Блестящая будущность

— Видите ли, кузнецъ, — продолжалъ сержантъ, обращаясь уже къ самому Джо:- у насъ случилась маленькая непріятность съ этими штучками, и я нахожу, что замокъ плохо дѣйствуетъ. А такъ какъ они потребуются немедленно, то не соблаговолите ли осмотрѣть ихъ.

Джо осмотрѣлъ и объявилъ, что для починки ихъ надо затопить кузницу и проработать не менѣе двухъ часовъ.

— Неужто? такъ не примитесь ли вы немедленно за работу кузнецъ, — сказалъ прямодушный сержантъ, — такъ какъ этого требуетъ служба королю. И если мои люди могутъ вамъ пригодиться, то они вамъ помогутъ.

— А что, сержантъ, опять каторжники? — спросилъ м-ръ Уопсль.

— Ай! — отвѣчалъ сержантъ, — цѣлыхъ двое. Они спрятались въ болотѣ. Не видалъ ли кто изъ васъ этой дичи?

Всѣ, кромѣ меня, отвѣчали «нѣтъ» съ увѣренностью. Обо мнѣ никто не подумалъ.

— Ладно! — сказалъ сержантъ, — мы ихъ поймаемъ скорѣе, чѣмъ они думаютъ. Ну, кузнецъ, если вы готовы, то его величество король васъ ждетъ.

Когда работа Джо была окончена, онъ, собравшись съ духомъ, предложилъ, чтобы кто-нибудь изъ насъ пошелъ вмѣстѣ съ солдатами поглядѣть, чѣмъ кончится охота за бѣглецами. М-ръ Пэмбльчукъ и м-ръ Гоблъ отказались, ссылаясь на то, что имъ пріятнѣе курить трубку и пользоваться обществомъ дамъ; но м-ръ Уопсль сказалъ, что пойдетъ вмѣстѣ съ Джо, если тотъ этого хочетъ. Джо отвѣчалъ, что ему очень пріятно и что онъ возьметъ и меня съ собой, если м-съ Джо позволитъ. М-съ Джо навѣрное не позволила бы, если бы ее не разбирало любопытство узнать, чѣмъ кончится дѣло. Поэтому она заявила только:

— Если мнѣ принесутъ мальчишку обратно съ головой, пробитой ружейной пулей, то не надѣйтесь на то, что я починю ему голову.

Сержантъ вѣжливо простился съ дамами, солдаты вздѣли ружья на плечо и двинулись въ путь. М-ру Уопслю, Джо и мнѣ строго приказано было держаться позади солдатъ и ни слова не говорить, когда мы дойдемъ до болота. Мы вышли на свѣжій воздухъ и уже пустились въ путь, когда я измѣннически шепнулъ Джо:

— Я надѣюсь, что мы ихъ не найдемъ.

И Джо шепнулъ мнѣ въ отвѣтъ:

— Я бы далъ шиллингъ, чтобы и слѣдъ ихъ простылъ, Пипъ.

По дорогѣ къ старой батареѣ всѣ вдругъ остановились.

Сквозь дождь и вѣтеръ до насъ донесся громкій вопль. Онъ повторился. И солдаты побѣжали быстрѣе прежняго, а мы за ними. Пробѣжавъ нѣкоторое разстояніе, мы услышали голосъ, кричавшій: «Караулъ!» и другой голосъ: «Каторжный! Бѣглые! Караулъ! Сюда, сюда, здѣсь бѣглые каторжники!» Затѣмъ оба голоса на время замолкли точно въ борьбѣ, а потомъ снова раздался крикъ.

Сержантъ первый добѣжалъ до мѣста, откуда доносились голоса:

— Здѣсь оба бѣглые! — закричалъ онъ, спускаясь на дно оврага. — Сдавайтесь, канальи!

Слышенъ былъ плескъ воды, и грязь разлеталась во всѣ стороны; слышались ругательства и кому-то наносились удары; нѣсколько солдатъ спустились въ оврагъ на помощь сержанту и вытащили изъ оврага моего знакомаго каторжника и еще другого. Оба были окровавлены и съ трудомъ дышали, ругаясь и отбиваясь; но, конечно, я немедленно узналъ обоихъ.

— Попомните, — сказалъ мой каторжникъ, обтирая кровь съ лица разорваннымъ рукавомъ и отряхая отъ рукъ вырванные у противника волосы, — я взялъ его! Я предалъ его въ ваши руки! Помните это!

— Нечего этимъ хвалиться, — отвѣчалъ сержантъ:- пользы отъ этого тебѣ будетъ мало, потому самъ ты бѣглый! Подайте наручни.

— Я и не жду никакой для себя пользы, — сказалъ мой каторжникъ съ злобнымъ смѣхомъ. — Я взялъ его. Онъ это знаетъ. Этого съ меня довольно.

Другой каторжникъ былъ блѣденъ, какъ смерть и, кромѣ стараго синяка на лѣвой щекѣ, казался весь избитъ и обтрепанъ. Онъ не въ силахъ былъ проговорить ни слова, пока ихъ не заковали въ цѣпи, каждаго порознь; но прислонился къ одному изъ солдатъ, чтобы не упасть.

— Замѣтьте, стража, онъ хотѣлъ меня убить, — было его первымъ словомъ.

— Хотѣлъ его убить? — съ пренебреженіемъ сказалъ мой каторжникъ. — Хотѣлъ и не убилъ? Я схватилъ его и предалъ въ ваши руки: вотъ что я сдѣлалъ. Я не только помѣшалъ ему выбраться изъ болота, но приволокъ его сюда… Онъ вѣдь джентльменъ, этотъ негодяй, съ вашего позволенія. Ну, вотъ теперь понтоны опять заполучатъ обратно своего джентельмена благодаря мнѣ. Убить его? какъ же, стоило убивать его, когда я могъ упечь его обратно въ тюрьму!

— Довольно болтовни, — сказалъ сержантъ. — Зажгите факелы.

Въ то время, какъ одинъ изъ солдатъ, у котораго въ рукахъ была корзинка, вмѣсто ружья, сталъ на колѣни, чтобы ее раскрыть, мой каторжникъ впервые оглядѣлся и увидѣлъ меня. Я тоже поспѣшно взглянулъ на него и слегка помахалъ руками и покачалъ головой. Я дожидался, чтобы онъ взглянулъ на меня, чтобы попытаться увѣрить его въ моей невинности. Я не знаю, догадался ли онъ о моемъ намѣреніи, потому что я не понялъ его взгляда и, послѣ онъ уже больше пе глядѣлъ на меня. Но вдругъ онъ обернулся и сказалъ:

— Я желаю заявить нѣчто, касательно моего бѣгства. Это можетъ избавить другихъ людей отъ подозрѣнія.

— Вы можете заявить все, что хотите, — отвѣчалъ еержантъ, холодно взглянувъ на него и скрестивъ руки:- но вы не обязаны ничего говорить здѣсь. Будетъ еще время все сказать и все выслушать, что нужно.

— Я знаю, но то, что я хочу сказать, другое дѣло. Человѣкъ не можетъ голодать; по крайней мѣрѣ, я не могу. Я взялъ кое-что изъ съѣстного вонъ въ той деревнѣ… гдѣ стоитъ церковь, на краю болота.

— То есть вы украли, — сказалъ сержантъ.

— И скажу вамъ у кого. У кузнеца.

— Ого! — сказалъ сержантъ, уставясь на Джо.

— Ого, Пипъ! — сказалъ Джо, уставясь на меня.

— Я взялъ только съѣстное… немного водки и пирогъ.

— Пропалъ у васъ пирогъ, кузнецъ? — спросилъ сержантъ, конфиденціально.

— Жена сказывала, что пропалъ, какъ разъ въ то время, когда вы пришли. Неправда ли, Пипъ?

— Такъ, — сказалъ мой каторжникъ, взглядывая на Джо, но не на меня:- такъ, это вы кузнецъ? Мнѣ жаль, что я съѣлъ вашъ пирогъ.

— На здоровье! Богу извѣстно, что мнѣ его не жаль… если бы даже онъ былъ мой, — отвѣчалъ Джо, благоразумно вспомнивъ про м-съ Джо. — Мы не знаемъ, въ чемъ ваша вина, но мы бы не согласились уморить съ голоду бѣднаго человѣка — онъ все же нашъ ближній.

Что-то опять хрустнуло въ горлѣ у моего каторжника, какъ въ тотъ разъ, когда я говорилъ съ нимъ; онъ повернулся къ намъ спиной. Мы проводили его до пристани, устроенной изъ грубыхъ бревенъ и камней, и видѣли, какъ его посадили въ лодку, гдѣ гребцами были такіе же каторжники, какъ и онъ самъ. Никто, казалось, не удивился, не обрадовался и не огорчился, увидя его; никто не промолвилъ ни слова; только чей-то голосъ задалъ окрикъ, точно на собакъ: — «Берись, за весла!» И при свѣтѣ факеловъ мы увидѣли темный понтонъ, засѣвшій въ грязи недалеко отъ берега, точно нѣкій преступный Ноевъ ковчегъ. Мы видѣли, какъ лодка подплыла къ понтону и потомъ исчезла. Остатки факеловъ были брошены въ воду и, шипя, потухли, точно въ знакъ того, что все кончено.

ГЛАВА VI

Въ тѣ времена моего дѣтства, когда я часто ходилъ на кладбище и читалъ надписи на памятникахъ, я настолько зналъ грамотѣ, что могъ только по складамъ разбирать слова.

Мнѣ предстояло, когда я подросту, поступить подмастерьемъ на кузницу Джо, а пока я посѣщалъ вечерніе классы въ деревнѣ, которыми руководила внучатная тетушка м-ра Уопсля; то есть, собственно говоря, это была смѣтная старуха съ небольшими средствами къ жизни и большими недугами, которая имѣла обыкновеніе спать отъ шести до семи часовъ каждый вечеръ въ обществѣ молодежи, платившей по два пенса въ недѣлю съ человѣка, за поучительное зрѣлище того, какъ она спитъ.

Кромѣ этого воспитательнаго заведенія внучатная тетушка, м-ра Уопсля содержала — въ той же комнатѣ — мелочную лавочку. Она понятія не имѣла о томъ, какіе у нея были товары и что они стоили; но въ ящикѣ комода хранилась засаленная записная книжка, служившая прейсъ-курантомъ и помощью этого оракула. Бидди вела всѣ торговыя сдѣлки. Бидди была внучка внучатной тетушки м-ра Уопсля; сознаюсь, что совершенно не въ силахъ разрѣшить трудную задачу, въ какомъ родствѣ она находилась съ м-ромъ Уопсль. Она была такая же сирота, какъ и я; какъ и я, также вскормлена отъ руки. На мой взглядъ замѣчательнаго въ ея наружности было то, что голова ея постоянно нуждалась въ гребнѣ, руки въ мылѣ, а башмаки въ помывкѣ. Впрочемъ такою она была только въ будни. По воскресеньямъ она ходила въ церковь вымытая, причесанная и прилично одѣтая.

Выучился я азбукѣ скорѣе собственными усиліями и съ помощью Бидди, чѣмъ при помощи указаній внучатной тетушки м-ра Уопсля. Я пробивался сквозь мудрость грамоты, какъ сквозь терновый кустъ, измученный и порядкомъ оцарапанный каждою буквой. Послѣ того я попалъ въ станъ разбойниковъ, то есть во власть девяти цыфръ, которыя каждый вечеръ какъ будто переодѣвались, чтобы помѣшать мнѣ ихъ запомнить. Но наконецъ я научился съ грѣхомъ пополамъ писать, читать и считать.

Разъ вечеромъ и сидѣлъ въ углу у камина съ грифельной доской въ рукахъ и съ чрезвычайными усиліями сочинилъ письмо къ Джо. Думаю, что дѣло было годъ спустя послѣ нашей погони на болотѣ, потому что съ тѣхъ поръ прошло не мало времени; была зима и стоялъ сильный морозъ. Разложивъ у ногъ азбуку для справокъ, я ухитрился въ теченіе часа или двухъ состряпать слѣдующее посланіе:

«мИ лЫй ДЖо я на де Юсь ск О рО пИ Сат хОрошо я на де Ю сь ЩитаТь и тО гдА ДЖо я бУду тА к ра Т и ДоВо ЛеНъ, мИ лЬІй ДЖо Т ВОй ВЕ рн ый ПиП.»

Крайней необходимости сообщаться съ Джо письменно вовсе не было, такъ какъ онъ сидѣлъ около меня и мы были одни. Но я собственноручно передалъ мое посланіе (грифельную доску и съ грифелемъ), и Джо счелъ его за образецъ хорошаго письма.

— Ай да, Пипъ, дружище! — закричалъ Джо, широко раскрывая голубые глаза:- какой же ты ученый человѣкъ! Вѣдь правда?

— Я бы хотѣлъ быть ученымъ человѣкомъ, — отвѣчалъ я съ сомнѣніемъ, глядя на грифельную доску, которую онъ держалъ въ рукѣ; я подозрѣвалъ, что буквы мои шли вкривь и вкось.

— Помилуй Богъ, да вотъ ДЖ, — сказалъ Джо, — и О даже очень красиво написанные! Да! Пинъ, вотъ ДЖ и О, то есть: ДЖо.

— Прочитай все письмо, Джо, — просилъ я.

— Все письмо… эге, Пипъ! — сказалъ Джо, медленно оглядывая доску. — Да чтожъ, вотъ и еще ДЖ и еще О, я еще, и еще: цѣлыхъ три ДЖ и три О, Пипъ!

Я перегнулся черезъ Джо и съ помощью указательнаго пальца прочиталъ ему все письмо.

— Удивительно! — повторилъ Джо, когда я кончилъ. — Ты просто ученый человѣкъ, Пипъ.

Бесѣда эта происходила въ отсутствіе м-съ Джо. Она отъ времени до времени ѣздила съ дядюшкой Пэмбльчукъ на базаръ, чтобы помочь ему закупить тѣ хозяйственные запасы для дома, для которыхъ требуется женская опытность; дядюшка Пэмбльчукъ былъ холостякъ и не довѣрялъ своей прислугѣ. Сегодня былъ базарный день, и м-съ Джо отправилась за покупками.

Джо затопилъ каминъ и подмелъ кухню, а затѣмъ мы встали около двери и стали слушать, не ѣдетъ ли одноколка. Была сухая холодная ночь и сильный вѣтеръ, все застыло и побѣлѣло отъ мороза. «Въ такую ночь человѣкъ, который лежалъ бы на болотѣ, навѣрно умеръ», думалось мнѣ. Я поглядѣлъ на звѣзды, и мнѣ пришло на умъ, какъ ужасно было бы для человѣка глядѣть на звѣзды и замерзнуть, не видя ни помощи, ни жалости отъ всѣхъ этихъ сверкающихъ свѣтилъ.

— Вотъ бѣжитъ кобыла, — сказалъ Джо:- она стучитъ подковами, точно въ колокола звонитъ.

Стукъ подковъ о твердую землю былъ очень музыкаленъ, и лошадь бѣжала скорѣе обыкновеннаго. Мы пододвинули кресло къ огню для м-съ Джо и хорошенько раздули огонь въ каминѣ, чтобы она видѣла освѣщенное окно, и оглядѣли, всо ли въ должномъ порядкѣ. Когда эти приготовленія были окончены, м-съ Джо съ дядюшкой уже подъѣхали къ дому, закутанные съ ногъ до головы. М-съ Джо помогли сойти съ экипажа; дядюшка Пэмбльчукъ тоже сошелъ и накрылъ лошадь одѣяломъ, послѣ чего мы всѣ вошли въ кухню, внеся съ собой столько холода, что въ комнатѣ стало такъ прохладно, какъ будто каминъ и не топился.

— Ну, — сказала м-съ Джо, разоблачаясь торопливо и съ волненіемъ и отбрасывая шляпу за спину, гдѣ она и повисла на завязкахъ:- если этотъ мальчикъ теперь не будетъ благодаренъ, отъ него уже никогда не дождаться благодарности.

Я глядѣлъ такъ благодарно, какъ только это возможно для мальчика, которому совершенно неизвѣстно, за что онъ долженъ быть благодаренъ.

— Надо надѣяться, что онъ не избалуется, — сказала сестра, — хотя я этого побаиваюсь.

— Она не станетъ его баловать, — отвѣчалъ Пэмбльчукъ. — Это не въ ея характерѣ.

«Она?» Я поглядѣлъ на Джо, губами и бровями повторяя: «она?» Сестра взглянула на него какъ разъ въ эту минуту, и онъ, смутившись, провелъ рукой по носу съ свойственнымъ ему въ такихъ случаяхъ миролюбіемъ и виновато поглядѣлъ на жену.

— Ну, что? — замѣтила сестра обычнымъ сварливымъ тономъ. Чего ты на меня уставился? Пожаръ что ли у насъ въ домѣ?

— Кто-то сказалъ, — вѣжливо намекнулъ Джо, — «она».

— Ну, да, она значитъ она, полагаю? — отвѣтила сестра. — Я думаю, что никто не скажетъ про миссъ Гавишамъ: онъ. Думаю, что даже и ты на это не способенъ.

— Миссъ Гавишамъ, что живетъ въ городѣ? — спросилъ Джо.

— А развѣ есть другая миссъ Гавишамъ за городомъ? отвѣчала сестра. — Она хочетъ, чтобы этотъ мальчикъ ходилъ къ ней играть. И, конечно, онъ будетъ ходить. И пусть хорошенько играетъ, — прибавила сестра, внушительно кивая головой въ мою сторону:- или я ему задамъ ходу.

Я слышалъ про миссъ Гавишамъ, которая жила въ нашемъ городѣ,- всѣ въ околодкѣ слышали про миссъ Гавишамъ, — страшно богатую и сердитую лэди. которая жила въ большомъ и мрачномъ домѣ, кругомъ запертомъ отъ воровъ, и вела такую жизнь, какъ будто она была въ плѣну.

— Вотъ штука! — проговорилъ Джо въ недоумѣніи. — Дивлюсь, откуда она знаетъ Пипа!

— Дуракъ! — закричала сестра. — Кто сказалъ тебѣ, что она его знаетъ?

— Кто-то говорилъ, — съ прежней вѣжливостью намекнулъ Джо, — что она хочетъ, чтобы онъ ходилъ къ ней играть.

— А развѣ она не могла спросить дядюшку Пэмбльчука, не знаетъ ли онъ мальчика, который бы приходилъ къ ней играть? А развѣ не могъ дядюшка Пэмбльчукъ, который всегда такъ добръ къ намъ и заботливъ (хотя ты и не цѣнишь этого, Джозефъ, прибавила она, тономъ глубокаго упрека, точно онъ былъ самый безчувственный изъ племянниковъ), указать на этого мальчика, который стоитъ тутъ и важничаетъ (торжественно завѣряю, что я не думалъ важничать) и на котораго я всю жизнь работала, какъ негръ на хозяина.

— Славно! — вскричалъ дядюшка Пэмбльчукъ. — Ясно изложено! Превосходно! Тенерь, Джозефъ, вы знаете, въ чемъ дѣло!

— Нѣтъ, Джозефъ, — продолжала сестра съ той же укоризной въ голосѣ, въ то время, какъ Джо съ виноватымъ видомъ водилъ рукой по носу:- ты еще не знаешь, хотя, можетъ быть, и воображаешь, что знаешь, въ чемъ дѣло. Ты не знаешь, что дядюшка Пэмбльчукъ, полагая совершенно основательно, что мальчикъ можетъ составить счастіе своей жизни, приходя къ миссъ Гавишамъ, предложилъ отвезти его съ собой въ городъ въ собственной одноколкѣ; мальчикъ у него переночуетъ, и затѣмъ онъ самолично доставитъ его завтра утромъ къ миссъ Гавишамъ. А я то, Богъ ты мой! — вскричала вдругъ сестра, сбрасывая шляпу въ припадкѣ отчаянія, — стою тутъ и теряю время съ двумя оболтусами, когда дядюшка Пэмбльчукъ дожидается, а лошадь мерзнетъ у дверей, а мальчикъ весь грязный съ головы до пятъ.

Говоря это, она набросилась на меня, какъ орелъ на ягненка; лицо мое было погружено въ лоханку съ водой, а голова подставлена подъ рукомойникъ, и я былъ намыленъ, умытъ, обтертъ полотенцемъ, задерганъ, исщипанъ, исцарапанъ, пока совсѣмъ не одурѣлъ.

Когда мои омовенія были окончены, на меня надѣли чистое бѣлье, крайне жесткое, точно власяницу на юнаго грѣшника, и самое узкое и неловкое платье. Послѣ этого меня предали въ руки м-ра Пэмбльчука, который принялъ меня рѣшительно такъ, какъ еслибы онъ былъ судья, и разразился рѣчью, произнести которую онъ уже давно собирался, — такъ я по крайней мѣрѣ догадывался:

— Мальчикъ, будь благодаренъ всѣмъ своимъ друзьямъ и въ особенности тѣмъ, которые выкормили тебя отъ руки!

— Прощай, Джо!

— Богъ съ тобой, Пипъ, дружище!

Я до сихъ поръ никогда еще не разставался съ Джо, и въ первую минуту, обуреваемый своими чувствами и мыломъ, которое ѣло мнѣ глаза, но видѣлъ даже звѣздъ на небѣ. Но мало-по-малу онѣ засверкали одна за другой, не давая мнѣ однако отвѣта на вопросы: ради чего на свѣтѣ ѣду я играть къ миссъ Гавишамъ и въ какія игры я буду у нея играть?

ГЛАВА VII

Въ восемь часовъ утра м-ръ Пэмбльчукъ и я сѣли завтракать въ пріемной, которая находилась позади его лавки. Я не любилъ общества м-ра Пэмбльчука. Во-первыхъ, потому, что онъ раздѣлялъ мысли моей сестры насчетъ того, что меня слѣдуетъ держать впроголодь, какъ кающагося грѣшника… во-вторыхъ, потому, что онъ давалъ мнѣ какъ можно меньше масла на большой ломоть хлѣба и столько лилъ горячей воды въ мое молоко, что откровеннѣе было бы совсѣмъ не давать молока, а только воду, и, въ-третьихъ, потому, что разговоръ его состоялъ исключительно изъ одной ариѳметики. На вѣжливое пожеланіе ему: «Добраго утра!» онъ напыщенно произнесъ: «Семью девять, мальчикъ?» Ну, могъ ли я отвѣтить, когда меня захватили врасплохъ въ чужомъ домѣ и на голодный желудокъ! Я былъ голоденъ, но прежде, нежели я успѣлъ проглотить кусокъ, онъ началъ душить меня сложеніемъ, и это длилось въ продолженіе всего завтрака. «Семь?» «И четыре?» «И восемь?» «И шесть?» «И два?» «И десять?» И такъ далѣе. Послѣ каждой цыфры я едва успѣвалъ глотнуть молока или разжевать кусокъ хлѣба, какъ за ней слѣдовала новая; а самъ онъ все время сидѣлъ покойно, какъ ни въ немъ не бывало, и ѣлъ за четверыхъ сало съ поджареннымъ хлѣбомъ.

Поэтому я былъ радъ, когда пробило десять часовъ, и мы отправились къ миссъ Гавишамъ, хотя я вовсе не былъ спокоенъ насчетъ того, какъ выполню свои обязательства въ домѣ этой лэди. Черезъ четверть часа мы пришли къ дому миссъ Гавишамъ. Онъ былъ выстроенъ изъ стараго кирпича и очень мраченъ; на всѣхъ дверяхъ и калиткѣ виднѣлись желѣзные засовы. Нѣкоторыя изъ оконъ были задѣланы; остальныя всѣ были занерты ставнями. Передній фасадъ выходилъ во дворъ, но ворота были тоже на запорѣ; намъ пришлось долго ждать послѣ того, какъ мы позвонили въ колокольчикъ, пока кто-нибудь придетъ намъ отпереть. Пока мы дожидались у воротъ, я заглянулъ въ нихъ (даже и тутъ м-ръ Пэмбльчукъ сказалъ: «И четырнадцать?» но я притворился, что не слышу) и увидѣлъ, что рядомъ съ домомъ была большая пивоварня; но никто не варилъ въ ней пива, и она, казалось, была давно заброшена.

Отворилось окно, и звонкій голосъ спросилъ: «Какъ зовутъ?» На что мой проводникъ отвѣчалъ: «Пэмбльчукъ!» Голосъ произнесъ: «Хорошо». И окно опять затворилось, и молодая лэди прошла по двору съ ключами въ рукахъ.

— Это Пипъ, — сказалъ м-ръ Пэмбльчукъ.

— Это Пипъ, говорите вы? — отвѣтила молодая лэди, которая была очень хороша собой и, повидимому, очень горда:- войдите, Пипъ.

М-ръ Пэмбльчукъ тоже хотѣлъ войти, но оиа остановила его у воротъ.

— О! — сказала она, — вы хотите видѣть миссъ Гавишамъ?

— Если миссъ Гавишамъ желаетъ меня видѣть, — отвѣчалъ м-ръ Пэмбльчукъ, смущенный.

— Ахъ! — сказала дѣвушка, — но она вовсе не желаетъ васъ видѣть.

Она проговорила это такъ твердо и безповоротно, что м-ръ Пэмбльчукъ, хотя и обидѣлся, но не возражалъ. Зато онъ строго взглянулъ на меня — точно я его обидѣлъ! — и, уходя, произнесъ съ укоризной:

— Мальчикъ! постарайся своимъ поведеніемъ принести честь тѣмъ, кто выкормилъ тебя отъ руки!

Я боялся, что онъ вернется и прокричитъ мнѣ сквозь ворота: «И шестнадцать!» Но онъ этого не сдѣлалъ.

Моя юная проводница заперла ворота, и мы прошли но двору. Онъ былъ вымощенъ и чистъ, но трава пробивалась между камнями.

Мы вошли въ домъ черезъ боковую дверь, — главный подъѣздъ былъ запертъ двумя запорами. Тутъ я замѣтилъ, что въ коридорахъ было вездѣ темно, и дѣвочка оставила тамъ зажженную свѣчу. Она взяла ее, и мы прошли еще нѣсколько коридоровъ и поднялись по лѣстницѣ; вездѣ было темно и только свѣча освѣщала намъ путь.

Наконецъ мы дошли до дверей какой-то комнаты, и дѣвушка сказала:

— Войдите.