Блестящая будущность

Я отвѣчалъ больше изъ застѣнчивости, нежели изъ вѣжливости:

— Послѣ васъ, миссъ.

На это она отвѣтила:

— Не дурачьтесь, мальчикъ; я не войду.

Послѣ того она ушла, и — что всего хуже — унесла съ собой свѣчу.

Это было очень неудобно, и мнѣ стало почти страшно. Однако ничего не оставалось, какъ постучать въ дверь. Я постучалъ, и мнѣ крикнули:

— Войдите.

Я вошелъ и очутился въ красивой большой комнатѣ, ярко освѣщенной восковыми свѣчами. Ни одинъ лучъ дневного свѣта не проникалъ въ нее. То была уборная, какъ я предположилъ, судя по убранству, хотя многое изъ того, что я въ ней увидѣлъ, было мнѣ совершенно неизвѣстно. Но прежде всего мнѣ бросился въ глаза большой столъ съ зеркаломъ въ позолоченной рамѣ, и поэтому я и заключилъ, что нахожусь въ уборной знатной дамы.

Не могу сказать, сумѣлъ ли бы я рѣшить этотъ вопросъ быстро, если бы въ комнатѣ не сидѣла знатная дама. Въ креслѣ, опершись локтемъ на туалетъ, поддерживая голову рукой, сидѣла самая странная леди, какую я когда-либо видѣлъ или увижу.

Она была богато одѣта… въ атласъ, кружево и шаль… и все бѣлаго цвѣта.

Башмаки на ногахъ были тоже бѣлые. На головѣ у ней былъ длинный бѣлый вуаль и подвѣнечные цвѣты въ сѣдыхъ волосахъ. Драгоцѣнные камни сверкали у нея на шеѣ и на рукахъ, а другіе драгоцѣнные уборы лежали, сверкая, на столѣ. Наряды, не такіе великолѣпные, какъ тотъ, который былъ на ней, были разбросаны по комнатѣ, и тутъ же въ безпорядкѣ стояли полууложенные сундуки. Туалетъ ея не былъ оконченъ, такъ какъ она была обута только въ одинъ башмакъ, а другой лежалъ на столѣ у нея подъ рукой; вуаль приколотъ только наполовину, часы съ цѣпочкой еще не приколоты, и кружево, предназначенное для груди, лежало вмѣстѣ съ носовымъ платкомъ и перчатками, цвѣтами и молитвенникомъ; все сложено въ небрежную груду около зеркала.

Все это я разглядѣлъ не въ первую минуту, когда увидѣлъ эти вещи, хотя и въ первую минуту разглядѣлъ больше, чѣмъ можно было думать.

Но я увидѣлъ также, что все это бѣлое убранство давно уже пожелтѣло и состарилось. Я увидѣлъ, что и невѣста такъ же состарилась, какъ и ея подвѣнечный нарядъ. Я былъ когда-то на ярмаркѣ, гдѣ показывали какую-то страшную восковую фигуру, изображавшую невозможную особу, лежащую въ гробу. Въ другой разъ мнѣ показывали въ церкви скелетъ, покрытый истлѣвшей богатой одеждой, который былъ вырытъ изъ склепа подъ церковнымъ поломъ. Теперь у восковой куклы и у скелета оказались темные глаза, которые двигались и глядѣли на меня. Я бы закричалъ, если бы это было возможно.

— Кто это? — спросила лэди у стола.

— Пипъ, ма'амъ.

— Пипъ?

— Мальчикъ отъ м-ра Пэмбльчука, ма'амъ. Пришелъ, чтобы играть.

— Подойди ко мнѣ; дай поглядѣть на себя; подойди ближе.

Когда я стоялъ возлѣ нея, избѣгая глядѣть ей въ глаза, я въ подробности увидѣлъ все, что ее окружало, и замѣтилъ, что часы ея остановились на восьми часахъ двадцати минутахъ и что другіе часы, стѣнные, тоже стояли на восьми часахъ двадцати минутахъ.

— Погляди на меня, — сказала миссъ Гавишамъ. — Ты не боишься женщины, которая не видѣла солнца съ тѣхъ поръ, какъ ты родился?

Съ сожалѣніемъ признаюсь, что не постыдился отчаянно солгать, отвѣтивъ на ея вопросъ: «Нѣтъ».

— Знаешь ли, до чего я дотрагиваюсь? — продолжала она, прикладывая то одну, то другую руку къ лѣвому боку.

— Да, ма'амъ (я вспомнилъ про молодого человѣка).

— Что я трогаю?

— Сердце.

— Оно разбито!

Она произнесла эти слова съ зловѣщей улыбкой, точно хвалилась чѣмъ-то. Продержавъ немного руки у сердца, она медленно отняла ихъ и опустила на колѣни, точно отъ усталости.

— Я устала, — проговорила она. — Мнѣ нужно развлеченіе, а я не хочу знать ни мужчинъ, ни женщинъ. Играй.

Я думаю, что какъ бы ни любилъ спорить мой читатель, но онъ согласится, что она не могла потребовать ничего болѣе труднаго въ мірѣ отъ злополучнаго мальчика въ томъ положеніи, въ какомъ находился я.

— Мнѣ приходятъ порою вздорныя фантазіи, — продолжала лэди:- и теперь мнѣ пришла вотъ какая фантазія: я хочу видѣть, какъ ребенокъ играетъ. Скорѣй, скорѣй, — прибавила она, нетерпѣливо шевеля пальцами правой руки, — играй, играй, играй!

Одну минуту, подъ вліяніемъ страха передъ сестрой, я думалъ было пуститься вскачь вокругъ комнаты, изображая собой одноколку м-ра Пэмбльчука, но у меня положительно не хватило духу, и я отказался отъ этой мысли, и стоялъ, уставясь на миссъ Гавишамъ; мой взглядъ показался ей дерзкимъ, и она спросила:

— Неужели ты упрямъ и золъ?

— Нѣтъ, ма'амъ, мнѣ насъ очень жаль, и мнѣ очень жаль, что я не могу играть въ ету минуту. Если вы пожалуетесь на меня, сестра прибьетъ меня, и я бы очень хотѣлъ играть, если бы я могъ; но здѣсь все такъ ново, такъ странно, такъ красиво и… такъ печально…

Я замолчалъ, боясь сказать лишнее, и мы онять уставились другъ на друга.

Прежде, чѣмъ заговорить, она отвела глаза отъ меня и поглядѣла на свое платье, на туалетъ и наконецъ на себя въ зеркало.

— Такъ ново для него, — пробормотала она, — и такъ старо для меня; такъ странно для него и такъ привычно для меня, и такъ грустно для насъ обоихъ. Кликни Эстеллу.

Такъ какъ она все еще глядѣла на себя въ зеркало, я подумалъ, что она и это говоритъ про себя, и не двигался съ мѣста.

— Позови Эстеллу, — повторила она, сверкнувъ глазами. — Надѣюсь, ты можешь это сдѣлать. Кликни Эстеллу, у дверей.

Стоять въ потемкахъ въ таинственномъ коридорѣ незнакомаго дома и звать Эстеллу, которой нигдѣ не видно и которая не откликается, и чувствовать, что позволяешь себѣ страшную вольность, выкрикивая ея имя, — было почти такъ же тяжело, какъ и играть по приказу. Наконецъ она откликнулась, и ея свѣча показалась на концѣ длиннаго темнаго коридора, точно путеводная звѣзда.

Миссъ Гавишамъ приказала ей подойти и, взявъ драгоцѣнное украшеніе со стола, приложила его къ ея юной груди и къ красивымъ темнымъ волосамъ.

— Все это будетъ твое со временемъ, душа моя, и очень тебѣ къ лицу. Дай я погляжу, какъ ты поиграешь въ карты съ этимъ мальчикомъ.

— Съ этимъ мальчикомъ! Да вѣдь онъ простой, деревенскій мальчикъ!

Мнѣ показалось, что я ослышался, до того удивителенъ было отвѣтъ миссъ Гавишамъ:

— Что жъ такое? ты можешь разбить ему сердце.

— Во что ты умѣешь играть, мальчикъ? — спросила меня Эстелла съ величайшимъ пренебреженіемъ.

— Только въ дураки, миссъ.

— Оставь его дуракомъ, — сказала миссъ Гавпшамъ Эстеллѣ.

И мы сѣли играть въ карты.

Тутъ только я понялъ, что все въ комнатѣ остановилось, какъ и часы, много лѣтъ тому назадъ. Я замѣтилъ, что миссъ Гавишамъ положила драгоцѣнности какъ разъ на тѣ мѣста, откуда ихъ взяла. Пока Эстелла мѣшала карты, я снова поглядѣлъ на туалетъ и увидѣлъ, что башмакъ, когда-то бѣлый, а теперь желтый, ни разу не былъ надѣтъ, а шелковый чулокъ, на той ногѣ, гдѣ не было башмака, нѣкогда бѣлый, былъ теперь желтый и сношенъ до дыръ.

— Этотъ мальчикъ называетъ валетовъ хлопами! — сказала Эстелла съ презрѣніемъ, прежде чѣмъ мы доиграли игру. — И какія у него грубыя руки. И что за сапожища!

Я до сихъ поръ никогда еще не стыдился своихъ рукъ; но теперь онѣ представились мнѣ въ иномъ свѣтѣ. Ея презрѣніе было такъ сильно, что оказалось заразительно, и я заразился имъ.

Она выиграла первую игру. Я конфузился, и она нѣсколько разъ сряду оставила меня въ дуракахъ, объяснивъ, что я глупый, тупой, деревенскій мальчикъ.

— Ты ничего про нее не говоришь, — замѣтила миссъ Гавишамъ, обращаясь ко мнѣ. — Она говоритъ про тебя такія непріятныя вещи, а ты ничего про нее не скажешь. Что ты о ней думаешь?

— Мнѣ бы не хотѣлось говорить, — пролепеталъ я.

— Скажи мнѣ на ухо, — наклонилась ко мнѣ миссъ Гавишамъ.

— Я думаю, что она очень гордая, — шепнулъ я.

— А еще что?

— Я думаю, что она очень хорошенькая.

— А еще что?

— Я думаю, что она обидчица (она глядѣла на меня въ эту минуту съ великимъ отвращеніемъ).

— А еще что?

— Мнѣ хочется итти домой.

— И никогда ее больше не видѣть, не смотря на то, что она. такая хорошенькая?

— Я не увѣренъ, захочу я ее видѣть или нѣтъ; но теперь мнѣ хочется итти домой.

— Скоро пойдешь. Доиграй сначала игру, — громко сказала мнѣ миссъ Гавишамъ.

Я доигралъ игру съ Эстеллой, и она опять оставила меня дуракомъ. Потомъ бросила карты на столъ, точно въ доказательство своего презрѣнія къ моей игрѣ.

— Когда тебѣ опять прійти ко мнѣ? дай подумать, — сказала миссъ Гавишамъ.

Я напомнилъ было ей, что сегодня среда, но она нетерпѣливо остановила меня, задвигавъ пальцами правой руки.

— Будетъ, будетъ! Я ничего не знаю о дняхъ въ недѣлѣ; я ничего не знаю про недѣли въ году. Приди опять черезъ шесть дней. Слышишь?

— Да, ма'амъ.

— Эстелла, сведи его внизъ. Дай ему чего-нибудь поѣсть, и пусть онъ осмотрится, пока будетъ ѣсть. Ступай, Пипъ.

Оставшись одинъ во дворѣ, я поспѣшилъ оглядѣть свои грубыя руки и простые сапоги. Ни то, ни другое мнѣ не понравилось.

До сихъ поръ они не тревожили меня, но теперь я находилъ ихъ неприличными. Я тоже рѣшилъ спросить Джо, зачѣмъ онъ научилъ меня называть валетовъ хлопами. Я тоже желалъ, чтобы Джо былъ благовоспитаннѣе, потому что тогда онъ сумѣлъ бы научить меня, какъ держать себя въ обществѣ.

Эстелла вернулась и принесла немного хлѣба и мяса и кружечку пива. Она поставила кружку на мостовую двора и подала мнѣ хлѣбъ съ мясомъ, не глядя на меня, такъ дерзко, какъ будто я былъ провинившеюся собакой. Я чувствовалъ себя униженнымъ, оскорбленнымъ, мнѣ было досадно, — не знаю, право, какъ назвать овладѣвшее мною чувство, — такъ что слезы навернулись у меня на глазахъ. Въ эту минуту дѣвочка взглянула на меня и, казалось, была въ восхищеніи, что заставила меня заплакать. Это дало мнѣ силу подавить слезы и тоже взглянуть на нее: она презрительно вздернула голову, точно радуясь, что оскорбила меня, и ушла.

Но когда она ушла, я посмотрѣлъ, нѣтъ ли угла, гдѣ бы я могъ спрятаться, и, зайдя за одну изъ дверей пивоварни, приложился рукавомъ къ стѣнѣ, а лбомъ уперся въ рукавъ и плакалъ. Плача, я стукался головой объ стѣну и рвалъ на себѣ волосы, — такъ горьки были мои чувства и такъ горька обида, назвать которую я бы не умѣлъ.

Воспитаніе сестры сдѣлало меня чувствительнымъ. Въ маленькомъ міркѣ, въ которомъ живутъ дѣти, кто бы ихъ не воспитывалъ, ничто такъ чутко не замѣчается и такъ больно не чувствуется, какъ несправедливость. Несправедливость, какую претерпѣваетъ ребенокъ, можетъ быть мала, но и самъ ребенокъ малъ, и его мірокъ малъ, а деревянная лошадка, на которую онъ взбирается, такъ же велика въ его глазахъ, какъ большая ирландская охотничья лошадь. Въ душѣ я съ младенчества боролся съ несправедливостью. Съ той поры, какъ я только началъ лепетать, сестра моя, обращавшаяся со мной капризно и жестко, была ко мнѣ несправедлива. Я былъ глубоко убѣжденъ, что она не имѣла права такъ обижать меня только оттого, что выкормила меня «отъ руки». Я ревниво хранилъ это убѣжденіе, и ему приписываю я главнымъ образомъ свою застѣнчивость и чувствительность, а также своему душевному единочеству и беззащитности.

Въ данную минуту я успокоилъ взволнованныя чувства, выколотивъ ихъ объ стѣну пивоварни и вырвавъ ихъ вмѣстѣ съ волосами, послѣ чего вытеръ лицо рукавомъ и вышелъ изъ-за двери. Хлѣбъ и мясо были вкусны, пиво грѣло и играло, и я вполнѣ овладѣлъ собой, когда увидѣлъ приближавшуюся съ ключами въ рукѣ Эстеллу.

Она съ торжествомъ взглянула на меня, проходя мимо, точно радовалась, что руки мои такъ грубы, а сапоги такъ толсты, и, отперевъ калитку, придержала ее рукой. Я прошелъ мимо, не глядя на нее; тогда она остановила, спросивъ:

— Отчего ты не плачешь?

— Оттого, что не хочу.

— Неправда. Ты плакалъ, пока чуть не ослѣпъ отъ слезъ, и теперь тебѣ тоже очень хочется плакать.

Она презрительно засмѣялась, вытолкнула меня и заперла за мной калитку. Я прямо отправился къ м-ру Пэмбльчуку, но къ моему величайшему удовольствію не засталъ его дома. Сказавъ его приказчику, въ какой день я долженъ опять явиться къ миссъ Гавишамъ, я пошелъ пѣшкомъ домой въ кузницу и, въ продолженіе четырехъ миль пути, размышлялъ о томъ, что я видѣлъ, и глубоко возмущался тѣмъ, что я только простой, деревенскій мальчикъ; что руки мои грубы, а сапоги толсты; что я впалъ въ гнусную привычку называть валетовъ хлопами; что я еще невѣжественнѣе, чѣмъ считалъ себя вчера вечеромъ, и что вообще я очень несчастенъ.

ГЛАВА VIII

Когда я вернулся домой, сестрѣ очень хотѣлось узнать все про миссъ Гавишамъ, и опа засыпала меня вопросами. И я скорехонько, послѣ нѣсколькихъ подзатыльниковъ, поставленъ былъ позорно въ уголъ кухни, носомъ къ стѣнѣ за то, что не отвѣчалъ на эти вопросы такъ обстоятельно, какъ она того хотѣла.

Если опасеніе не быть понятымъ такъ же живуче въ груди другихъ дѣтей, какъ оно было у меня, — а я считаю это весьма вѣроятнымъ, не имѣя причины причислять себя къ уродамъ, — то это разгадка многихъ умалчиваній. Я былъ убѣжденъ, что если бы я описалъ миссъ Гавишамъ такъ, какъ я ее видѣлъ, меня бы не поняли; кромѣ того, я былъ убѣжденъ, что и сама миссъ Гавишамъ была бы не понята. И хотя она и для меня была совершенно непонятна, я находился подъ впечатлѣніемъ мысли, что съ моей стороны было бы грубостью и предательствомъ изобразить ее передъ м-съ Джо такою, какою я ее видѣлъ (не говоря уже о миссъ Эстеллѣ). Поэтому я говорилъ какъ можно меньше и за то былъ поставленъ въ уголъ, носомъ въ стѣну.

Хуже всего было то, что несносный старый Пэмбльчукъ, снѣдаемый-неудержимымъ любопытствомъ узнать все, что я видѣлъ и слышалъ, прикатилъ въ одноколкѣ къ вечернему чаю и сталъ въ свою очередь приставать ко мнѣ съ разспросами.

— Мальчикъ! на кого похожа миссъ Гавишамъ?

— Она высока и смугла, — отвѣчалъ я.

— Правда, дядя? — спросила сестра.

М-ръ Пэмбльчукъ утвердительно кивнулъ головой, изъ чего я заключилъ, что онъ никогда не видѣлъ миссъ Гавишамъ, потому что она была совершенно сѣдая и невысокаго роста.

— То-то же! — сказалъ Пэмбльчукъ самоувѣренно. — Я знаю, какъ справляться съ этимъ мальчикомъ! мы съ нимъ поладимъ, ма'амъ, будьте увѣрены!

— Я знаю, дядя, — отвѣчала м-съ Джо. — Я бы желала, чтобы онъ всегда былъ при васъ; вы такъ хорошо знаете, какъ съ нимъ ладить.

— Ну, мальчикъ, что она дѣлала, когда ты пришелъ къ ней, сегодня? — спросилъ м-ръ Пэмбльчукъ.

— Она сидѣла, — отвѣчалъ я, — въ черной бархатной каретѣ.

М-ръ Пэмбльчукъ и м-съ Джо уставились другъ на друга, и оба повторили:

— Въ черной бархатной каретѣ?

— Да, — сказалъ я. — И миссъ Эстелла, — это ея племянница, кажется, — подавала ей кэкъ и вино въ окно кареты на золотомъ блюдѣ. И насъ всѣхъ угощала кэкомъ и виномъ на золотомъ блюдѣ. И я пошелъ ѣсть кэкъ за карету, потому что она мнѣ такъ приказала.

— Былъ тамъ еще кто-нибудь? — спросилъ м-ръ Пэмбльчукъ.

— Четыре собаки, — отвѣчалъ я.

— Большія или маленькія?