добро».

Серебряная хроника Глава 1. Гадюка в кругу свечей

— Это твой последний шанс передумать, принцесса. — Салур зачем-то качнул одну из свечек в углах гексаграммы, словно и не сам приклеивал их капающим воском.

Я наконец-то нашарила замочек опалового ожерелья, расстегнула его и небрежно кинула поверх уже сброшенных мною платья и сандалий.

— Учитель, я не для того две полных луны выслеживала одну из зеркальных, чтобы сейчас отступить! — С этими словами я дернула узел шелкового платка на бедрах — последнего, что осталось на мне из одежды. Правда, есть еще шерстяной шнурок в косе, но он скорее всего мне понадобится, а и не понадобится — найду, как не оставить этой улики. В конце концов, это не сандалии и не нитка хосских опалов, а сущий пустяк.

— Тогда — в круг. — Салур даже не изменил выражения лица, когда я предстала перед ним полностью обнаженной. Сказать по чести, вряд ли кто из других мужчин способен на такое — даже в его возрасте. Даже по отношению к той, кому сам же в шесть лет вытирал сопли...

Не говоря больше ни слова, я перешагнула через одну из линий, проведенных золой, и встала строго в центре гексаграммы.

— Да смилуются над тобой Ула-Лоам и Улу-Серенн! — возгласил Салур, поднося огонь к курильнице, полной высушенной коры древовидной лилии...

Черная хроника Глава 2. Враги морской Крысы

Из прорехи в облаках слабо сочился лунный свет. Я спасаю свою шкуру. И спасаю ее плохо, хуже некуда. Я дерьмо, я добыча для слабых. Из моего левого бока в трех местах хлещет кровь. Течет из левого плеча. Кровоточат пальцы на левой руке... Кажется, кто-то здесь есть... рядом. Зато с проклятыми глазами наоборот. Левый целехонек, а правый так заплыл, что палубы не видно... Какая тут палуба! Чертов песок. Если справа у меня будет враг, я не смогу рассчитать расстояние до его глотки и до его кишок... Точно, кто-то стоит совсем рядом, в десяти шагах. По песку за мной, верно, тянулись прерывистые алые ленты. Темно. С рассветом любой мальчишка без труда найдет меня по такому следу и прикончит. Уже нашли! Нашла. Я не вижу ее, но смех, этот наглый смех — женский. Проклятие! Я не вижу ее. Гортанный оклик. Отвратительная, тягучая, как смола, речь Лунного острова. Так много «а», переходящих в «э», и так много «е», переходящих в «и». Язык стариков и баб! Мужчине нужно отдавать команды, сквернословить, торговаться и кричать на врагов. Это бабы вяжут сети из слов. Я подтащил себя к мелкому прибрежному кустарнику...

А кого ты ждал здесь — друга?

Отчего она не зовет воинов на помощь? Отчего я еще жив? Хочет прикончить меня сама? Это мы еще посмотрим. Проклятый глаз!

Камень ударил в висок, справа. О! Смеется. Кружит, кружит, выбирая удобную позицию, чтобы покончить со мной... Ножик у нее. Или? Нет... О! Аххаш Маггот, пошли удачи в час перед смертью! Я должен ударить ее, искалечить ее, а лучше бы убить, если достанет сил. Не ножик. Нет-нет, не ножик! Зачем ей честное оружие для честного боя?! Зачем ей, проклятие, нож, когда она вся в блестящем одеянии, как в жидком серебре? Как в зеркалах, их делают имперцы, у них мастера что надо, только бойцы они дерьмо, слабы душой. Эта гадина вся в серебре, и только в серебре. Аж светится. В руке — мерзейший жезл, короткий и заостренный, чтобы можно было творить чары и перерезать жертве глотку или что там еще — глаз вынуть? Любят эти твари проливать вольную кровь в жертву своим змеиным идолам. Твари... Мразь, чума, гадюка с жезлом, ходячий яд, гадина, из их поганых жриц! Кружится. Ей доставит радость прикончить вольного мужчину. Ну попробуй, гадина!

Второй камень ударил в плечо. Ерунда.

Он видел этих гадин в порту Пангдама. Приценивались к разному товару. Совсем как люди! Только настоящих людей как ветром сдуло шагов на полета вокруг этих гадин...

Зеркальный лоскут мелькнул рядом. Я присел и выбросил ногу. Чуть не упал. Ноги не держат! Камень сейчас же ударил в коленку. Опять смех. Ну, давай. Давай поближе. Еще чуть-чуть. Еще шажок. Я уже почти умер, я так беспомощен. Я издаю такие стоны, когда твои камни увечат меня! Толкни — упаду. Ударь — подохну... Ну же.

Она пнула меня ногой. Гадина! Я покорно повалился на колени. Потом с замедлением поднялся. Луна опять выглянула из-за туч. В ее свете я кое-что мог рассчитать. Не столь уж точно, но все-таки. Бросился туда, где ее нет, потом сделал быстрый полуоборот, шаг, выбросил руку с ножом. Нож встретил ее проклятую плоть. Живот. Я повернул руку, перерезая гадине потроха.

Она оказалась очень хорошим бойцом. Лучше, чем хотелось бы. Умирая, она воткнула жезл мне в бок, под ребра. Сначала боль, просто боль, можно терпеть, потом по моим внутренностям разлился жидкий огонь. Яд? Хоть бы и так. Хорошая смерть, жаль, Крысы не узнают, как я...

Из всего того, что мне приснилось, правдой оказались две вещи. Во-первых, луна все еще светила, хотя и без должного величия: до восхода оставалось совсем недолго, небо вымазано жидкой серой кашкой... Под ребрами — боль. Большой острый камень, лег я неудачно.

Аххаш иногда присылает странные сны. Может открыть правду или обмануть. Помогает любимчикам и губит недоумков. До сих пор он благоволил мне. Раза четыре я видел то, что будет, и каждый раз все сходилось. Странный бог, озорной, жестокий, уважает силу. Не главный среди тех, с кем наше вольное племя ведет дела, но все его любят. Аххаш бывает разным. Старики говорят, он и бог-то не совсем законный. Его мать, настоящая богиня, возлегла с каким- то могучим воином, потом прикончила его, но сына родила. Опасаясь мести, она подрезала сынку сухожилья на левой ноге. Хромой, слабый, обычный человек, он не имел шансов победить ее. В честном бою. И одолел хитростью. С самой юности Аххаш отличался необыкновенной мужской силой, женщины сражались между собой за право побывать на его ложе. Тогда был такой обычай. Одна из них, обласканная Аххашем, столкнула госпожу в море. Он завладел всеми книгами и талисманами матери, возвысился до царского звания, а потом боги приняли его к себе как равного. Аххаш вылечил ногу, но иногда его зовут Аххаш Тагара — Хромец. Чаще — Аххаш Астарот, супруг Астар, покровитель мужской силы и всех новорожденных мальчиков. Не менее часто — Аххаш Ба-иль-гон, это из какого-то старинного языка, я не понимаю точно, что-то вроде «Тот, кто похитил (или просто получил?) у старшего бога право присылать вещие сны». Но главное его имя все-таки другое. Аххаш Маггот. «Тот, кто устанавливает закон силой».

О чем он, да будет имя его славно, предупреждает? Женщина-враг, змея в зеркальной одежде встретится мне на пути. Правильно было бы убить ее при первой возможности, не раздумывая.

Тут меня опять сморило.

Последнее, что я помню по-настоящему отчетливо, — хохочущая пасть Ганнора, гнилые зубы, неровный бугристый язык, мочала седых усов. Я им крикнул, кажется: «Крысы, дайте хоть нож!» И тут Ганнор захохотал, и вся его жидкая поганая бороденка затряслась, как у старого козла. И все прочие твари тоже захохотали. Даже брат, Милькар, и тот не решился бросить мне нож. Стиснул рукоятку, уже и хотел было, а не решился. Аххаш Маггот! А ведь он был всегда смелее меня! Он всегда был настоящей Крысой, а я — Крысой чуть поменьше... Я ударил одного в живот, другого толкнул, выдернул нож у Ганнора прямо из-за пояса и рыбкой улетел за борт. Из луков они стрелять не стали. И на том спасибо. Верно, пожалели стрелу: все равно, мол, не жилец.

Твари опасались близко подходить к Лунному острову. Штормило. Случайная волна запросто могла поднять бирему и бросить к самым камням. Я продырявил ножом пояс у себя за спиной, просунул клинок в отверстие. Освободил руку и попытался удержаться на поверхности. Не тут-то было. Нахлебался соленой водички вволю. Они все хотели моей смерти, так нет, я выживу назло! Помоги, Нергаш! Помоги мне выжить, всем этим тварям назло! Во имя твое я прикончу троих, только помоги!

Мою левую ногу свело судорогой. Пока я разбирался с нею, меня накрыло раз, другой, потом приподняло на самый гребень... Где корабль, где что? Ни зги не видно. Тьма перед самым рассветом, темная муть. Зато одно я различил отменно. Прямо мне в лицо катилась стена воды, повыше моего гребня на два или три человеческих роста. Волна, внутри которой явно прятался придонный брат или иной слуга царя морского.

Вот уж вал, всем валам вал! От восхищения я забыл про собственную скорую гибель и погреб прямо навстречу водяной стене. Какая смерть может быть лучше для вольного человека? Пусть меня убьет эта волна, пусть слуга морского царя прикончит меня! Это достойный конец. Я даже закричал было вызов на поединок, да только глотку мою сейчас же залило, руки-ноги завертело каруселью... Кувыркаясь внутри водяной толщи, я почти захлебнулся, но все еще пытался выбраться на поверхность. Вал ударил меня о камень так, что дух чуть не вышел из меня вон. А-а-а-а-а! Больно! Нергаш! Где ты?! Больно! Плюща мое тело о твердь, вся масса водяная прошла мимо. Я оказался в низине между двух волн. Плоть моря здесь и там вспарывали черные зубы прибрежных скал. И тут я увидел: рано было бросать вызов. За тем, прежним великим валом накатывало настоящее чудовище.

— Убью тебя! — зарычал я на него, отыскивая за спиной нож. Чудовище, все в клыкастой пене, подняло меня, понесло к берегу и грянуло о песок. Безвольное мое тело долго катилось, я и не мог притормозить его, я тогда ничего уже не мог...

Во второй раз, кажется, я спал совсем недолго. И привиделось мне все в точности так, как и было этой ночью. Только носило меня между волн раз в десять дольше и о камни било... о, придонные братья! Что плакаться, как било да обо что, когда ты жив. Спасибо, не утащили мою душу. Спасибо и тебе, Темный Владыка, за добрую встряску. Оставил меня жить, что ж, Крыса Малабарка свое слово держит — три человеческие падали за мной. Благодарю и тебя, озорной Хромец, за сон, предостерегающий от неведомой пока что угрозы.

Кажется, я перечислил всех, кто помогал мне сегодня. Надо быть честным в сделках с сильными людьми и другими тварями. Особенно с богами. Те, кто живет под черной водой, и у самого дна, и в воде океана, который никому невидим, все наперечет — капризны. Да и жадны. Но когда ты им даешь много, они делают, как договорились. Ждут, наверное, что потом будут получать от тебя еще больше. У каждого народа свой норов для торговых дел. Я всегда очень хорошо знал: у народа богов тоже имеется особая торговая повадка.

Только Аххаш обещает и не делает, клянется и лжет, берет силой сколько захочет и никогда никому не платит. С ним не сладить никакими договорами. Зато сильным, ловким и хитрым он дарит сам. Столько, сколько не подарит никто. Не он владеет этим миром. Он даже не повелевает морем. Даже дно морское — не его. Он всего-навсего господин подводных пещер. Но дерзко ведет себя, как Лорд воды и земли, ветров и огней, да и всей жизни. Нет, с ним не договоришься...

Впрочем, не стоит ссориться ни с кем. Пожалеешь.

Они все, да еще Астар, да сводный брат Аххашев Гефар-оружейник, да веселый плут Милькар-иль, настоящий старый бог, покровитель купцов, воров и пиратов, устроитель правильных дорог и ложных путей... — все они понадобятся мне очень скоро. Может быть, сегодня. Сейчас.

Именно сейчас. Первый раз в жизни я пожалел, что родился не на суше. Земные твари знают, как прижаться к земле, как застыть, чтобы враг не заметил тебя. А я тварь морская. На воде прижиматься не к чему. Надо драться, а если не можешь, лежи и спокойно жди, когда прикончат. Враг-то — вот он, рядом, в тридцати шагах, бежать поздно, да и слабоват я устраивать бега. Благо на голове у меня не волосы, а мочало, все в морской соли, темная одежда, вокруг же темный плавник и водоросли, выброшенные ночным штормом. Я прячу ладони в песок, я боюсь поднять лицо: зачем им видеть, как на темном фоне появляются белые пятна. У меня смуглая кожа, да, пятно выйдет не белое, но все равно светлое, опасно, заметят...

Как на грех, прямо у меня перед носом, в песке, зашевелилась какая-то дрянь... Скорпион? Они водятся в этих краях. Но скорпионы — наши младшие братья, они не трогают морской народ. Змея? Личинка какой-нибудь местной дряни? А! Чье-то жало впилось мне в подбородок. Что у него там, нож с бороздчатой кромкой? Сволочь. Или чья-нибудь проклятая мать откладывает детишек прямо мне в плоть...

Это был дозор Лунного острова. Я наблюдал за ними вполглаза, опасаясь повернуть голову. Десятница. Зеркальный доспех, кольчуга, на ногах штаны, как у мужчин, которые ездят на лошадях, — кожаные шаровары; длинный, тяжелый, слабо изогнутый меч; лук. Их здесь учат быть солдатами с детства. В бою с мужчиной такие равны. Не с нашими, конечно. Двое в хороших чешуйчатых кольчугах, с топорами и баграми. О! Мужчины, оказывается. Кольчуги, да, хорошие, дорогие: в Пангдаме за одну такую дали бы сорок серебряных монет, в Империи делают не хуже, но двадцать пять монет выложили бы. Наш кто-нибудь купил бы за пять монет для смеха, да и кинул бы за борт при людях. Для нашего быстрого боя такие игрушки ни к чему. Только помеха. Эту, десятницу, чему-то учили, как идет, как идет, какая у нее походка! С любой ноги может мадарра, а захочет — поворот назад или удар лекинов, а если знает, то и еще кое-что. Ишь, как зыркает! Два ходячих мяса с топорами и баграми загораживают ее от стрел, сами того не зная... Четвертый не из этих мест, не островной. Кожаный колпак у него, длинный плащ, маленький круглый щит, лук, глаза вытянуты в две маленькие недобрые щели. Кривоногий, но очень, очень быстрый. Пожалуй, изо всех он — самый опасный. Явно наемник, из полночного народа степняков-маг’гьяр. Они там все очень быстрые, почти как мы. Этот — настоящий. И лук у него тоже настоящий, и повешен как надо. Привет вам, придонные братья, сегодня вам все-таки достанется моя душа, этот не сумеет не заметить меня... Как они не любят давать оружие собственным мужчинам! Пусть наемник, пусть варвар, пусть чужак, но он придет и уйдет, а свои — вот они, тут. И как им, наверное, жутко приучать мужчин к железу. Как к собственному горлу. Ну и пятая. Их жрица. Точно из сна: вся в зеркальном, аж глазу моему, здоровому, больно. Говорили, они все тут поголовно красавицы. Прекрасные, говорили. Блестят, говорили. Как гадюки на солнце. Ан нет. Толстая низкорослая тварь, бровей отсюда не видно... Выщипала? Белесые? Аххаш Маггот! Какая разница. Она уродлива. Короткие ручонки, открытые до плеч, неуклюжие ножонки, и этакая власть над людьми! Ненавижу. Серебристая одежда на ней кое-где натянута чуть не до звона, кое-где вся в складках. Тяжелый толстый серебряный браслет буквально впился в жирную лапу. В лапе блестящая какая-то тряпка, похоже на маску. На ногах какие-то колоды... Боги! Зачем им нормальные башмаки, зачем им сандалии как у нормальных людей?! Они же хотят показать: нам не нужно ничего такого, что облегчало бы жизнь, мы выше жизни, мы грязи не касаемся... Тварь с трудом передвигалась, утопая в песке едва ли не по щиколотку.

Остановились недалеко от меня. Десятница отправила мясо с баграми побегать по бережку, отыскивая... что? Да понятно что — лазутчика, который, быть может, высажен пиратским кораблем. То есть вольным. Это для них — пиратским. Не зря же у берега маячила бирема. Ищут, наверное, повсюду. Твари. Убью. Кого? Кого из двух?

Маг’гьяр сейчас ко мне спиной. Пока что не видит меня. Если его лопатки поймают мой нож, эта магическая стерва достанет меня жезлом. Да и потом... не хочу я его убивать. Его кровь вроде моей: течет нелениво. Убью жрицу, из лука меня подстрелит десятница. Не желаю принимать смерть от женской руки. Вольные братья будут хохотать надо мной в раю на дне морском или в аду под самым морским дном. «Ты! — скажут, — ты! Смеешь называть себя воином? Поди прочь!» Я кину нож в зеркальную, а потом камень в десятницу. Есть тут подходящий камень... Она замешкается, не успеет вовремя добраться до лука. Тогда наемник убьет меня. Он — успеет. Да, так. Это достойная смерть.

Жрица вышагивала по песку, отыскивая какие-то неведомые следы. Моя кровь! Она приведет прямо ко мне... Но нет, прилив, оказывается, подбирался прямо к моей голове, полной снов. Добрый друг, прилив, слуга Милькара-иля, ты все смыл! Первая пойманная мною рыба — тебе. Не гневайся, если я уйду в придонную Бездну, не выполнив обещанного, верь, когда б не это, я даровал бы тебе рыбу...

Маг’гьяр беседовал с десятницей, его гортанные выкрики мешались с ее тягомотиной. Внимание обоих было отвлечено. Гадина из песка, кажется, добралась до моей десны. Жрица тревожно озиралась, что-то явно не нравилось ей. Мужчинам в кольчугах она велела еще раз пробежаться. Один из них... помесь черепахи и дерьма... чуть не напылил мне в единственное зрячее око. Но ничего не заметил. Должно быть, я очень хорошее бревно. Мою кору уже полюбили грызть.

У них там началась перебранка. Кажется, жрица желала прочесать здесь все в третий, в четвертый раз, а десятница почтительно дерзила ей... Степняк, отворотясь, презрительно усмехался. Я затаил дыхание. Должно быть, зеркальной не нравилось на морском берегу. Должно быть, она запыхалась ходить по песчаным волнам. Должно быть, Нергаш все еще держал надо мною свою руку. Вышло так, что одолела десятница. Видно, их военные не очень ладят с их магами. Наверное, она наговорила: вот, мол, выполнили задачу, надо возвращаться, нечего, мол, напрасно терять время.

Словом, рыбья моча. И ничего другого. Наши бы давно нашли меня да вспороли брюхо. А эти пошли-пошли, довольны, сделали дело. Уходят! Надо же, уходят! С тридцати шагов не заметили!

Может, мне выпало счастливое число? Нас было семеро: пять дозорных, я и тварь, до сих пор не отпустившая меня.

Нет. Не так. Маг’гьяр пошевелил пальцами у себя за спиной. Я знал этот язык от брата. Брат научил меня разбираться в языках... «Ты-не-друг. Но-мы-не-враги. Живи-и- забудь!»

Настоящий.

Когда они отошли достаточно далеко, я, особенно не разглядывая, вмиг раздавил пакость, пытавшуюся причинить мне боль все это время. Что там у тебя? Жало? Такое длинное? Какая разница...

Серебряная хроника Глава 2. Невеста мертвеца

Если кто-то спросит, зачем вообще мне понадобилось проникать на тайную мистерию в Древнейшем Храме, я рассмеюсь ему в лицо и скажу: «Исключительно от скуки». И это будет правдой, ибо лгать ниже моего достоинства — но лишь малой частью правды...

Двадцать два года назад наследник дома Исфарра совершал ритуальное паломничество к нам на Лунный остров — на историческую родину, так сказать. Разумеется, моления в Доме Лоама и Серенн никак не могли целиком заполнить его время, и для плотских радостей ему выделили красивейшую из знатных девушек Хитема, столицы острова. Вот в результате этих радостей я и появилась на свет.

Маменьку свою после этого я видела раз пять или шесть. Без сомнения, флиртовать с мужчинами или носиться на белой кобыле по морскому берегу не в пример интереснее, чем менять пеленки орущему дитяте. Говорят, ее не было даже на моем наречении имени... С самого рождения меня скинули на руки няне, женщине по имени Ситан — она-то и была мне матерью, если вообще есть на этом свете какая- то женщина, которую мне было бы не зазорно обозначить этим словом.

Папенька же вспомнил обо мне, когда мне исполнилось полтора года — как раз тогда, когда сам стал королем после скоропостижной смерти своего отца и моего дедули. Вскоре после этого был заключен договор о дружбе и границе с Наалем, царем Имлана, и я, за неимением другого потомства женского полу, превратилась в товар. Меня торжественно доставили на континент и обручили с семилетним сыном царя. Этот факт и определил всю мою последующую жизнь.

Поскольку росла я болезненной и к тому же не была даже хорошенькой, вскоре было решено вернуть меня на Лунный остров, где климат мягче, и забрать во дворец лишь к двенадцати годам. Военному делу меня учить даже не пробовали, да я и не казалась пригодной для него. Так, показали основные приемы самообороны длинным кинжалом... В шесть лет Ситан отвела меня к своему двоюродному дяде Салуру, хранителю хитемской библиотеки, и тот за какой-то год выучил меня чтению, письму и счету. После этого меня учили только танцам, хорошим манерам и немного верховой езде — в самом деле, зачем живому товару какое-то другое образование?

Хотя нет — наложницу все-таки учат большему, чтобы поднять ее цену в глазах покупателя. Моя же цена была раз и навсегда определена кровью, текущей в моих жилах.

В остальном я была вольна заниматься чем угодно. Ограничений было только два — не играть с детьми низкого происхождения и не касаться храмовых тайн. Ну, храмовые тайны в те годы интересовали меня очень мало, а вот что до игр с детьми... Не знаю, как так получилось, но среди тех детей, что считались достойными меня, не было ни одной девочки моих лет — либо на четыре года старше, либо на пять лет моложе, а в промежутке — лишь шестеро мальчишек и я.

Назвать наши отношения хотя бы приятельскими было весьма непросто. Всех их готовили к государственной службе, и они отчаянно завидовали моей свободе — в самые жаркие часы, когда я плескалась в море или собирала цветы в прибрежных рощах, они были обязаны сидеть в школе и зубрить математику, историю и законодательство. Зато уж после уроков они отыгрывались на мне. Девочки растут быстрее мальчиков, но все равно отбиваться одной от шестерых — никому не пожелаю. Однако куда страшнее синяков и ссадин были насмешки, на которые я совершенно не умела отвечать. Особенно бесили меня утверждения, что мой будущий муж обязательно будет бить меня и что в Имлане все едят собак, а значит, и мне придется.

На их уроки я поначалу начала ходить из чистого упрямства, с единственной целью доказать этим маленьким мерзавцам, что ничуть не глупее их. Их учитель, Орин, не препятствовал мне — не в его власти было запрещать что-то принцессе крови. Но очень быстро то, что рассказывал Орин, сделалось интересно мне само по себе. Я пожелала знать больше, и это желание снова привело меня в библиотеку старого Салура...

Однако моя тяга к знаниям лишь возвела новый непреодолимый барьер между мной и мальчишками. Если раньше они время от времени все же принимали меня в свои игры, то теперь... Как-то незаметно я сделалась у Орина первой ученицей, и этого мне простить уже никак не могли. А с другой стороны, я и сама преисполнилась величайшего презрения к своим соученикам. С огромным интересом прочитав три книги о правлении королевы Маллах, я не могла понять тех, кому не под силу запомнить даже даты ее войн с Имланом. С легкостью решая запутанные задачки на вычисление площади земельного участка, не желала подсказывать тем, кто и в устном-то счете постоянно путался. А тут еще и Орин, не зная, чем расшевелить нерадивых учеников, взялся постоянно ставить меня им в пример...

Годам к одиннадцати я и сама оставила всякие попытки сдружиться со сверстниками. Зато полюбила сидеть у Салура в библиотеке, возясь со старыми книгами и беседуя обо всем на свете. До моего предполагаемого отъезда в столицу оставалось три луны, когда пришло известие, что мой жених, имланский царевич, погиб в бою со степными варварами.

Отныне все цвета, которых не бывает ночью, стали запретны для меня. Только белая, серая или черная одежда, только белые цветы в венках, а в украшениях — только серебро и слоновая кость, жемчуг и опалы, алмаз и хрусталь, обсидиан и черный агат... И ни один мужчина на свете не посмел бы соединить над алтарем руки с той, чей жених умер до свадьбы.

Разумеется, когда пришел срок, никто и не подумал присылать за мной. Кому нужна лишняя фигура в хитросплетениях дворцовых интриг? А кроме того, у папеньки-короля давно уже имелись законные дочери от законной супруги.

А через год новая беда обрушилась на меня. Умерла Ситан. Утром с искаженным болью лицом схватилась за правый бок — а к следующему утру уже лежала, с головой укрытая покрывалом цвета охры, и я сквозь тонкую ткань ощущала, как неотвратимо уходит тепло из сложенных рук. Салур сказал мне, что это воспалился некий особый отросток в кишках, даже показал его в анатомическом атласе. И прибавил, что врачи на континенте уже давно научились вырезать его и тем спасать человека, да только поди найди такого врача на нашем Лунном острове!..

Прах его побери, этот остров! Только одни слова — ах, древнейшая провинция королевства, ах, колыбель нашего народа, ах, Дом Лоама и Серенн, единственное место, где они восстают в своих истинных обликах! А убери всю эту мишуру, и останется то, что есть, — давно не чиненные стены цитадели Хитема, чахлые поля, наглые козы на каменистых склонах и запах помоев из канав. Дыра дырой, да простят меня великие боги...

Тогда, после смерти Ситан, я и поняла окончательно, что отныне до меня нет дела абсолютно никому, кроме разве что Салура. Все вокруг было для чего-то предназначено — все, кроме меня. И в то же время не было никого, кто имел бы право что-то указывать принцессе из дома Исфарра. Я была совершенно свободна — и никак не могла придумать, на что же потратить эту свободу.

Я уже давно не была ни слабой, ни болезненной, а к четырнадцати годам неожиданно осознала, что становлюсь красивой. Те самые мои соученики, что раньше смеялись над моими выпирающими ключицами и кидали репьи в косу, теперь останавливали на мне маслянистый взгляд и выдавливали из себя неуклюжие комплименты. Само собой, мое презрение к ним от этого только усилилось. Я в равной степени ненавидела их потные руки и говорить с ними было можно в лучшем случае о лошадях. Их интересовало мое тело, но никак не мой внутренний мир. Они называли меня холодной лягушкой — я только зло усмехалась и отвечала, что нет холодных женщин, а есть мужчины, не способные зажечь огонь...

Приблизительно тогда же Салур посвятил меня в свое тайное увлечение: уже много лет он собирал старые магические рукописи и сам постигал основные принципы искусства магии. Я присоединилась к нему с огромным воодушевлением, ибо это давало моему существованию хоть какой-то смысл.

Разумеется, сила самого Салура, несмотря на все его знания, была не так уж велика — будь иначе, сидеть бы ему не в хитемских библиотекарях, а где-нибудь получше. Что же до моих собственных способностей, то Салур утверждал, что к женщине настоящая магическая сила приходит лишь после близости с мужчиной.

Какое-то время я находилась в раздумьях: силы хотелось, но одна мысль о близости с кем-то из моих сверстников вызывала у меня омерзение. Но тут в нашем затхлом Хитеме появилось новое лицо — Кайсар, столичный инспектор по особым поручениям. Никогда не могла понять, в чем заключались эти его особые поручения, а главное, когда он занимался своей инспекцией — ухаживание сразу за всеми привлекательными дамами вряд ли оставляло ему хоть какое-то время. Само собой, я тоже не избегла его внимания — мне уже было шестнадцать, и я получила право появляться в обществе.

Кайсар был старше меня ровно в два раза, довольно красив, и я решила, что увеличить свою силу с его помощью будет несколько менее противно, чем с чьей-то еще. Против моего ожидания, это оказалось даже весьма приятно, и я не отказалась лечь с ним и в другой, и в третий раз...

Вряд ли он хоть самую малость любил меня — просто ему льстило быть любовником принцессы крови, пусть даже такой странной, как я. Конечно, красивые слова он отмеривал мне, как торговец дорогой шелк — локтями. Но я отдавала себе отчет, что это мы в провинции к такому не привыкли, а там, на континенте, все это даже меньше, чем вежливость, — так, простой ритуал перед тем, как переплести четыре ноги.

Он был моим любовником целый год — ровно в три раза дольше, чем было отпущено времени на его инспекцию. Потом из столицы пришло какое-то строгое письмо, и Кайсар спешно и в большом волнении отбыл, пообещав мне писать. Конечно же, обещания он не сдержал — на континенте полным-полно женщин ничем не хуже меня, по крайней мере в качестве любовниц. Во всяком случае, в одном отношении польза от него была несомненной — моя магическая сила и впрямь резко возросла, так что уже в восемнадцать я сравнялась в возможностях с Салуром, а в девятнадцать — обогнала его.

Другого постоянного любовника я так и не завела. Тело просило своего, и я ложилась то с тем, то с другим, но все, что они со мной ни делали, укладывалось в два слова: «возится» и «старается». После холодноватой изощренности Кайсара это было просто смешно. Да и вообще из всех людей, которых я знала, единственным достойным уважения был Салур — хотя бы потому, что оставался единственным, кто ценил во мне мозги, а не кровь Исфарра и не длину ног и косы.

К двадцати годам жить сделалось совсем незачем, и даже магия больше не была спасением от скуки — я почувствовала, что подбираюсь к своему пределу. Возможно, за пределами Хитема я могла бы найти книгу или человека, которые дали бы мне больше, и я уже начала всерьез задумываться о путешествии на континент, но тут случилась эта безобразная попойка, после которой я улеглась с одной из зеркальных.

Собственно говоря, это был день рождения Зарека, моего братца по матери, с которым я не поддерживаю почти никаких отношений. Но праздник совершеннолетия — это святое, тут даже я не посмела увильнуть от приглашения. В числе гостей оказалась также Тмисс, одна из младших жриц Древнейшего Храма и по совместительству двоюродная сестра Зарека с отцовской стороны.

Вообще-то я почти не пью, но тут Зарек все подливал мне да подливал, и я не заметила, как упилась до синих морских ежей. Ну а Тмисс, поскольку в храме с этим строго, пришла в это блаженное состояние еще раньше и без посторонней помощи. А придя, сделалась очень беспокойна — уронила в окно вазу с гиацинтами, кого-то из гостей обозвала козлом недоеным, еще кому-то надела на голову горшок с крабовым соусом, а потом уселась в нишу для воскурений (предварительно переправив курильницу вслед за вазой) и заявила, что раз тем, кто носит зеркальные одежды, и глядеть-то на мужчин возбраняется, то ей вот прямо сейчас нужна женщина!.. Не знаю, как бы я отнеслась к этому, будь я трезвой, но тогда мне почему-то взбрело на ум, что стоит попробовать, хотя бы потому, что прежде я ни разу этого не делала...

Тмисс, как выяснилось, тоже — но выяснилось это уже потом, в оплетенной розами беседке, куда мы сбежали от гостей. Собственно, вся наша «нежнейшая из Любовей» заключалась в том, что зеркальная долго учила меня фигурам храмового танца, потом вынула из моих волос заколки и долго гладила черные пряди, восхищаясь их длиной. (Коса у меня действительно на зависть всем — длиной ниже спины и к тому же черная как ночь.) Потом Тмисс улеглась на моховой пол беседки, велела мне лечь рядом, обняла меня и почти тут же уснула, оглушенная выпитым. Я некоторое время полежала так рядом с ней, а затем, убедившись, что сон зеркальной крепок, высвободилась из ее объятий и побрела спать к себе, благо рассвет был уже недалек.

Не стоило бы так подробно останавливаться на этом постыдном эпизоде, но именно он повернул мои мысли в сторону того, что доселе не входило в круг моих интересов — в сторону Храма и зеркальных жриц.

Я никогда не была слишком религиозна и призывала имена Ула-Лоама и Улу-Серенн просто так, к слову, но теперь всерьез задумалась о богах своего народа. Что я вообще о них знала? То, что они дети Луны, брат и сестра и одновременно муж и жена, и то, что у них есть три основные ипостаси: изначальная, когда они выползли из моря в виде двух огромных змей, повседневная, когда они являются людям в обличье, подобном людскому, и, наконец, Истинная, которую они могут принять лишь в нашем Древнейшем Храме — непостижимая для простых смертных. Считалось, что Истинную ипостась дозволено лицезреть только зеркальным жрицам...

А почему, собственно, только жрицам, хотя в народе всегда призывают Лоама и Серенн лишь с добавлением «Ул» — Истинный? Почему, прах побери, если считается, что дом Исфарра ведет свой род непосредственно от Лоама и Серенн (без добавления «ул»), ни одна женщина этой крови не имеет права сама сделаться зеркальной? Когда-то в детстве я спрашивала об этом Ситан, и та ответила, что раз мы происходим от богов, то и сами немного боги, а потому избавлены от необходимости поклоняться своим прародителям... Но теперь это объяснение уже не удовлетворяло меня. Все-таки «не должны» и «запрещено» — несколько разные вещи!

И не значит ли, что если я — потомок богов, то та сила, которую открыл во мне Салур и усилила близость с Кайсаром, — лишь частичка изначального могущества детей Луны?

Но тогда почему ни в одной книге ничего не сказано о силе, которой владели короли моей страны — разумеется, за вычетом королевы Ассиди, которая так и вошла в историю под именем Ассиди Волшебница? Даже если эта сила — привилегия одних женщин дома Исфарра, почему нигде не упоминается о силе, к примеру, принцессы Уммы или той же королевы Маллах? Не потому ли, что женщин моей крови СОЗНАТЕЛЬНО оберегали от раскрытия этой силы, и только Ассиди посчастливилось встретить Эрки, как мне — Салура? А ведь очень похоже на то...

Раз додумавшись до этого, я уже не могла успокоиться. Это объясняло очень и очень многое — в частности, то, что именно после правления Ассиди столица была перенесена на континент. Подальше от Древнейшего Храма — так, что ли? Правда, принцев Исфарра, моего папеньку, к примеру, присылают сюда в паломничество... но опять же только принцев, а не принцесс!

Но тогда из этого следует, что никакая поездка на континент мне не нужна — нигде моя сила не раскроется так верно и полно, как в Древнейшем Храме! А еще... а еще это значит, что зеркальные — самые настоящие враги не только мне и моему роду, но и моим богам, которым якобы служат! Кстати, та же Ассиди всегда употребляла свой дар лишь во благо королевству — или зеркальные боятся, что буря, разметавшая флот мятежного Денала, способна разметать и их власть?

Зная робость и осторожность Салура, я ничего не сказала ему о своих догадках. Да и вряд ли он знал ответ на мой вопрос, если этого ответа не знала вся его библиотека. Но с тех пор желание пробраться на одну из тайных мистерий Храма стало моей навязчивой идеей, и уж этого я от Салура не утаила. Правда, вспомнив о Тмисс, придумала изящный повод — мол, хочется взглянуть на храмовые танцы, запретные для посторонних. Я ведь действительно очень люблю танцевать — люблю и, пожалуй, умею, мои учителя недаром ели свой хлеб.

А главное, у моего существования впервые за последние восемь лет появилась какая-то цель!

Всю подготовительную черновую работу я проделала сама — выискала среди младших жриц одну, сходную со мной ростом и цветом волос, узнала распорядок храмовой службы, тщательно рассчитала силу ритуала, способного перенести меня из мастерской по ремонту книг, где мы обычно и занимались магией, в келью избранной зеркальной. От Салура требовалась самая малость — провести этот ритуал и помочь мне замести следы.

Наконец настал удобный день: моя подопечная отпросилась на похороны матери аж на целых четыре ночи. На вторую из этих ночей как раз и падал интересующий меня тайный обряд...

Черная хроника Глава 3. Борьба божественных супругов

Свет. Здесь слишком много света. Голый берег, песчаные бугры, кучи плавника с водорослями вперемешку... и свет, свет, свет. Все заливает свет. Так неуютно бывает в сезон штормов... ночью, на палубе галеры, когда стоит полное безветрие, а луну со звездами низкие мохнатые тучи прогнали с неба. Темно, тихо, душно, как в отцовской утробе. Нечто пытается обмануть тебя, а ты отчаянно не хочешь быть обманутым, но откуда тебе знать суть грядущего подвоха? Последний раз, помню, на траверзе полночного зелтского маяка, вечер, ждали большой купеческий караван имперцев, с нами были еще Красные Чайки, целая стая к нашей крысиной в придачу, еще там была бирема Золотых Скорпионов. Вдруг ветер стих. Совсем. Наши стали прикидывать: возьмем караван на веслах или не возьмем. По всему выходило, что одному Нергашу ведомо... Наши, конечно, посмеивались: ну, драка, ну, успех никто не гарантировал. Что за беда! Дракой больше, дракой меньше. А потом всех до одного такой страх забрал! Тихо-тихо, море едва плещет, водяная птица не кричит, паруса висят мертвецами. Где земля с водой сходится, а где небо — уже и не разобрать. Ганнор ходил тогда за старшего корабельного мастера, он специального жертвенного петуха прирезал, кровь на волну, как водится... Ничего. Капитаны давай перекрикиваться, что, мол, делать? Красные Чайки с одного раба-гребца сняли цепи, дали ему вина и перерезали глотку. С грузом на ногах пошел к Нергашу в жертву, к самому дну. Пузыри идут, все у бортов наблюдают: ну что? Ничего. Тут один из наших стариков закричал, пальцем в небо-море тычет. Какая беда? Что за облачко? О! О! Ка-ак мы ударили веслами! Скорпионы и с ними же одна наша крысиная ватага со страху выбросились на берег. Ни одного из них с тех пор никто не видел. Должно быть, сидят у имперцев на рудниках. Туда и дорога. Наших, правда, тоже вернулась едва половина. Такой это был ураган... Вот и здесь как тогда: тихо-тихо, никого нет, море под ласковое подделывается, песок полизывает, как кобель хозяйские ладони, везде свет. Там было плохо, что тьма, а здесь слишком много света!

Ясно видно, пахнет бедой. Какой?