Черчилль и Гитлер

Для него не существовало мелочей. Он определял, какое именно количество обезьян должно обитать на Гибралтарской скале (двадцать четыре), пытался выяснить, можно ли привести трофейное оружие времен Первой мировой войны в исправное состояние и снова его использовать, во время бомбежек переживал за животных в Лондонском зоопарке и следил, чтобы пивной паек получали прежде всего солдаты, находящиеся на передовой, а потому уже те, кто был в тылу. Он даже изучал вопрос, можно ли с помощью воска защитить слух солдат во время бомбежек.[74] Несколько таких запросов, получивших шутливое название «просьбы первого лорда», поскольку часто начинались со слов «Прошу выяснить…», также были снабжены этикеткой, на которой красными чернилами было написано требование «Action This Day» («Сделать сегодня»). Например, 10 мая 1940 г., в день, когда он стал премьер-министром, Черчилль выступил с предложением пригласить в Англию бывшего кайзера Германии Вильгельма II, находящегося в изгнании в Голландии, и это на фоне и без того тяжелой обстановки, сложившейся в результате наступления Гитлера на Западном фронте. Эта идея оказалась одной из девяти неудачных идей Аланбрука или девяносто четырех Рузвельта и была отвергнута.

Порой в своем стремлении всегда держать руку на пульсе Черчилль заходил слишком далеко. Его личный секретарь Джок Колвилл вспоминал, как однажды ночью в Чекерсе:

Как обычно, я получил распоряжение позвонить дежурному офицеру в Адмиралтейство и узнать, есть ли какие-либо новости. Оказалось, что новостей нет, и дежурный офицер обещал, что, если появится хоть что-нибудь мало-мальски интересное, он немедленно позвонит и доложит. Через час мне было приказано снова взяться за телефонную трубку, и уязвленный дежурный офицер напомнил мне о данном им обещании. Когда около двух часов ночи, несмотря на все возражения, мне снова было отдано распоряжение повторить попытку, взбешенный дежурный, чей и так краткий сон был прерван, обрушил на меня весь имеющийся у него в запасе поток морских ругательств. Черчилль, услыхав доносящийся из трубки оживленный голос, решил, что, как минимум, потоплен один из вражеских кораблей. Он взял трубку и выслушал залп отборной брани, что явно произвело на него неизгладимое впечатление. Послушав пару минут, он объяснил, что это всего лишь премьер-министр и что он только хотел узнать, есть ли новости.[75]

Черчилль писал: «Те, на кого возложена миссия осуществлять руководство на самом высоком уровне, должны находиться на вершине контроля; они никогда не должны спускаться в долины физического или личного действия». Однако в 1940 г., в первые дни пребывания на посту премьер-министра, он также внушал своим сотрудникам, что: «Эффективное и успешное управление одинаково проявляет себя и в больших и в малых делах».

В первые недели в должности премьер-министра он даже определял, какого размера должен быть флаг, развевающийся над Адмиралтейством. «Черчилль изучал каждый документ, имевший хоть малейшее отношение к войне, и не гнушался выяснять все до мельчайших подробностей», – писал один из его личных секретарей. Он отдавал распоряжения, касавшиеся увеличения численности кроликов, поддержания на должном уровне качества виски, и даже менял кодовые названия некоторых военных операций.

Гитлер тоже интересовался подробностями боевых действий, однажды лично запретив конные скачки в Берлине, но между ним и Черчиллем было одно решающее отличие: почти все приказы фюрера составлялись его личным секретарем, Мартином Борманом, а Гитлер только ставил свою подпись. Сам лично он почти ничего не писал, чтобы в случае, если что-то пойдет не так или если предпринятые действия окажутся слишком позорными, иметь возможность снять с себя всю ответственность и откреститься от них. «Никогда не отдавать приказ в письменном виде, если это можно сделать устно» – вот был его девиз. Это позволяло ему (и его сторонникам, правда, столь же неубедительно) отказываться от ответственности за свои преступления, включая Холокост.

Черчилль, со своей стороны, не боялся брать на себя ответственность. Так, 21 апреля 1944 г. он заявил, выступая в Палате общин: «Если меня обвиняют в ошибке, то я могу только ответить словами Клемансо, сказанными им по известному поводу: «Возможно, я совершил еще много ошибок, о которых вы даже не знаете». Черчилля долго обвиняли во всех грехах, так что к началу Второй мировой войны он обзавелся толстой носорожьей броней, надежно защищавшей от уколов критики. Любому, кто возвращается в большую политику после такого поражения, как Галлипольская катастрофа, необходимо быть толстокожим. Как он писал в «Моих ранних годах»: «Все порицали меня. Я заметил, что это практика почти постоянная. Видимо, считается, что к травле я устойчивее других».

Конечно, Черчилль не понимал, почему он должен сносить незаслуженные обвинении. В отличие от Гитлера он обычно предпочитал все записывать. Как сообщала генералу Луису Спирсу супруга Черчилля, Клементина: «Он часто не слушает или не слышит, если думает о чем-то другом. Но он всегда внимателен к бумажному документу, чего бы он ни касался. Он никогда не забывает ничего из того, что видел написанным на бумаге». Однако это должно было быть изложено кратко и по сути. В июле 1940 г. Черчилль передал в секретариат военного кабинета записку следующего содержания и придерживался изложенных в ней принципов на протяжении всех военных лет: «Необходимо очень четко понимать, что все указания, исходящие от меня, даются только в письменном виде, и я не несу никакой ответственности за вопросы национальной обороны, по которым я якобы дал указания, в том случае, если они не зафиксированы письменно»[76].

Один из высокопоставленных государственных чиновников, лорд Норманнбрук, вспоминал, что эта записка немедленно возымела огромный эффект: «Прежде премьер-министры, желая получить информацию или дать совет коллеге, делали это с помощью письма – в большинстве случае составленного от их имени личным секретарем. Теперь же министры получают личные сообщения, как правило, умещающиеся на четверти листа и сформулированные в выражениях, не оставляющих сомнения, что они написаны лично премьер-министром»[77]. Подобные записки обычно писались в начале и конце каждого дня.

Черчилль был одним из первых современных политических лидеров, кто признавал важность статистики и количественного анализа. Он поручил своему другу профессору Линдеманну возглавить статистическое бюро, в котором трудилось около двадцати человек, в том числе экономисты, как минимум один ученый, чиновники и обязательные секретари-машинистки, чтобы печатать отчеты. Вскоре стало ясно, что результаты его работы приносят Черчиллю, хорошо умевшему пользоваться собранными данными, неоценимую пользу. «Не пытайтесь формировать мнение, – писал он. – Предоставляйте нам только голые факты».

Сознавая собственную необычность, Черчилль хотел добиться того, чтобы люди, имеющие некоторые отклонения, могли достичь успеха на военной и гражданской службе. Через несколько недель после того, как Черчилль стал премьер-министром, он в письме, адресованном Энтони Идену, занявшему вновь созданный пост военного министра, писал: «Нам нужны энергичные, «живые» личности, а не заурядные типы». Спустя полгода он писал фельдмаршалу Джону Диллу: «Мы не можем позволить, чтобы назначения в армии ограничивались лишь теми людьми, которые не вызывают враждебных комментариев… Пришло время испытать людей, наделенных силой и свежим взглядом на события, и не ограничиваться исключительно теми, кто по традиционным меркам считается абсолютно надежными». В результате такие в высшей степени неординарные личности, как полубезумный Орд Уингейт, гомосексуалист Алан Тьюринг и эксцентричные ученые из Блетчли-парк, получили возможность внести свой значительный вклад в дело победы над врагом. Черчилль считал, что нужно любой талант использовать, даже если для этого надо закрыть глаза на чьи-то недостатки. В одном из писем фельдмаршалу Джону Диллу, касавшемся блестящего, но эксцентричного генерала танковых войск Перси Хобарта, Черчилль писал: «Войны помогают выигрывать не только хорошие ребята. Но и подлецы, и подонки».

Важным примером того, как Черчилль вводил в правительство неподходящих, по мнению многих, людей, стало назначение его друга лорда Бивербрука министром авиационной промышленности в мае 1940 г., и это при том, что он прекрасно понимал, что угрозу вторжения можно остановить только превосходством в воздухе. «Бивер» был канадским медиамагнатом, сколотившим состояние, как считалось, не вполне честным путем, и потому имевшим сомнительную репутацию. Но в пору Первой мировой войны он занимал пост министра информации, ему также принадлежал газетный концерн «Express», что делало его влиятельным лицом в государстве.

Присущий Черчиллю стиль управления являл собой образец того, что современные гуру менеджмента называют «MBWA» – управление через неформальное общение. Он постоянно посещал фабрики, огневые позиции, прожекторные части и т. п. Вскоре после вступления в должность премьер-министра он побывал в штабе командования истребительной авиации, чтобы лично узнать, в чем она нуждается.

Главный маршал авиации сэр Хью Даудинг сообщил, что он остро нуждается в дополнительных ресурсах – летчиках, средствах ночной обороны, но самое главное, нужно больше самолетов. Основная проблема, как быстро понял Черчилль, заключалась в недостатке истребителей. Чтобы как можно скорее исправить ситуацию, он предоставил Бивербруку свою полную поддержку. Он даже назначил его личным советником, несмотря на возражения короля и других высокопоставленных лиц.

К счастью, Бивербрук вскоре показал себя как успешный руководитель. Он использовал жесткие, зачастую даже жестокие, методы, чтобы добиться своего, и под его агрессивным руководством дела в авиационной промышленности вскоре пошли на лад. Необходимые ресурсы изыскивались за счет производства бомбардировщиков, и, кроме того, он упростил бюрократический процесс, чтобы добиться хотя бы кратковременного увеличения производства истребителей. Его знаменитый призыв к домохозяйкам сдавать кастрюли и сковороды в переплавку во многом способствовал поднятию общественного сознания и морального духа, пускай даже на нужды непосредственно авиационной промышленности шла лишь небольшая часть полученного таким образом металла.

На совещании, состоявшемся 3 июня, сэр Арчибальд Синклер, новый министр ВВС, докладывал, что в Англии ощущается опасная нехватка летчиков. Ситуация с производством истребителей в мае также была критической, но теперь проблема нехватки летного состава стала такой же острой, как и проблема дефицита самолетов. Черчилль сообщил Синклеру, что во время посещения аэродрома в Хендоне он заметил множество летчиков, занятых на земле. «Всех прошерстить, – приказал он тоном настоящего современного менеджера высшего звена. – Держите меня в курсе».

К середине августа Синклер нашел летчиков; в этом ему помог Черчилль, который, отмахиваясь от недовольных жалоб ВМФ, дал главному маршалу авиации Даудингу пилотов из рядов военно-морской авиации. В результате действий Черчилля общее число летчиков-истребителей возросло, несмотря на постоянные потери в числе летного состава. Немцы же не думали ничего менять. Они пребывали в состоянии летаргического сна, полностью полагаясь на мощь люфтваффе; в августе Геринг даже отправился охотиться и забавляться со своими игрушечными макетами железных дорог.

15 сентября, в день, по совпадению ставший решающим днем Битвы за Англию, Черчилль посетил штаб II группы британских ВВС.

Отсюда он наблюдал за тем, как разворачивалось это важнейшее сражение, и наблюдал победу королевских ВВС. Успех, одержанный в тот день, означал, что угроза вторжения миновала. 17 сентября Гитлер принял решение отложить операцию «Морской лев» на неопределенный срок, хотя приказ об отмене вторжения, по крайней мере до следующей весны, был отдан только 12 октября. В июле 1941 г. операция снова была отложена Гитлером до весны 1942 г., «к тому времени Русская кампания будет завершена». Вместо этого 13 февраля 1942 г. адмирал Рёдер провел последнее совещание, касавшееся операции «Морской лев», и получил у Гитлера согласие на ее полную «отмену». Тем не менее, Черчилль сознавал, что поддерживать в людях решимость и готовность работать на победу легче перед лицом ощутимой угрозы, поэтому даже после того, как из Блетчли-парк было получено сообщение, что непосредственная угроза миновала, он продолжал предостерегать о возможном вторжении, поскольку понимал, что это отличный способ держать нацию собранной и сплоченной.

Если бы в 1940 г. немцы осуществили вторжение и долгая история независимости Британской империи подошла к концу, это случилось бы в районе Нисден, на севере Лондона. Там располагался бункер, в котором Черчилль и другие члены правительства должны были укрыться в случае захвата немцами центральной части Лондона и где он сражался бы до самого конца. Говоря его собственными словами: «Если долгой истории нашего острова суждено наконец закончиться, пусть она закончится тогда, когда последний из нас упадет на землю, захлебнувшись собственной кровью». Как он писал в «Савроле» в сцене смерти смелого президента Молары: «Часто случается так, что, когда мужчины уверены, что им суждено умереть, желание вести себя благородно и уйти со сцены жизни с достоинством одерживает верх над всеми остальными чувствами»[78]. Так могло случиться и с Черчиллем. Хотя королевская семья, золотой запас и королевский флот были эвакуированы, чтобы продолжать борьбу из Оттавы, Черчилль принял решение оставаться в столице до конца, каким бы он ни был. (Конечно, позволили бы ему это на самом деле – другой вопрос, ведь ситуацию в случае реального вторжения невозможно было предсказать, и живой премьер-министр в Канаде был бы гораздо полезнее мертвого в Нисдене.) Королевская семья имела несколько поместий – включая Мадресфилд-корт в Вустершире, куда они собирались эвакуироваться, продвигаясь все дальше на север, прежде чем сесть на корабль, отплывающий из Шотландии. И трудно поверить, что Черчилль не позволил бы убедить себя в необходимости продолжать борьбу, особенно если бы ему приказал сам король. Конечно, все подобные планы держались в строгом секрете, поскольку летом 1940 г. главной целью правительства было пресекать любые проявления пораженческих настроений, которые лишили бы силы союзников на континенте воли продолжать борьбу.

Борьба с пораженчеством

В мае 1940 г., в разгар эвакуации из Дюнкерка, Черчилль направил всем членам кабинета и высокопоставленным должностным лицам меморандум, в котором говорилось: «В эти темные дни премьер-министр был бы признателен, если бы все его коллеги в правительстве, а также высокие должностные лица поддерживали высокий моральный дух в своем окружении; не приуменьшая серьезности положения, но демонстрируя уверенность в нашей стойкости и несгибаемую решимость продолжать войну до тех пор, пока мы не сломим желание врага подмять под себя всю Европу».

В 1940 г. подавление пораженческих настроений, или, еще хуже, коричневой «пятой колонны», предположительно действовавшей внутри Англии, являлось для Черчилля, как руководителя государства, главной задачей. Выступая 4 июня после Дюнкерка, он сказал: «Парламент наделил нас правом железной рукой пресекать любую активность какой-либо «пятой колонны» в Британии, и мы будем пользоваться этим правом без тени сомнения до тех пор, пока не будем убеждены, и даже более чем убеждены в том, что это зло среди нас успешно уничтожено». Одним из мест, где это происходило, являлся район Хэм в Ричмонде, где на секретной базе MI5 в 1940–1941 гг. содержались сорок особо ценных вражеских агентов, которых допрашивали с применением методов, запрещенных Женевской конвенцией. Хотя об этом мрачном месте мало что известно – поскольку материалы секретной службы, касающиеся его, все еще хранятся под грифом «секретно», – мы знаем, что именно там MI5 впервые, и почти с полным успехом, удалось расколоть и затем «перевербовать» тех, кто, как считалось, работал на немцев.

Борьба с пораженческими настроениями в некоторых частях страны иногда доходила до абсурда, когда простых людей арестовывали только за то, что они жаловались на очереди за хлебом. Подобное преступное рвение со стороны местных властей даже подрывало веру людей в победу[79]. В 1940 г. литературный критик Сирил Коннолли был арестован военной полицией в гостинице в Оксфорде, потому что «казалось, что он проявляет чрезмерный интерес» к беседе английских офицеров. Его венский паспорт и должность редактора литературного журнала изучали по меньшей мере восемь полицейских, и он был отпущен только после того, как ему удалось доказать, что он посещал Итон и Бейллиол-Колледж в Оксфорде[80]. Один житель Лестершира получил два года тюрьмы за то, что сказал в пабе, что «не понимает, как нам удастся выиграть войну». На самом деле не понимал этого и сам премьер-министр, в отчаянии утверждавший в 1940 году, что народ Германии поднимется на восстание, если зима окажется слишком тяжелой.

В середине июня 1940 г., во время Битвы за Францию, обернувшуюся ее поражением, Черчилль обратился к народу по радио со словами: «Мы верим, что в конце концов все будет хорошо». Учитывая, что Гитлер властвовал на европейском континенте от Варшавы до Бреста и от Нарвика до Неаполя, что пакт о ненападении между Германией и Россией все еще действовал, что Италия находилась в состоянии войны с Англией и что нацисты проглотили одиннадцать независимых государств за два года, Черчилль был подобен мистеру Микоберу из романа Чарльза Диккенса «Дэвид Копперфилд», который вопреки всему надеялся, что «все как-нибудь образуется». 18 июня 1940 г., выступая с речью, которая стала известна, как «Звездный час», Черчилль попытался заложить основу для, как он их назвал, «обоснованных надежд на конечную победу».

Но кроме заверений, что премьер-министры доминионов поддержали решение продолжать борьбу и что французы могут продолжить сопротивление – чего они, в общем-то, не сделали, у него не было никаких убедительных доводов в пользу победы, несмотря на всю пылкость его речи. Он утверждал, что в воздушном бою британские летчики превосходят немцев и что США скоро пришлют значительные запасы техники и боеприпасов; но все это, в лучшем случае, гарантировало, что Британии удастся уцелеть, но никак не объясняло, как армия сможет высадиться на континенте, чтобы захватить Берлин, свергнуть Гитлера и победить в войне.

Черчилль даже рассматривал возможность того, что Германия может неожиданно и необъяснимо сдаться, просто уступив высокому боевому духу британцев, как это произошло, по его словам, в 1918 г.: «Во время войны мы не раз задавали себе вопрос: «Как мы придем к победе?» – и никто не мог дать на него точный ответ до тех пор, пока в конце совершенно неожиданно и внезапно наш страшный враг не капитулировал перед нами, а мы так упивались победой, что в своем безумии отбросили прочь ее плоды». Надежда на внезапную утрату Германией боевого духа не могла считаться эффективным планом победы в войне. Черчилль хорошо понимал, что Британская империя не может победить Германию собственными силами; она отчаянно нуждалась в союзниках.

В поисках союзников

Еще до того, как стать премьер-министром, Черчилль надеялся убедить вступить в войну продолжающую колебаться Америку. После обеда с Черчиллем, состоявшегося 5 октября 1939 г., посол Джозеф Кеннеди признавался в своем дневнике: «Я не верю ему. Он почти убедил меня, когда признался, что готов взорвать американское посольство и свалить это на немцев, если это заставило бы Соединенные Штаты вступить в войну». Черчилль раньше, чем кто-либо еще в правительстве военного времени, особенно после падения Франции, понял, что без помощи американцев не обойтись, и стал прилагать значительные усилия к созданию коалиции, еще до вступления на пост премьер-министра, несмотря на противостояние враждебного ко всему английскому американского посла. Кульминацией его предложений Соединенным Штатам стала речь, произнесенная в резиденции лорд-мэра Лондона 20 ноября 1941 г., в которой он пообещал: «В случае, если США вступят в войну с Японией, объявление о вступлении в войну со стороны Великобритании воспоследует через час».

Гитлер, наоборот, полностью недооценивал важность союзов. В этом проявлялась прагматичная сторона его натуры, доказательством чего стал пакт Молотова-Риббентропа, заключенный в августе 1939 г., но он всегда воспринимался только как временная мера. Как он писал в «Моей борьбе»: «Из чисто тактических соображений». Когда, десятью годами ранее, он обсуждал потребность Германии в «жизненном пространстве на Востоке», он говорил: «Это не означает, что я откажусь пройти часть пути вместе с русскими, если это нам поможет. Но сделаю я это только для того, чтобы еще быстрее осуществить наши подлинные цели»[81]. Идея оставаться верным условиям договора дольше, чем это ему выгодно, была абсолютно чуждой Гитлеру. Его идеологическая цель – завоевание для Германии жизненного пространства на Востоке – значила куда больше, нежели соображения морального или правового порядка низших существ.

Точно так же как нацисты недооценивали важность союзов, они не испытывали ничего, кроме пренебрежения, к международным соглашениям. Договоры были для них, по непристойному выражению Геринга, «не более, чем туалетной бумагой». Как правило, Гитлер забывал проинформировать союзников о своих следующих шагах. Гитлер не только разорвал договор с Советским Союзом, таким образом развязав войну на двух фронтах; он также не счел нужным сообщить другим своим союзникам, итальянцам и японцам, о планах по осуществлению операции «Барбаросса». К Италии он относился с особенным презрением, как к младшему партнеру, чьи интересы и желания можно с легкостью игнорировать. Об этой стране он выразился так: «Муссолини, может быть, и римлянин, но его народ – итальянцы». Поэтому неудивительно, что Муссолини решил, по его собственным словам, «отплатить Гитлеру той же монетой», когда напал на Грецию всего через три недели после того, как Гитлер предостерег его от этого во время встречи на перевале Бреннер, которая состоялась 4 октября 1940 г. Возможно, это роковым образом сказалось на операции «Барбаросса». Когда наступление Муссолини на Грецию провалилось, Гитлеру пришлось в апреле 1941 г. оккупировать Югославию, чтобы прийти на помощь Италии. Это была еще одна молниеносная кампания, занявшая всего шесть недель, но ее осуществление, возможно, отсрочило вторжение в Советский Союз. Насколько важными были эти шесть весенних недель, стало ясно, когда немецкая армия не смогла дойти до Москвы до наступления русской зимы.

Весной 1941 г. Гитлер также не проинформировал своего другого союзника, Японию, о предстоящем вторжении в Россию. Более того, он намеренно дезинформировал японцев, заявив, что «Россия не подвергнется нападению до тех, пока поддерживает дружеские отношения в соответствии с пактом о ненападении»[82]. Если бы прежде, чем начать вторжение, Гитлер посоветовался с японцами, возможно, они бы убедили его в необходимости вторгнуться в Югославию и Россию одновременно. Во время Гражданской войны в России японская армия сражалась в Сибири, и нападение с востока одновременно с вторжением Гитлера на западе могло бы подорвать моральный дух русских. В результате в сентябре 1941 г. японское командование приняло решение отказаться на время от осуществления военных действий против СССР и тремя месяцами позже, не уведомив Германию, отдало приказ о нападении на Перл-Харбор, вынудив, таким образом, Соединенные Штаты вступить в войну. Таким образом, ошибки, допущенные Гитлером в отношениях с союзниками, косвенно способствовали воплощению в жизнь стратегической мечты Черчилля о «Великом союзе» Британской империи, Соединенных Штатов и Советского Союза. Блестящий государственный ум Рузвельта обеспечил принятие неожиданной стратегии «приоритета Европы», после чего судьба Гитлера была решена.

Конечно, на протяжении всей своей политической карьеры, начиная с 1917 г., Черчилль разделял неприязнь Гитлера к коммунистическому режиму, царящему в Советском Союзе. Даже в романе «Саврола», опубликованном за двадцать лет до русской революции, главным злодеем он сделал Карла Кройтце, социалиста. После 1918 г. Черчилль призывал к вооруженной борьбе с большевиками, и несколько самых обличительных его речей было направлено против Советов, в них он называл их «смертоносными гадами», «холодными, расчетливыми, беспощадными, неутомимыми», «низкими» и даже «отвратительными чудовищами». Однако ни одно из этих прошлых высказываний не могло убедить Черчилля отказаться от возможности объединиться с Советским Союзом после молниеносного вторжения Гитлера в СССР.

22 июня 1941 г. Черчилль сообщил британскому народу о начале операции «Барбаросса», сказав: «В 4 часа этим утром Гитлер напал на Россию. Все его обычные формальности вероломства были соблюдены со скрупулёзной точностью». Далее он заявил, что: «Любой человек или государство, борющиеся против нацизма, получат нашу помощь. Любой человек или государство, марширующие с Гитлером – наши враги». Таким образом, он готовился подчинить свои идеологические предпочтения более великой цели. Накануне ночью он даже заметил своему личному секретарю Джоку Колвиллу: «Если Гитлер вторгнется в ад, я произнесу панегерик в честь дьявола»[83]. Черчилль был способен на компромиссы: сначала пойдя на уступки американцам, затем заключив союз со своим давним идеологическим врагом, Иосифом Сталиным. Эта готовность к компромиссам ради высшей цели является одним качеств настоящего лидера.

Если говорить о его попытках уломать американцев, то Черчилль однажды сказал Колвиллу: «Ни один любовник не изучал столь дотошно каждый каприз своей любовницы, как я прихоти президента Рузвельта». В 1941 г. готовилась к изданию новая редакция его книги «Мои великие современники», 1937 г., Черчилль включил в нее хвалебную статью о Рузвельте, написанную в 1934 г., в которой говорилось о его президентстве: «Несомненно Рузвельт войдет в число величайших людей, занимавших этот высокий пост. Его великодушное сострадание к обездоленным, пылкое желание найти самый короткий путь к социальной справедливости, ставят его в один ряд с величайшими филантропами. Его самообладание, сочетающееся в моменты кризиса с деятельной активностью, позволяют сравнивать его со знаменитыми людьми дела»[84]. Позднее в том же году, выступая в парламенте Канады, он так отозвался о Рузвельте: «Это великий человек, которому самой судьбой предназначено бороться за счастье людей».

Это отчаянное стремление улестить и очаровать Америку, и особенно ее лидера, подметил один из министров Рузвельта, Гарольд Икес, высказавшись в том духе, что Черчилль будет ублажать друга и личного представителя президента Рузвельта, Гарри Гопкинса, даже если у него будет бубонная чума[85]. Однако Черчилль был способен и на тонкую угрозу. Вот, что он писал Рузвельту в послании, переданном через американское посольство в Лондоне 15 июня 1940 г., в котором умолял Америку вмешаться прежде, чем Франция падет:

Хотя нынешнее правительство и я лично никогда не откажемся послать флот через Атлантику, если сопротивление в Европе будет сломлено, в борьбе может наступить момент, когда действующие министры больше не будут контролировать положение дел, и когда договориться с Британскими островами, которые превратятся в вассала гитлеровской империи, будет несложно. Несомненно, будет создано прогерманское правительство, чьей миссией будет заключение мира, и которое предоставит изнуренному или голодающему народу практические неоспоримые обоснования необходимости полностью подчиниться воле нацистов. Судьба британского флота… решительным образом повлияет на будущее Соединенных Штатов, поскольку, если он присоединится к флотам Японии, Франции и Италии и будет опираться на высокоразвитую германскую промышленность, в руках Гитлера окажется непреодолимая морская сила. Он, конечно, может проявить добрую волю и не наносить сокрушающий удар. А может и не делать этого. Это радикальное изменение в расстановке сил на море может произойти очень быстро и несомненно до того, как Соединенные Штаты успеют подготовиться к этому. Если мы падем, вы можете превратиться в Соединенные Штаты Европы, поскольку в распоряжении нацистов окажется более многочисленная, сильная и лучше вооруженная армия, чем у Нового Света.[86]

Хотя политики заявляют, что их не интересуют гипотетические вопросы, на самом деле любой из них, кто относится к делу честно и добросовестно, должен всегда учитывать все возможные варианты будущего развития событий, и Рузвельт не был исключением. «Если, прочитав это, – писал советник Рузвельта, Генри Моргентау, – мы не предоставим англичанам дополнительные эсминцы, мне кажется, бесполезно надеяться на то, что они смогут продолжать сопротивление». В результате США согласились передать Англии 50 требуемых эсминцев в обмен на предоставление им в аренду на 99 лет нескольких баз в западном полушарии. Таким образом, методы Черчилля в отношении американцев не всегда были мягкими и льстивыми, как пытаются представить его недоброжелатели.

В ходе войны Черчиллю пришлось смириться с тем, что общая военная стратегия все в большей степени определялась его партнерами, американцами и русскими, чей вклад в части людских ресурсов, денег и техники был несравнимо больше. В 1942–1943 гг. Черчилль долгое время вынашивал смелую идею «ворваться в Европу с юго-востока», через речные долины на Балканах. Хотя начальник имперского генерального штаба фельдмаршал лорд Аланбрук считал эту затею не более чем как он это называл, «пустой мечтой», Черчилль считал ее вполне реальной – и более предпочтительной альтернативой операции «Оверлорд» по высадке союзников в Нормандии с целью освобождения Франции. Американцы разделяли точку зрения Аланбрука, и Черчилль, в конце концов, вынужден был согласиться с ними и отказаться от своей идеи. Между Черчиллем и начальниками штабов, о которых в январе 1944 г. он выразился следующим образом: «Возможно, они считают, что я веду их по садовой дорожке, и за каждым поворотом они должны находить вкусные фрукты и полезные овощи», постоянно происходил обмен колкостями.

По ходу войны Черчилль обнаружил, что его роль все больше сводится к тому, чтобы консультировать Вашингтон и Москву, а не руководить ими, и уж тем более не контролировать. Гитлер с таким положением никогда бы не смирился; если Черчилль становился тираном время от времени, то Гитлер оставался им всегда. «Какая мы маленькая нация, – говорил Черчилль о своих чувствах во время Тегеранской конференции с Рузвельтом и Сталиным в ноябре – декабре 1943 г. – С одной стороны от меня сидел большой русский медведь… а по другую – огромный американский бизон, а между ними примостился маленький английский ослик». Тем не менее ослик нашел эффективный способ сохранить свое влияние на ведение войны. Это был тот же самый способ, который офицеры штаба Черчилля использовали против него самого, когда хотели притормозить реализацию одной из его любимых схем или отговорить его от плана, который считали неосуществимым: вначале они в принципе соглашались, а потом пытались утопить идею в море разумных возражений.

После войны Дуайт Эйзенхауэр, бывший верховный командующий союзных войск, сказал о Черчилле:

Мне было очень тяжело противостоять его аргументам. Неоднократно он вынуждал меня пересматривать мои собственные замыслы, чтобы еще раз убедиться, что я был прав, – или принять его решение. Однако если это решение оборачивалось против него, он воспринимал это спокойно и делал все, что в его силах, чтобы исправить ситуацию. Руководство путем убеждения и полное принятие противоположного решения являются основами демократии.

Черчилль готов был использовать любые возможные диалектические и эмоциональные средства давления, чтобы убедить, что его решения правильны. По словам начальника разведывательного управления ВМС адмирала Годфри, они включали «убеждение, подлинный или притворный гнев, насмешки, ругань, истерики, издевки, оскорбления и слезы». И стойким людям, к каким, несомненно, относился фельдмаршал лорд Аланбрук, приходилось справляться с этими методами воздействия и зачастую преодолевать их.

Триумф воли

Черчилль признавал, что многие победы, одержанные Гитлером, являются результатом всесокрушающей воли диктатора, и решил показать, что его собственная сила воли столь же высока. В своем выступлении по радио 14 июля 1940 г. он сказал:

Могу себе представить, что сочувствующие нам народы за Атлантическим океаном или обеспокоенные друзья в еще не захваченных странах Европы, которые не могут оценить наши возможности и нашу решимость, ощущают страх, не зная, выживем ли мы, увидев столько государств и королевств, разорванных на куски за несколько недель или даже дней чудовищной силой нацистской военной машины. Но Гитлер еще не сталкивался с великой нацией, у которой сила воли была бы равна его.

Черчилль понимал, что в задачу лидера государства входит, в том числе, убедить возглавляемый им народ в том, что у него достаточно силы воли на то, чтобы быть в курсе современных веяний, но не давать влиять на себя. Привычка выпячивать и так выступающую вперед челюсть, почти как в карикатуре на бульдога, только подчеркивала эту особенность его облика. Он также сумел превратить свою трость, которая в руках другого человека его возраста выглядела бы признаком немощности, в убедительный символ неповиновения, о чем красноречиво свидетельствует необычный памятник Айвора Роберта-Джонса на Парламентской площади. Идею, выражаемую устно, он подкреплял языком своего тела.

Хотя Черчилль на всем протяжении 1940 г. и в первой половине 1941 г. постоянно преувеличивал шансы на победу, он никогда не недооценивал существовавшие опасности и трудности. И поднял это умение на не виданную прежде в политике высоту, что заставляло людей доверять ему. Когда опасность была реальной, как во время Битвы за Англию в конце лета 1940 г., премьер-министр, казалось, почти смаковал перечень неудач, постигших Британию с тех пор, как он занял свой пост. Чтобы извлечь пользу из целого ряда катастроф, нужен был поистине выдающийся лидер. В речи, произнесенной 20 августа 1940 г., он сообщал:

Прошло уже больше четверти года с тех пор, как в Британии вступило в силу новое правительство. Что за поток несчастий обрушился на нас с того времени! Доверчивые Нидерланды разбиты, их любимый и уважаемый монарх изгнан; мирный город Роттердам стал местом такой же ужасной и кровавой резни, как в Тридцатилетней войне; Бельгия оккупирована; наши собственные экспедиционные войска, которые король Леопольд призвал на помощь, сильно пострадали и были почти схвачены, и, казалось, спаслись только чудом, потеряв все снаряжение; наш союзник, Франция, отрезан; Италия стала нашим противником; вся Франция под властью врага, все ее арсеналы и огромное количество разного рода военных материалов используются или могут быть использованы врагом, в Виши действует марионеточное правительство, которое в любой момент могут заставить стать нашим противником; вся западноевропейская морская граница от мыса Норд Кап до испанской границы – в руках Германии; все порты, все воздушные пространства огромного фронта задействованы против нас, как потенциальные базы для нападения. Более того, немецкие воздушные силы, значительно превосходящие нас по численности, находятся так близко к нашему Острову, что то, чего мы так боялись, началось: не только вражеские бомбардировщики теперь могут долететь до нас за несколько минут с любой стороны, но их могут сопровождать истребители.

Это был устрашающий перечень, но Черчилль каким-то образом сумел превратить поистине кошмарную ситуацию в некое благо. В его речах прежде проскальзывало утверждение, что Германия одерживала победы путем лжи, обмана и неожиданного нападения, но теперь он, казалось, готов был утверждать, что до сих пор надежные англичане пришли к тому, чтобы использовать собственные низкие методы борьбы, и полное моральное превосходство приведет их к победе. И снова это может показаться абсолютно нелогичным в контексте современных методов ведения войны, но Черчилль понимал, что в 1940 г. британцам, кроме храбрости, оружия и боеприпасов, нужна была также и сила духа, и весь свой лидерский талант он направил на решение именно этой задачи. Возможно, он не слишком подходил для того, чтобы заключать мир в 1945 г. или вновь руководить страной в 1950-х гг., но его методы были полезны, когда нужно было убедить британцев не терять стойкость в решающие 13 месяцев между падением Франции и вторжением Гитлера в Россию. В основном это удалось сделать благодаря огромной силе воли, и потому в названии, которое Лени Рифеншталь выбрала для своего фильма о Гитлере – «Триумф воли» есть некая доля иронии, поскольку, в конце концов, победу одержала воля Черчилля.

Созидательное противостояние: Черчилль и Аланбрук

«Содержание этой книги ни в коем случае не должно быть опубликовано», – написал фельдмаршал Аланбрук на первой странице своего военного дневника, и нетрудно понять почему[87]. Если «мастер стратегии», рядовой Черчилль позволил уговорить себя стать главным солдатом Англии, Аланбрук хранил в себе все самые важные военные тайны. Даже когда они были опубликованы в 1957 г., как часть биографии Аланбрука, дневниковые записи были подвергнуты жесточайшей цензуре, как по соображениям национальной безопасности, так и из опасения вызвать недовольство со стороны таких влиятельных фигур, как тогдашний президент Соединенных Штатов Дуайт Эйзенхауэр и бывшие и нынешние премьер-министры Уинстон Черчилль, Энтони Иден и Гарольд Макмиллан.

В 2001 г. они впервые были опубликованы в полном объеме, и хотя давно уже ни для кого не было секретом, что Аланбрук не всегда был полностью согласен с Черчиллем в стратегических вопросах, тот факт, что он большую часть военного времени едва мог работать с премьер-министром, стал очевиден только теперь. Черчилль, со своей стороны, не питал к Аланбруку неприязненных чувств.

Влияние Аланбрука на общую стратегию едва ли можно переоценить. Именно он, даже в большей степени, чем Черчилль или военный кабинет, определял этапы на пути к разгрому нацистской Германии. Именно он разработал поэтапный план освобождения сначала Северной Африки, Италии и затем Нормандии, прежде чем сосредоточиться на взятии Берлина. Тем, кто раньше считал его типичным грубым, лишенным чувства юмора ирландским солдафоном, стало ясно, что Аланбрук был также человеком, страстно влюбленным в свое дело, который поочередно переживал приступы депрессии и душевного подъема и испытывал ярость по отношению к людям, с которыми ему приходилось работать, особенно к генералам Маршаллу, Эйзенхауэру и Паттону, и к большей части британского политического и военного истеблишмента.

Скрупулезный подход Аланбрука часто вступал в конфликт с безрассудством Черчилля. Они противостояли друг другу, как игрок в шахматы противостоит игроку в покер. Хотя Черчилль никогда не отменял решений, принятых начальниками штабов, иногда он бывал с ними во многом не согласен. Тень Галлиполийской катастрофы до сих пор висела над ним, и потому он больше доверял своему импульсивному гению, нежели логическим доводам Аланбрука. Тот, в свою очередь, считал своей обязанностью помешать Черчиллю вовлечь Англию в очередную катастрофу при Галлиполи – задача, в которой он преуспел, когда камня на камне не оставил от планов Черчилля по захвату Балкан в 1943 г. и Суматры в 1944 г.

Хотя в протоколах комитета начальников штабов, которые хранятся в государственном архиве, приводится лишь скупое, фактическое изложение того, о чем говорилось в процессе заседаний, дневники Аланбрука дополняют их красочными подробностями, в том числе в них рассказывается о бурных спорах между ключевыми фигурами, часто разгоравшихся в ходе дискуссии. Черчилля и членов британского верховного командования никак нельзя было назвать образцами олимпийского спокойствия, как это было принято изображать в средствах пропаганды военного времени, и временами они приходили в отчаяние, не зная, что делать дальше, и вступали в ожесточенные споры по поводу того, как нужно вести войну.

Если Черчилль был романтичным, неистовым и воодушевляющим, начальника имперского генерального штаба можно было скорее назвать осторожным, пессимистичным, непреклонным и рассудительным. Они оба были воинственны, упрямы и страстно стремились одержать верх во что бы то ни стало. Существовавшее между ними противостояние, в конечном счете, шло на пользу Англии, так как совместно выработанная ими военно-политическая стратегия вобрала в себя как гений Черчилля, так и профессионализм Аланбрука. Их рабочие взаимоотношения были мучительны для обоих и зачастую служили источником раздражения, и, тем не менее, помогли выиграть Вторую мировую войну.

«Бруки хотел иметь все сразу», – заметила Клементина Черчилль после выхода его биографии, опубликованной в 1957 г., когда он написал льстивое – в тех обстоятельствах несколько лицемерное – посвящение на экземпляре, присланном им Черчиллю. Как сказал Монтгомери автору книги, историку Артуру Брайанту, Черчилль «страшно разозлился» на эту первую трещину в его репутации военного времени. Он бы пришел в ярость, если бы прочитал то, что Аланбрук и Брайант исключили из дневниковых записей.

Однако необходимо напомнить, что Аланбрук часто великодушно отзывался о Черчилле в своем дневнике и постоянно подчеркивал, что делает записи, пребывая в состоянии величайшего напряжения, зачастую поздно ночью, и это является для него способом дать выход эмоциям и, таким образом, уберечь коллег от приступов собственного раздражения. По всей вероятности, эти дневники предотвратили столько же конфликтов, сколько и отобразили на своих страницах. В крупных спорах относительно военной стратегии, и особенно касавшихся отсрочки открытия Второго фронта до июня 1944 г., когда союзники уже были должным образом готовы, правда в конце концов оказалась на стороне Аланбрука, и большая удача, что на месте этого достойного восхищения «несговорчивого человека» не оказался кто-то более слабый.

Что спасало Черчилля от потенциально опасных военных просчетов, так это уважительное отношение к людям, которые не боялись возражать ему и называли вещи своими именами. И действительно, тот факт, что он остановил свой выбор на Аланбруке именно потому, что знал, что тот сумеет ему противостоять, заслуживает огромного уважения и совсем не походит на стандартную практику современных политиков. Как сказал однажды американский генерал Джордж Паттон: «Когда все соглашаются, никто не думает». Даже лучших лидеров ждет крах, если они не позволяют другим не соглашаться с ними; этой ошибки Черчилль не совершил.

Дневники Аланбрука являлись психологическим предохранительным клапаном для солдата, работавшего под тяжким грузом политического и военного давления, какого никто не испытывал ни до, ни после него. Когда очередной карандаш ломался в его руках на словах «Премьер-министр, я решительно не согласен», он исполнял свой долг лучше, чем любой из генералов союзников. Величие Черчилля отчасти заключается в том, что он принял решение о назначении Аланбрука и потом, хоть и неохотно, следовал его советам.

Отчасти его внутренняя уверенность в себе объяснялась тем фактом, что в одной из первых крупных стычек с начальниками штабов Черчилль оказался прав в своем весьма смелом решении. Речь шла об укреплении позиций на Ближнем Востоке в июле 1940 г., тем более что в разгар Битвы за Англию требовалось отправить почти половину имеющихся танков к мысу Доброй Надежды. Биограф Черчилля Рой Дженкинс полагает, что без этой блестящей победы над начальниками штабов, «возможно, не удалось бы удержать Египет в 1941 – начале 1942 гг., и Ливийская пустыня могла бы не стать ареной первой решающей победы Британии на суше в конце того же года»[88]. Это, естественно, позволило Черчиллю занять по отношению к начальникам штабов более агрессивную позицию, нежели та, на которую он мог рассчитывать, обернись все иначе.

В результате Черчилль периодически позволял себе брать верх над более осторожными и мудрыми рассуждениями начальников штабов. Как пишет военный историк Джон Киган:

Некоторые из его инициатив заканчивались настоящей катастрофой, как, например, в случае, когда, вопреки совету американцев, он настоял на захвате греческих островов Додеканес в 1943 г. Он также совершил кардинальную военную ошибку, настояв на ошибочном решении о высадке 18-й дивизии в Сингапуре. В результате этого она оказалась захвачена японцами[89].

Используя тактику собственных подчиненных, заключавшуюся в завуалированном торможении и задержке в исполнении приказов, Черчилль благополучно сумел оттянуть начало операции «Оверлорд» до 1944 г., хотя Сталин выдвигал требования открыть Второй фронт с 1942 г., а Рузвельт намеревался начать высадку войск в Европе в 1943 году. Опасаясь катастрофических последствий в случае неудачного вторжения, Черчилль настаивал на том, что до начала переброски союзных войск через Ла-Манш необходимо как следует измотать силы немцев. Он хитростью втянул американцев в отвлекающие кампании на Ближнем Востоке и в Италии, и, таким образом, предотвратил преждевременное начало операции «Оверлорд». Время показало, что Черчилль был абсолютно прав. Крайне сомнительно, что, начнись вторжение в 1943 г., оно завершилось бы успехом, и отсрочка операции «Оверлорд» была, пожалуй, – после укрепления стойкости британского народа в 1940–1941 гг. – самым важным личным вкладом Черчилля в победу союзных войск.

Гитлер о Черчилле

«Странно, как это Англия ввязалась в войну, – говорил Гитлер вечером 18 октября 1941 г. гостям, собравшимся в Бергхофе. – Это дело рук Черчилля, этой марионетки, которую дергают за ниточки евреи»[90]. Неудивительно, что имя Черчилля звучало за столом Гитлера столь же часто, как его собственное упоминалось в речах Черчилля в Палате общин, причем реплики были столь же желчны, сколь и не остроумны. «Я ни разу не встречал англичанина, который бы отзывался о Черчилле одобрительно, – говорил Гитлер своим приспешникам вечером 7 января 1942 г. – Ни одного, кто не сказал бы, что он не в себе». Он даже заявил, что Черчилль американский наймит и что он «беспринципный журналист». В результате фюрер уверился, что «оппозиция Черчиллю в Англии усиливается. Она вызвана его долгой отлучкой [в Соединенные Штаты]». Затем он предсказал, что Британия может выйти из войны до ее окончания. Через пять дней, вечером 12 января 1942 г., он вернулся к этой теме, сказав: «Черчилль – это человек с устаревшей политической идеей относительно баланса сил в Европе. Она не имеет ничего общего с реальностью. И, однако, руководствуясь именно этой противоречащей фактам идеей, он вовлек Англию в войну. Когда падет Сингапур, падет и Черчилль; я убежден в этом. Политический курс, осуществляемый Черчиллем, на руку одним только евреям и никому больше». До конца месяца Гитлер рассуждал о том, что «Англия может выжить, только если станет одним целым с континентальной Европой.

Она должна защищать свои имперские интересы в рамках континентальной структуры». Идеальным временем для этого должно было стать возвращение силами восьмой армии Бенгази, которое должно было произойти в канун Рождества и, по мнению Гитлера, восстановить военный престиж Британии, а потому стать очевидным «психологическим моментом, чтобы закончить войну». Главной проблемой по-прежнему оставался Черчилль, который «подсознательно надеялся на Россию». Гитлер не понимал, что в случае, если России удастся победить Германию, Европа сразу же окажется во власти одной из сверхдержав[91].

Такое повышенное внимание к противнику походило на одержимость, поскольку всего через два дня, в полдень 2 февраля, Гитлер вновь вернулся к этой теме, высказав мнение, что «Черчилль похож на загнанного зверя. Ему везде мерещатся ловушки. Даже если парламент даст ему еще больше полномочий, его подозрительность не исчезнет. Он находится в том же положении, в каком находился Робеспьер накануне своего падения. Этому достойному гражданину возносили хвалу, когда ситуация внезапно изменилась. У Черчилля не осталось сторонников». Через четыре дня фюрер предсказал, что: «Придет день, когда на секретном заседании [Палаты общин] Черчилля обвинят в предательстве интересов империи… некоторые из его противников уже позволяют себе делать нелестные замечания». Затем он пошел еще дальше: «Англичане ничего не получат от этой войны, кроме горького урока и испорченной репутации. Если в будущем они будут пить меньше виски, то никому не причинят вреда, и, прежде всего, самим себе. Не будем забывать, что всем, что с ними случилось, они обязаны одному человеку, Черчиллю».

Сингапур пал 15 февраля 1942 г., что дало Гитлеру еще один повод для ненависти, особенно когда стало ясно, что Черчилля не отправят в отставку. Ужиная с Роммелем, спустя три после происшедшего, Гитлер заявил, что: «Черчилль – типичный продажный журналист. Наихудшая разновидность беспринципного политика. Он совершенно аморальный, гнусный тип. Я убежден, что он уже подготовил себе убежище по ту сторону Атлантики. По очевидным причинам он не станет искать приюта в Канаде. В Канаде его побили. Он направится к своим друзьям янки». На следующий вечер Гитлер в присутствии находившихся у него в гостях Шпеера и фельдмаршала Эрхарда Мильха обсуждал ужасную русскую зиму, которая обрушилась на немецкую армию на Востоке: «Я всегда не любил снег; Борман, вы знаете, я всегда его ненавидел. Теперь я знаю почему. Это было предчувствие».

Черчилль полагал, что Гитлер и без всяких предчувствий должен был знать о снегопадах, которые бывают в России зимой. В радиовыступлении 10 мая 1942 г. он позволил себе следующее саркастическое замечание:

Тогда Гитлер совершил вторую грубейшую ошибку. Он забыл о зиме. В России, знаете ли, бывает зима, когда температура месяцами держится на очень низких отметках. Выпадает снег, свирепствуют морозы – в общем, приятного мало. Так вот, Гитлер почему-то совершенно забыл о русской зиме. В школе он, должно быть, не отличался особым прилежанием. На уроках нам всем рассказывали о русской зиме; но он забыл об этом. Я бы никогда не допустил такой ужасной ошибки.

Через четыре дня после нападения Гитлера на Россию Черчилль, выступая по радио, назвал его «злобным монстром, ненасытным в своей жажде крови и грабежа».

К концу марта 1942 г. Черчилль по-прежнему занимал свой пост, и Гитлер начал беспокоиться, что его может сменить Стаффорд Криппс. Это беспокойство привело к неожиданной яростной вспышке: «Я предпочитаю недисциплинированную свинью, которая пьет восемь часов в сутки, этому пуританину. Человек, который тратит без удержу, старик, который пьет и курит без всякой меры, очевидно, внушает меньше опасений, нежели салонный большевик, ведущий жизнь аскета. От Черчилля можно ожидать, что в момент просветления – вполне вероятно – он поймет, что, если война продлится еще два или три года, империю ждет неотвратимый конец».

Какая честь для Криппса, что Адольф Гитлер боялся его даже больше Уинстона Черчилля, и как наивно со стороны Гитлера верить, что Черчилль когда-нибудь пойдет на мир с Германией после всего, что произошло, даже ради спасения империи.

К 27 июня 1942 г. Гитлер разработал поистине выдающийся план по раскрытию намерений британцев. Во время тирады, в которой он рассуждал о чересчур длительном процессе переговоров между Черчиллем и Рузвельтом, что, по его разумению, свидетельствовало о невозможности договориться, фюрер заявил: «Самый главный вопрос на сегодня – это что собирается предпринять Англия?» Он полагал, что поиском ответа на этот вопрос должно заняться Министерство иностранных дел Германии, располагавшееся на Вильгельмштрассе, и пояснял: «Лучше всего это можно было бы сделать, немного пофлиртовав с дочерью Черчилля. Но наше министерство иностранных дел, и особенно наши благовоспитанные дипломаты, считают такой способ ниже своего достоинства, и они не готовы пойти на такую приятную жертву, даже если, в случае успеха, это поможет спасти жизни бесчисленного множества немецких офицеров и солдат!»[92]

Как именно в разгар Второй мировой войны немецкие дипломаты, пускай даже самые «благовоспитанные» из них, могли просочиться мимо сотрудников Вспомогательной территориальной службы и умудриться обольстить младшую из трех дочерей Черчилля – поскольку Сара и Диана были замужем, Гитлер, по-видимому, имел в виду девятнадцатилетнюю Мэри – не объяснялось. Склонность Гитлера контролировать мельчайшие детали любой операции явно не распространялась на вопросы, связанные с любовными отношениями. Фюрер также демонстрировал трогательную убежденность холостяка в том, что отец делится с дочерью подробностями планов военных действий. Леди Сомс заверила меня, что, насколько ей известно, в отношении нее не проводилось никаких «операций-ловушек».

1 июля 1942 г. Гитлер все еще продолжал надеяться, что Черчилль будет смещен в результате внутриправительственного переворота, и этими мыслями он поделился с собравшимися в тот вечер гостями: «Черчилля и его сторонников потеря Египта должна неизбежно заставить опасаться значительного усиления оппозиции. Необходимо учитывать тот факт, что против Черчилля открыто выступает уже двадцать один член парламента». Точность имеющихся у него сведений подтвердилась на следующий же день, когда в процессе голосования в Палате общин по предложению о вынесении вотума недоверия, причиной для которого стал нанесенный Роммелем удар, отбросивший 8-ю армию назад к Эль-Аламейну, правительство Черчилля получило 475 голосов против 25. «Я не занимаюсь предсказаниями, – сказал премьер-министр, выступая в Палате общин, – кроме тех случаев, когда говорю, например, что Сингапур не будет сдан. Каким бы я был дураком и негодяем, если бы сказал, что он падет!»

В следующий раз Гитлер упомянул имя Черчилля через неделю, 9 июля, сделав справедливое замечание по поводу того, что премьер-министр совершает ошибку, «изображая противника так, как это сделал Черчилль в отношении Роммеля. Одно только имя внезапно начинает ассоциироваться с силой, равной нескольким дивизиям. Представьте, что произошло бы, если бы мы стали превозносить до небес [генерала Красной Армии] Тимошенко; в конце концов, наши солдаты начали бы считать его каким-то сверхчеловеком». Оглядываясь назад, трудно не согласиться с Гитлером в том, что мифологизация Роммеля как «Лиса пустыни» была огромной пропагандистской ошибкой союзников.

Во время визита Черчилля к Сталину в августе 1942 г. Гитлер вновь попытался проникнуть в планы противника: «Думаю, Черчилль ожидал какого-то важного события и отправился в Москву, рассчитывая вернуться с хорошими новостями. Я убежден, что они задумали нечто масштабное, иначе зачем было отправлять Средиземноморский флот в поход?» Безусловно, лидер должен пытаться понять ход мыслей противника, но Гитлер подходил к этой задаче с таким предубеждением и превратным представлением о Черчилле – что он пьяница, почти что дряхлый старик и действует «по приказу своих еврейских хозяев», – что у него не было реальной возможности для этого. «Черчилль, старая краснорожая проститутка от журналистики, – разглагольствовал он 29 августа 1942 г., – беспринципная свинья. Внимательное прочтение его мемуаров доказывает это; в них он раздевается перед публикой догола. Господи, помоги стране, которая принимает руководство такой твари!»[93]

Черчилль о Гитлере

Критические замечания Черчилля в адрес Гитлера были, как можно было ожидать от такого мастера парламентских насмешек, значительно менее непристойными и демонстрировали понимание характера Гитлера, чего не скажешь о выпадах его оппонента. Занимаясь журналистикой во времена, когда нацизм представлялся силой, способной противостоять распространению коммунизма в Германии, он несколько раз положительно отозвался о Гитлере, в 1935 г. даже заявив, что: «Те, кто встречался с герром Гитлером лицом к лицу по делам или на светских мероприятиях, видели перед собой компетентного, хладнокровного, хорошо информированного чиновника с приятными манерами, обезоруживающей улыбкой, и мало кто не испытал на себе действие его скрытого магнетизма». (Черчиллю хватило силы духа сохранить это высказывание в новой редакции «Моих великих современников» 1941 г.) В этом издании он также написал о Гитлере: «Именно он изгнал дух отчаяния из сознания немецкого народа, заменив его на такой же мрачный, но куда менее нездоровый дух мщения». Четырьмя десятками лет раньше, в романе «Саврола», Черчилль описывал отвратительного, похожего на Яго, личного секретаря Мигуэля: «Он был невысоким, смуглым и очень уродливым. На лице его бороздились морщины, вызванные пожилым возрастом и сидячим образом жизни. Бледность лица этого человека усиливалась из-за контраста с его волосами и короткими усами, которые отличались особенной чернотой с фиолетовым отливом, редко встречающейся в природе»[94].

Еще в период с начала до середины 1930-х гг. Черчилль почувствовал – раньше большинства британских политиков, что Гитлер имеет все шансы стать даже еще большей угрозой, чем коммунисты. В июне 1939 г. он спрашивал:

Собирается ли он попытаться взорвать мир или нет? Взорвать мир очень тяжело! Незаурядный человек на вершине власти способен сотворить большой взрыв, и все же цивилизованный мир может устоять. Огромные обломки и осколки от взрыва могут обрушиться ему же на голову и сокрушить его… но мир будет продолжать существовать.

Прямо перед началом войны, 20 августа 1939 г., Черчилль занимался живописью со своим наставником Полем Мейзом, и, работая за мольбертом, он снова и снова возвращался к обсуждению размера и мощи немецкой и французской армий. «Они сильны, говорю вам, они сильны, – произнес он и сжал челюсти, продемонстрировав Мейзу свою железную решимость. – И все-таки мы его одолеем»[95].

Черчилль имел большой опыт в том, что касается попытки поставить себя на место врага, чтобы угадать его намерения, в частности во время военных игр в адмиралтействе. Он даже был представлен в качестве гостя кайзера Вильгельма II на маневрах немецкой армии перед Первой мировой войной. Поэтому во время встречи в Чекерсе с генералом Эндрю Торном 30 июня 1940 г., целью которой было обсуждение возможного вторжения немцев в Англию, Черчилль попытался поставить себя на место фюрера, сказав, что он был «склонен думать, что планы Гитлера изменятся: Гитлер не может предвидеть падения Франции и должен планировать стратегию вторжения, исходя из того предположения, что французская армия удержится на Сомме, или, по крайней мере, на Сене, и что Британские экспедиционные войска либо будут помогать французам, либо будут уничтожены». Поэтому Черчилль не поддерживал теорию о том, что Гитлер был выдающимся стратегом, который приступил к разработке планов по вторжению в Британию после того, как нанес поражение Франции в результате кампании, продлившейся всего шесть недель.

Он оказался прав: Гитлер не задумывался всерьез о вторжении на Британские острова и только приказал отделу военного планирования верховного командования вермахта разработать детальный план операции «Морской лев» в сентябре, когда уже было поздно приступать к ее осуществлению. Генерал Торн уезжал после встречи в Чекерсе; придя к неожиданному заключению, он сказал Колвиллу: «Уинстон больше нужен этой стране, чем Гитлер – Германии, потому что первый уникален и незаменим, а последний создал школу лидерства». На что Колвилл не удержался от «очевидного замечания» о том, что: «Возможно, Гитлер – капрал-самоучка, а Черчилль – признанный тактик-теоретик, но главным является то, что Германия действует как военная машина, а Англия только-только осознала, что значит современная война»[96].

Черчилль любил при каждом удобном случае персонифицировать врага (источник трудностей), называя Гитлера «этот человек», и в какой-то момент так отозвавшись об очередном предложении Гитлера о мире: «Я не собираюсь ни отвечать на речь герра Гитлера, ни разговаривать с ним». Основным элементом его тактики была абсолютная демонизация Адольфа Гитлера, который – в отличие от Роммеля – был лишен всех положительных качеств. «Он пойдет на любые уловки, ухищрения и самые варварские преступления для того, чтобы бурный фонтан самобытной и яркой французской культуры и творческого вдохновения иссяк и больше никогда не радовал мир, – сказал Черчилль о Гитлере в своем радиообращении к народу Франции 21 октября 1940 г. – Я отказываюсь верить в то, что душа Франции умерла».

Говоря о Гитлере, Черчилль любил использовать яркие образы, как, например, в речи в Палате общин 9 апреля 1941 г., произнесенной после переворота в Югославии, в результате которого было свергнуто правительство, поддерживавшее политику стран «оси»: «Удав, который уже облил жертву с головы до ног своей омерзительной слюной и внезапно упустил ее, показался бы дружелюбным добряком по сравнению с Гитлером». Когда Черчилль хотел визуализировать образ врага для себя и других, он сосредотачивался на личности Гитлера; этот образ всегда служил для Черчилля источником неиссякаемой ярости и красноречия.

2 мая 1941 г., в Чекерсе, когда с фронтов поступали ужасные новости и Колвилл писал в своем дневнике, что премьер-министр пребывает «в таком глубоком унынии, в каком я его еще не видел», Черчилль нарисовал перед Авереллом Гарриманом, генералом Гастингсом «Паг» Исмеем и личным секретарем Колвиллом мир, «в котором Гитлер властвует над Европой, Азией и Африкой». В таком настроении, будучи полностью погруженным в мысли о неприятеле, он продолжил, предложив собравшимся Ближний Восток, где Суэц был потерян и действовал «новый порядок Гитлера». «Если Гитлер получит доступ к иракской нефти и украинскому зерну, суровому испытанию подвергнется не только стойкость [британского народа]». Каждый раз, когда выпадал повод произнести вслух слова «нацисты», «рейх» или «немцы», Черчилль в своем мрачном бахвальстве сосредотачивался на личности Гитлера. (Конечно, он вполне мог преувеличивать, рисуя кошмарные картины будущего, чтобы произвести впечатление на представителя Рузвельта, Гарримана, и таким образом добиться от него немедленной и щедрой помощи.)

На следующий день, в радиообращении к польскому народу, Черчилль снова заговорил о Гитлере и о том, что «каждую неделю его расстрельные команды работают в дюжине мест. В понедельник он расстреливает голландцев; во вторник – норвежцев; в среду к стенке ставят французов или бельгийцев; в четверг страдают чехи; а теперь его ужасный список приговоренных к казни пополнят сербы и греки. Но всегда, каждый день, в нем есть поляки».

Вечером, накануне вторжения Гитлера в Россию, прогуливаясь после ужина в саду, в Чекерсе, Колвилл поддразнивал Черчилля, который знал о том, что должно произойти, и предупреждал об этом русских, но не был услышан. Колвилл упрямо утверждал, что поддержка, предложенная Черчиллем СССР, была уж слишком крутым поворотом для такого отъявленного врага коммунизма. На это Черчилль отвечал, что «он преследовал только одну цель – разгром Гитлера, и потому его жизнь стала намного проще». Так оно, несомненно, и было; в то время как Гитлер боролся за Европу, свободную от евреев, с «жизненным пространством» на Востоке и вечным господством Германии над славянскими народами, Черчилль мог – по крайней мере, до конца войны – думать только о том, как уничтожить его.

Конечно, это влекло за собой опасную склонность к чрезмерному упрощению ситуации, как это произошло во время выступления в Палате общин 2 августа 1944 г.: «Русские солдаты стоят у ворот Варшавы. Они принесли освобождение народу Польши. Они предлагают полякам свободу, суверенитет и независимость». Красная Армия действительно стояла у ворот Варшавы, но цинично ждала, когда войска вермахта подавят вспыхнувшее в городе восстание; войдя в город, русские не предложили Польше свободу или суверенитет, не говоря уже о независимости. Стремление Черчилля разгромить Гитлера позволяло ему идти на компромисс даже в том вопросе, из-за которого Британия вступила в войну.

Если Черчилль презирал Гитлера лично и на словах, это не значило, что он недооценивает его с политической точки зрения. 5 января 1944 г., за ужином на вилле отеля «Мамуния», он провел голосование по вопросу о том, будет ли Гитлер находиться у власти в Германии 3 сентября того же года, в пятую годовщину начала войны. Семь человек из сидевших за столом, включая врача Черчилля, лорда Морана, и президента Чехии Эдварда Бенеша, проголосовали «против». Четверо проголосовали «за», в том числе лорд Бивербрук, Колвилл и сам премьер-министр.

Когда пришло сообщение о смерти Гитлера, Черчилль педантично заметил, что этого следовало ожидать от человека, ставившего личную смелость превыше всего. За ужином, во вторник, 1 мая 1945 г., Колвилл показал присутствующим копию объявления немецкого радио, в котором утверждалось, что «Гитлер был убит сегодня на своем рабочем месте в рейхсканцелярии в Берлине… до последнего вздоха сражаясь против большевизма». Черчилль так прокомментировал услышанное: «Что ж, должен сказать, это было очень правильно с его стороны, умереть таким образом», на что Бивербрук ответил, что это всего-навсего нацистская пропаганда и, разумеется, все было не так.[97] Хотя Бивербрук был прав, замечание, сделанное Черчиллем, свидетельствовало о его невероятном великодушии по отношению к врагу в таком деле и в такой час. Оказалось, что нацисты намеренно пустили объявление в эфир с опозданием, чтобы сообщение о смерти фюрера прозвучало именно в праздник Первомая, в важный день в немецком календаре.

Через семь лет, в мае 1952 г., все в том же Чекерсе и снова в должности премьер-министра, Черчилль прогуливался вдоль холма над домом, минуя группки собравшихся на пикник, в компании подшучивавшего над ним Монтгомери. Как премьер-министр определяет великого человека, спрашивал фельдмаршал (явно напрашиваясь на комплимент): «Был Гитлер великим?». «Нет, – отвечал Черчилль, – он совершил слишком много ошибок». Они продолжили дискуссию о том, кого можно было бы назвать великим, и Черчилль полностью одобрил кандидатуру Иисуса Христа, поскольку, помимо всего прочего, «Нагорная проповедь была последним словом в учении о морали». По мнению Черчилля, таким образом, именно ошибки Гитлера, нежели жившее в нем зло, не позволяли ему удостоиться чести называться великим. Он, конечно, включил Гитлера в число своих «Великих современников» в 1937 г., но это было до того, как тот начал совершать ошибки, за которые Черчилль начал его презирать. Черчилль тоже совершал ошибки, но, как всякий великий лидер – но не как Гитлер – учился на них.

С помощью секретной разведки

Черчилль, несомненно, многому научился на неудачном опыте Норвежской операции. Одним из первых шагов в качестве премьер-министра стало распоряжение лично держать его в курсе всех последних и важных данных, поступающих от разведки. Не довольствуясь чтением сводок и отчетов, он хотел лично просматривать свежие расшифровки наиболее важных сообщений. Почти ежедневно «С», глава Секретной разведывательной службы, посылал в резиденцию премьер-министра ящик с наиболее важными материалами. Сбору этих данных во многом способствовало проведение операции «Ультра», и не в последнюю очередь успехи польских специалистов по взламыванию шифров, сумевших дешифровать «Энигму», и специалистов из Блетчли-Парк, взламывавших немецкие шифровальные коды.

Прекрасной иллюстрацией способности Черчилля сохранять здравый смысл и стараться применять нетрадиционный подход может служить его любовь к спец операциям. В борьбе с нацизмом для премьер-министра хороши были любые идеи. Черчилль всегда питал особое пристрастие к «потешным» операциям, как он их называл, всю жизнь ему будоражили кровь тайные агенты и секретные коды, слежка и конспирация. Ведение военных действий с применением необычных методов и средств великолепно вписывалось в выработанную им общую военную стратегию, заключавшуюся в том, что прямое военное противоборство на территории континентальной Европы будет стоить больше жизней и ресурсов, чем если борьба будет вестись окольными путями.

Такова была подоплека Галлипольской операции в Первую мировую войну, и она же лежала в основе Итальянской и планируемой Балканской кампаний в так называемом «мягком подбрюшье Европы» во Вторую мировую. В период между двумя войнами Черчилль был убежденным сторонником теории о том, что деньги, потраченные на сбор и сопоставление разведданных, почти никогда не бывают потрачены впустую. В 1909 г. он сыграл решающую роль в создании MI5, а пять лет спустя, накануне Первой мировой войны, способствовал созданию особого подразделения Адмиралтейства, являвшегося ведущим криптографическим органом Великобритании и получившего название Комната 40.