Черчилль и Гитлер

С первых же месяцев войны, в период, известный как «странная война» или «сидячая война», в то время как другие ратовали за соблюдение осторожности, Черчилль призывал к действиям, причем не только у себя дома, но и за границей. Тем не менее его уверенность в надежности британской системы противолодочной обороны была необоснованной. Авианосец «Courageous» («Отважный») был торпедирован в Бристольском заливе в сентябре 1938 г. В следующем месяце немецкая подводная лодка проникла сквозь оборону в заливе Скапа-Флоу и потопила британский линкор «Royal Oak» («Королевский Дуб»). В первые девять месяцев войны потери английского флота, причиненные относительно небольшим количеством вражеских подводных лодок и магнитных мин, составили 800 000 фрахтовых тонн. Однако в конце весны 1940 г. Черчилль публично утверждал, что Королевский флот довел количество немецких субмарин менее чем до десяти единиц. Если считать эти данные точными, флот находился в наилучшем положении среди всех армейских подразделений, противостоящих германской армии. К сожалению, это было не так, и Черчиллю пришлось перевести на действительную службу Начальника управления по противолодочной обороне, который сообщал ему об истинном положении дел.

20 января 1940 г. Черчилль выступил с радиообращением к народам нейтральных стран, в котором убеждал голландцев, бельгийцев и скандинавов «встать плечом к плечу с британской и французской империями против агрессии и зла». Это только побудило Гитлера предпринять упреждающие действия. Трофейные протоколы заседаний с участием Гитлера показывают, что в начале 1940 г. он все еще считал «поддержку норвежского нейтралитета наилучшим курсом для Германии», но в феврале пришел к заключению, что «англичане намереваются высадиться там, и я хочу их опередить». Решение отдать приказ о нападении на Норвегию было принято им через несколько дней после того, как Черчилль приказал эскадренному миноносцу «Cossack» («Казак») войти в норвежские воды и взять на абордаж немецкий танкер «Altmark» с целью освобождения содержавшихся на нем английских военнопленных. Черчилль сумел обратить успех операции себе на пользу и извлечь из этого события немало выгоды. Норвежское правительство против применения насилия на своей территории, но его пассивное одобрение убедило Гитлера в том, что Норвегия является сообщником Англии, и это стало сигналом к принятию упреждающих мер, о чем он и отдал теперь приказ: к вторжению в Норвегию.

Вечером 9 апреля 1940 г. Черчилль наслаждался отличным ужином в доме у коллеги по кабинету, министра авиации Сэмюэля Хора. Он пребывал в прекрасном настроении. Его давнишний проект, минирование норвежских территориальных вод, наконец-то сдвинулся с места, и он надеялся, что с его помощью удастся прекратить поставки в Германию из Скандинавии железной руды, в которой остро нуждалась немецкая военная промышленность. В своем дневнике Хор писал: «Уинстон настроен очень оптимистично, доволен предложенной мной схемой и уверен, что одержал верх над немцами. Он ушел абсолютно счастливый и успокоенный в 22.30»[63]. Однако, вернувшись в Адмиралтейство, Черчилль обнаружил, что немцы его опередили. Пришло сообщение о том, что крупный немецкий флот движется к берегам Норвегии. На следующее утро нацисты оккупировали важный норвежский порт Нарвик, и в течение каких-нибудь нескольких недель вся Норвегия уже была в руках Гитлера.

Под командованием немецкого генерал-полковника Эдуарда Дитля находилось всего две тысячи горных егерей и 2600 моряков, которым противостояли 24 500 солдат войск союзников, включая 6-ю норвежскую пехотную дивизию, так что же пошло не так?[64] Немцы располагали точнейшими разведанными о намерениях англичан; планы Черчилля раскрыл не кто иной, как он сам. Во время секретной встречи с пресс-атташе нейтральных государств, состоявшейся 2 февраля в Лондоне, им было сделано несколько намеков, о которых вскоре стало известно немецкой разведке. К концу марта 1940 г. в мировую прессу постепенно проникли слухи о планах союзников в отношении Скандинавии, и подозрения о том, что в этом районе что-то готовится, усилились, когда стало известно, что в Нарвик был направлен племянник Черчилля, Джайл Ромили.

О смелом же плане Гитлера, наоборот, в прессу не просочилось ни слова. Внутри высшего командования вермахта (Oberkommando der Wehrmacht, OKW) было сформировано сверхсекретное подразделение, подчинявшееся лично Гитлеру. Ответственным за подготовку операции «Везерские маневры» был назначен генерал фон Фалькенхорст. С целью поддержания максимальной секретности генералу не было передано никаких карт, которые помогли бы ему при выполнении задания. Вместо этого он сам приобрел карманный путеводитель Бедекера по Норвегии и уединился с ним в гостиничном номере, откуда тем же днем с уже готовыми планами направился к Гитлеру, и тот их немедленно одобрил. Фюрер даже словом не обмолвился о готовящейся схеме Риббентропу. Благодаря секретности и смелости замысла, все прошло крайне успешно. Гитлер с полным правом называл эту операцию одной из самых «дерзких» в новейшей военной истории.

В Британии, наоборот, существовала неповоротливая государственная машина, тормозящая проведение операций подобного рода. Прежде, чем Черчилль смог нарушить скандинавский нейтралитет и начать минирование норвежских портов, необходимо было проконсультироваться с кабинетом министров, министерством иностранных дел, французами, доминионами и прочими влиятельными сторонами – а также учесть мнение мирового сообщества. Не существовало какого-то одного органа или лица, у которого бы Черчилль мог быстро получить разрешение на проведение подобной операции. И поскольку в решение этого вопроса было вовлечено слишком много сторон, нет ничего удивительного в том, что немцы были прекрасно осведомлены о намерениях англичан.

Диктаторский характер власти Гитлера в отличие от британской системы лидерства делал процесс сохранения секретности намного проще. Сформированный им кабинет последний раз собирался на заседания в 1938 г. и до конца войны больше не встречался. И в то время как опасения со стороны английского министра иностранных дел лорда Галифакса во многом тормозили действия союзников, его немецкий коллега Риббентроп был полностью исключен из процесса принятия решений. Такие повышенные меры по соблюдению секретности соответствовали приказу фюрера № 1, который висел во всех военных подразделениях: «Никто не должен знать больше того, что ему необходимо для выполнения возложенной на него задачи. Никто не должен знакомиться с порученным ему делом ранее, чем это необходимо».

Однако в ходе Норвежской кампании Гитлер утратил самообладание, и это было тревожным признаком. Запаниковав из-за ситуации в Нарвике, фюрер поручил фельдмаршалу Вильгельму Кейтелю составить проект приказа расположенным там войскам передислоцироваться в сохранявшую нейтралитет Швецию и оставаться там. Только оперативные действия младшего по званию офицера, замещавшего своего заболевшего командира, спасли ситуацию. Когда подполковник Бернард фон Лоссберг получил послание Гитлера командующему в Нарвике в штабе верховного командования вермахта в Берлине, он немедленно разыскал Кейтеля и фельдмаршала Йодля и категорически отказался отправлять приказ фюрера. Он заявил, что тот свидетельствует о такой же потере самообладания, которая привела к поражению Германии в битве на Марне в Первую мировую войну, вылившуюся в четыре года окопной войны и последующий разгром.

Йодль дал понять, что не собирается нарушать приказ, но нашел способ, как обойти проблему, отправив командующему в Нарвик другую телеграмму, в которой он поздравлял того с недавним повышением, а распоряжения Гитлера были отправлены в корзину. На следующий день Йодль объяснил Гитлеру, что телеграмма не была отправлена, поскольку противоречила поздравительному сообщению, которое было только что послано. Таким образом, подчиненные Гитлера спасли шефа от проявления слабости. Сомнения, продемонстрированные в ходе Норвежской кампании, были не единственными; то же самое случилось в ходе Французской кампании летом 1940 года. При ближайшем рассмотрении становится ясно, что печальный успех знаменитого «блицкрига» на Западе в равной степени свидетельствует как о силе, так и о слабости Гитлера, как военного лидера.

Настроение союзников до мая 1940 г. можно описать двумя словами: «линия Мажино», по названию системы французских укреплений на границе с Германией. Построенная в конце 1920-х – начале 1930-х гг. и названная по имени министра обороны Франции Андре Мажино, она считалась самой современной оборонительной системой того времени, способной сдержать наступление немецких войск. В действительности в ее укреплениях таились семена самого позорного поражения, какое Франция переживала за долгую историю вторжений и капитуляций. Французское Верховное командование ожидало, что война с Германией станет повторением окопной войны времен Первой мировой. «Линия Мажино» представляла собой Западный фронт, отлитый в бетоне. Она являла образцовый пример неэффективного лидерства. Французское верховное командование не учло тот факт, что история редко повторяется точь-в-точь и что лидеры, цепляющиеся за рецепты из прошлого, почти наверняка обречены на поражение. Как пошутил Черчилль в 1944 г. в Палате общин по поводу предупреждения о необходимости избегать ошибок 1914–1918 гг.: «Я уверен, что мы не повторим ошибок того времени; мы, скорее всего, наделаем другие».

Когда нацисты готовились к нападению на Францию, они явно уступали по численности личного состава и военной технике. У союзников было больше солдат, больше оружия, больше танков, превосходивших по боевой мощи машины противника. Но у немецкой армии было одно неоценимое преимущество: более эффективные лидеры. Германское командование признало, что условия и методы ведения войны полностью изменились по сравнению с 1918 г. Польская кампания показала, с какой скоростью и разрушительной силой способны наносить удар действующие одновременно танки и пикирующие бомбардировщики «Штука». Пока немецкое верховное командование готовилось развязать в Западной Европе войну нового типа, получившую название «блицкриг» (молниеносная война), британский парламент переживал общий кризис, когда значительная часть Палаты общин выступила против премьер-министра Невилла Чемберлена.

Черчилль берет власть в свои руки

Между 7 и 10 мая 1940 г. в результате сенсационного парламентского переворота Невилла Чемберлена, занимавшего пост премьер-министра, сменил Уинстон Черчилль, в то время первый лорд адмиралтейства. Чемберлен, в довоенный период являвшийся одним из главных сторонников политики умиротворения, председательствовал в «Национальном правительстве», куда входили в основном тори, на протяжении трех лет и до сих пор пользовался значительной поддержкой со стороны партии консерваторов и народа. Однако в Палате общин зрело недовольство неэффективными действиями английских экспедиционных войск в ходе недавней кампании в Норвегии. Ввиду приближения весенних банковских каникул было решено, что традиционное внеочередное парламентское слушание будет посвящено провалу военной операции в Норвегии и отношению правительства к войне в целом. Члены британского парламента не подозревали, что Гитлер уже готовится начать молниеносное наступление на Запад, и когда они встретились вечером во вторник 7 мая 1940 г., до вторжения Германии в Голландию, Бельгию и Францию оставалось всего пятьдесят пять часов.

Мало кто ожидал, что в результате обсуждения «Национальное правительство» Невилла Чемберлена потерпит поражение, и менее всех сам премьер-министр. Прямо перед началом обсуждения он сказал лорду Галифаксу, что не ждет от него «слишком многого». Тем не менее, удивительное стечение обстоятельств – включая пламенные речи уважаемых ораторов, недостаточную поддержку «заднескамеечников»-тори, провальное выступление самого премьер-министра, бесконечные закулисные интриги и соглашения, а также на редкость невыразительную речь Уинстона Черчилля – привело к тому, что после двух дней слушаний в парламенте зародились новые настроения, в результате чего Чемберлену пришлось оставить свой пост.

Один из «заднескамеечников»-тори, Джон Мур-Брабазон, стоя у входа в зал Палаты общин, незаметно сделал своей миниатюрной фотокамерой «Минокс» несколько размытых снимков, запечатлев ход обсуждения, позднее ставшего известным как «Норвежские дебаты», что было совершенно против правил.

Благодаря этим снимкам мы можем сказать, что, когда Чемберлен поднялся, чтобы защитить действия своего кабинета, зал и галереи были полны народа. Премьер-министр изо всех сил старался оправдаться за сделанное им 4 апреля самодовольное заявление, что Гитлер «упустил свой шанс», всего через четыре дня после которого последовало немецкое вторжение в Норвегию, заставившее английские войска 2 мая покинуть эту страну.

Постоянно прерываемый выкриками со скамей, занятых лейбористами, Чемберлен погряз в длинной и скучной попытке оправдать и защитить самого себя и свое правительство. «Со своей стороны я стараюсь придерживаться золотой середины, – заявлял он в типичной для всей речи в целом манере, – не вселяю напрасных надежд, которым вряд ли суждено исполниться, но и не заставляю людей дрожать от страха, рисуя перед ними мрачные картины». Вряд ли то был пример мужественного лидера военного времени, который являли Англии оба Питта, лорд Палмерстон и Дэвид Ллойд Джордж.

Отвечая ему, Клемент Эттли, лидер оппозиции и Лейбористской партии, резко раскритиковал план, организацию и процесс проведения операции в Норвегии, утверждая, что правительство не вынесло никаких уроков из тактики «молниеносной войны», примененной Гитлером в отношении Польши минувшей осенью. «Война ведется с недостаточной энергичностью, интенсивностью, напористостью и решимостью – заявил он, язвительно заметив, что Чемберлен «упустил все шансы на мир, но успел вскочить в автобус, идущий на войну». В своей речи Эттли выразил уверенность в том, что Англия, в конце концов, одержит победу в войне, но, чтобы это произошло, «мы хотим видеть во главе страны не тех людей, которые вовлекли нас в нее».

Вслед за ним сэр Арчибальд Синклер, лидер Либеральной партии, привлек внимание к тому, насколько «самодовольство и, увы, необоснованное бахвальство правительства прискорбно контрастирует с мощными, стремительными ударами немецкой армии». Пока все предсказуемо. Учитывая, что в результате всеобщих выборов 1935 г. представители тори получили в парламенте большинство мест, а именно 249, можно было бы правительству ничего не опасаться, если бы слушания протекали строго в соответствии с политикой партии. Но после прочемберленовской речи члена Палаты общин от Консервативной партии, выразителя империалистических идей, бригадного генерала Генри Пейджа Крофта, и сокрушительного ответного выступления представителя партии лейбористов, полковника Джозайи Веджвуда, который раскритиковал «поверхностный оптимизм» Крофта и предсказал «молниеносное» вторжение в Англию, на хрупком фасаде партийного единства появились первые трещины.

Адмирал флота сэр Роджер Кийз, представитель Консервативной партии от Портсмута, облаченный в парадный мундир, который украшали шесть рядов орденских планок, поднялся со своего места и охарактеризовал Норвежскую кампанию как «шокирующую череду некомпетентных шагов, которые, я убежден, ни в коем случае нельзя было допускать». Оценки героя легендарного рейда на Зеебрюгге имели большой вес. Почти все многочисленные упоминания о том дне, найденные в дневниках и письмах свидетелей тех событий, свидетельствуют об убедительности и авторитетности речи Кийза. Так или иначе, адмиралу удалось освободить своего друга Черчилля от личной ответственности за провал Норвежской операции, несмотря на тот факт, что ее подготовка и проведение были почти полностью возложены на Адмиралтейство. «Взгляды всей страны обращены на него в надежде, что он поможет одержать победу в войне», – сказал он о Черчилле, прежде чем сесть на свое место под одобрительные аплодисменты.

Вскоре после этого Лео Амери, депутат от Консервативной партии, бывший член кабинета министров, поднялся, чтобы нанести еще один мощный удар по правительству. Отличавшийся тщедушным телосложением Амери, который к тому же не был одаренным от природы оратором, тем не менее, имел в парламенте немалый вес, поскольку представлял Бирмингем, родной город Чемберлена, и прежде занимал пост первого лорда Адмиралтейства. Произнося свою обличительную речь, Амери почувствовал, что симпатии членов Палаты общин на его стороне, и принял рискованное решение закончить свое выступление словами Оливера Кромвеля, которые тот произнес, распуская «Долгий парламент» в 1653 г.: «Вы сидели здесь слишком долго. Пора покончить с вами. Во имя Господа Бога, убирайтесь!» Это произвело оглушительное впечатление, нанеся правительству сокрушительный удар, и, как считается, заставило нескольких членов парламента проголосовать против Чемберлена.

Военный министр Оливер Стэнли и несколько сторонников «Национального правительства» из числа рядовых членов парламента изо всех сил старались спасти ситуацию, но к концу первого дня слушаний стало ясно, что, как следовало из выступления одного из представителей Лейбористской партии, речь идет не только о провальном руководстве Норвежской кампанией, но и о существовании самого правительства.

К тому времени, как 8 мая 1940 г. лейборист Герберт Моррисон открыл второй день слушаний по вопросу о Норвежской кампании, судьба «Национального правительства» Невилла Чемберлена висела на волоске. Первый день закончился для министров катастрофически, и было ясно, что значительная часть сторонников «Национального правительства», состоявшая, главным образом, из тех, кто противостоял политике умиротворения в 1930-х гг., а также включавшая парламентариев, не получивших желанный пост в кабинете, отправленных в отставку министров, бунтовщиков и «новобранцев», намеревается воспользоваться возможностью попытаться сместить Чемберлена, проголосовав на стороне лейбористов и либералов. Присутствие нескольких молодых членов парламента в военной форме не сулило правительству ничего хорошего, учитывая царившее в армии недовольство некомпетентностью руководства. Еще более тревожным знаком для правительства было количество обычно лояльных членов парламента, которые подумывали либо воздержаться, либо вообще не присутствовать на финальном голосовании.

Моррисон утверждал, что «дух, темп и характер, по крайней мере, некоторых министров были неверными, неадекватными и неподходящими», назвав имена самого Чемберлена, канцлера казначейства сэра Джона Саймона и министра авиации сэра Сэмюэля Хора. Он также объявил, что лейбористы требуют выноса формального решения в конце обсуждения, которое бы, сказал он членам парламента, «прямо показало, довольны ли они таким ведением дел или сложившаяся ситуация вызывает у них опасения».

Тут Чемберлен поднялся, чтобы принять вызов, но сделал это в крайне опрометчивой манере. Поблагодарив «моих друзей в Палате общин», премьер-министр сказал: «Я принимаю вызов. И приветствую его. По крайней мере, так мы узнаем, кто с нами и кто против нас, и я призываю моих друзей поддержать нас сегодня». По понятным причинам это заявление было воспринято как откровенный призыв к узко партийной лояльности в момент величайшей угрозы государству, и потому произвело катастрофический для премьер-министра эффект.

Следующим выступал сэр Сэмюэль Хор, в 1930-х гг. главный сторонник политики умиротворения, чья речь постоянно прерывалась репликами адмирала Кийза, представителя лейбористов Хью Далтона и не менее семи других членов парламента. Будучи министром авиации, Хор был вынужден признать, что силы королевских ВВС «недостаточно велики», – компрометирующее заявление для правительства, которое находилось у власти вот уже почти десять лет.

Затем слово взял Дэвид Ллойд-Джордж, который 18 лет ждал возможности отомстить людям, вынудившим его уйти в отставку с поста премьер-министра в 1922 г. Славящийся природным уэльским красноречием и обладающий репутацией «человека, который выиграл [Первую мировую] войну», он заявил, что сейчас Англия находится в куда более бедственном положении, чем в 1914 г., и обвинил лично Чемберлена в неспособности «поднять» и «мобилизовать» Британскую империю. Это был язвительный, обидный, но в высшей степени эффективный выпад. Когда его перебил один из «заднескамеечников»-тори, он насмешливо парировал: «Вам придется выслушать это, сейчас или потом. Гитлер не подчиняется «хлыстам» секретаря казначейства (главного «хлыста)». Относительно гарантий, предоставленных Чемберленом Польше и нейтральным государствам, он высказался следующим образом: «Наши обязательства сейчас ничего не стоят».

Имея в виду Черчилля, готового взять на себя ответственность за все, что произошло в Норвегии, Ллойд-Джордж сделал одно из самых ярких и метафоричных замечаний за все дни слушаний: «По-настоящему благородный джентльмен не должен превращаться в бомбоубежище, спасая своих коллег от осколков». В своей разгромной речи он коснулся призыва Чемберлена к нации с просьбой принести жертву ради победы, заключив: «С его стороны не может быть большей жертвы во имя победы, чем отдать должностные печати».

В тот день выступали и другие крупные политики, такие, как Альфред Дафф Купер (подавший в отставку после подписания Мюнхенского соглашения) и бывший министр труда сэр Стаффорд Криппс, слово также попросил молодой член парламента Квентин Хогг (будущий лорд Хейлшем), но собравшиеся ждали речи Черчилля. Она не была похожа на его прежние выступления. Он вышел из себя, обвиняя члена парламента от лейбористской партии Эммануэля Шинвелла в том, что тот «прячется в углу», и вызвал своими насмешками гнев лейбористов. Его последний призыв: «Покончить с довоенной враждой; забыть личные разногласия и обратить нашу ненависть на общего врага» – прошел незамеченным.

После предложения объявить перерыв в заседании, голоса представителей Палаты общин разделились на 281 «за» и 200 «против», с правительственным большинством всего в восемьдесят один голос, что было намного меньше по сравнению с довоенным голосованием по вопросам с тройным подчеркиванием под наблюдением «хлыстов». В число несогласных вошли леди Астор, Роберт Бутби, Гарольд Макмиллан, Квентин Хогг, Джон Профумо, генерал Спирс, лорд Уолмер, Гарольд Никольсон, Лесли Хор-Белиша и, конечно, Лео Амери и адмирал Кийз. При этом произошла шумная сцена с участием двух других возмутителей спокойствия, Гарольда Макмиллана и графа Уинтертона, которые распевали «Правь, Британия!» до тех пор, пока их не заставили замолчать разъяренные тори. Члены парламента от лейбористской партии выкрикивали в адрес Чемберлена: «Ты упустил свой шанс». Всего против Чемберлена проголосовал сорок один сторонник правительства и около пятидесяти воздержалось. Правительству был нанесен серьезный удар, и когда результат был оглашен и Чемберлен покинул Палату общин, его дальнейшее пребывание на посту премьер-министра оказалось под большим вопросом. Черчилль внес свою лепту в отставку премьер-министра, но, к счастью для него, этого оказалось недостаточно. Однако он продемонстрировал необходимую лояльность, чтобы консерваторы, по-прежнему всецело остававшиеся на стороне Чемберлена, не заподозрили его в предательстве.

Хотя в слушаниях по Норвежской операции «Национальное правительство» Чемберлена в предшествующий вечер одержало победу с преимуществом в восемьдесят один голос, это было расценено как поражение, поскольку обычно большинство составляло более двухсот голосов. Парламентские координаторы правительства пытались оценить, насколько серьезно обстояли дела утром 9 мая, и попытаться минимизировать ущерб традиционным путем, заключая соглашения. Первым делом «хлысты» попытались выяснить у несогласных, которые предыдущим вечером голосовали против правительства или воздержались, сколько стоит снова заручиться их поддержкой. Парламентский секретарь Чемберлена, лорд Дангласс (впоследствии премьер-министр сэр Алек Дуглас-Хьюм), привел в резиденцию премьер-министра некоторых активистов из числа «заднескамеечников», чтобы выслушать их жалобы и довести до их сведения, что Чемберлен, желая сохранить свой пост, намеревается принести в жертву канцлера Казначейства, сэра Джона Саймона, и министра авиации, сэра Сэмюэля Хора.

В то утро Чемберлен также лично встретился с Лео Амери, чтобы предложить тому пост либо канцлера, либо министра иностранных дел, от которых Амери категорически отказался. К 10.15 утра Чемберлен, по-видимому, осознал, что ему, возможно, придется подать в отставку, поэтому он послал за своим другом, министром иностранных дел и идеологическим союзником лордом Галифаксом. При встрече эти двое решили, что представители лейбористской и либеральной партий должны войти в правительство. Поскольку было очень маловероятно, что лейбористы согласятся на это, если Чемберлен останется на своем посту, премьер-министр спросил Галифакса, сможет ли тот сформировать правительство, в которое он войдет как его подчиненный. Судя по записям в дневнике, Галифакс «использовал все аргументы, какие только пришли мне в голову, против своей кандидатуры», главным образом тот, что «сложное положение премьер-министра не дает возможности установить контакт с центром тяжести Палаты общин».

Вероятно, следует отметить, что Чемберлен, по всей видимости, не говорил, что для того, чтобы в случае чрезвычайной ситуации пэр мог заседать в Палате общин, можно правила изменить, хотя сейчас известно, что он проводил секретные консультации с правительственными юристами с целью понять, как это можно сделать[65]. Вместо этого он высказал сомнительное предположение о том, что в любом случае оппозиция в Палате общин будет невелика, поскольку это будет коалиционное правительство.

Весь ход разговора вызывал у Галифакса желудочные колики. Он не ожидал и не планировал, что ему придется занять пост премьер-министра. Когда он вернулся в министерство иностранных дел после совещания в 10.15, то сказал своему заместителю Рэбу Батлеру, что хотя «он чувствует, что мог бы справиться с этой работой», Черчилль будет эффективно действовать в условиях войны, и таким образом он сам «быстро превратится в почетного премьер-министра», и, следовательно, будет обладать меньшим влиянием, если перейдет дорогу Черчиллю, чем если останется министром иностранных дел, первым претендентом на пост премьера и самым влиятельным из членов правительства.

Что касается лейбористов, собравшихся в тот момент на ежегодную партийную конференцию в Борнмуте, то предыдущим вечером Батлер имел две беседы – с Хью Далтоном и Гербертом Моррисоном, оба хотели, чтобы Галифакс знал, что их партия войдет в правительство, которое он возглавит. Далтон добавил еще, что «Черчилль должен сконцентрироваться на войне». Эттли также сказал другу Черчилля, Брендану Брэкену, что лейбористы будут готовы работать под руководством Галифакса.

При поддержке короля, полагавшего, что в столь критической ситуации о пэрстве Галифакса можно «на время забыть», готовящегося уйти в отставку премьер-министра Чемберлена, лидеров лейбористов и ядра консервативной партии пост премьера был Галифаксу гарантирован, стоило тому только попросить. Однако Галифакс понимал, что недостаток знаний и опыта в военных вопросах в условиях войны являлся недопустимым для премьер-министра. В январе 1942 г. Черчилль пошутил по поводу этого, выступая в Палате общин: «Когда мне предложили пост премьер-министра, вот уже почти два года тому назад, было не так уж много желающих занять это место. С тех пор, по-видимому, ситуация улучшилась».

Перед решающей встречей на Даунинг-стрит, 10, Черчилль обедал с Энтони Иденом и сэром Кингсли Вудом, и Вуд – в прошлом преданный сторонник Чемберлена – посоветовал Черчиллю добиваться для себя поста премьер-министра. Черчилль превосходно сумел воспользоваться кризисной ситуацией, показав, что он является главным кандидатом на это место, и при этом не дав никому повода заподозрить его в подрыве авторитета нынешнего премьера. Это был пример умелого политического лидерства, которое ему не часто удавалось демонстрировать в прошлом, полном безудержного романтизма, но в этот момент проявленное им мужество произвело сокрушительный эффект.

Когда Чемберлен, Черчилль, Галифакс и Дэвид Маргессон, главный «хлыст», встретились в кабинете в пятницу, 9 мая, в 16 часов 30 минут, Галифакс был полностью готов к самопожертвованию. Черчилль оставил знаменитый рассказ об этой встрече: «За всю политическую карьеру у меня было много важных встреч, но эта была самая важная. Обычно я много говорю, но в тот раз я хранил молчание». По словам Черчилля, только после «очень долгой паузы», которая, казалось, тянулась дольше, чем две минуты молчания в День примирения, смущенный Галифакс наконец выпалил, что пэрство не дает ему возможности стать премьер-министром, и ему «стало очевидно, что это бремя падает на меня – уже упало».

Написанный спустя 8 лет после событий, рассказ Черчилля вызывает некоторые сомнения. В нем неправильно указаны время и дата встречи и ни слова не говорится об участии во встрече Маргессона. Черчилль так часто рассказывал эту историю, что она обрастала все новыми подробностями. Судя по дошедшим до нас рассказам современников тех событий и воспоминаниям самого Маргессона, а также другим косвенным свидетельствам, есть основания полагать, что никакой «очень долгой паузы» не было вовсе, а Галифакс «почти сразу же принялся настаивать на том, что Черчилль больше подходит на роль военного лидера».

Недавно было найдено еще одно убедительное свидетельство того, что пауза во время означенной встречи действительно имела место, после чего Черчилль подтвердил свою способность справиться с этой задачей, или, по крайней мере, неспособность к этому Галифакса, что, по сути, было одно и то же. Пост не то чтобы свалился на Черчилля, а он сам ухватился за него. В 2001 г. внучка Джозефа П. Кеннеди, посла США в Лондоне, опубликовала письма и дневники своего деда. В них рассказывается о визите, который 19 октября 1940 г. Кеннеди нанес Невиллу Чемберлену, умиравшему от рака в своем загородном доме. Обсудив вопросы, связанные с войной, и проблемы со здоровьем, Чемберлен заговорил о встрече, состоявшейся после слушаний, посвященных Битве за Норвегию. Кеннеди оставил следующую запись:

Он хотел, чтобы премьер-министром стал Галифакс, и сказал, что готов работать под его руководством. Эдвард, как обычно, начал говорить, что: «Вероятно, я не могу принять этот пост, будучи членом Палаты лордов», и тогда Уинстон наконец заявил: «Полагаю, что не можете». Он отказался, и таким образом все было решено[66].

Написанное с большой буквы слово «наконец» означает, что имело место затянувшееся молчание, или долгая дискуссия, после которой Черчилль с присущей ему грубоватой прямотой согласился с Галифаксом и «все было решено».

Есть еще одна возможная интерпретация, упомянуть о которой стоит, только чтобы ее отклонить. Речь идет о словах «он отказался», которые якобы относятся к Черчиллю, а не к Галифаксу и означают, что Черчилль отказался войти в правительство Галифакса, который бы руководил им из Палаты лордов. Возможно, это соответствует структуре предложения, написанного Кеннеди, но ни в коей мере не соответствует политической ситуации того времени, поскольку Черчилль, движимый чувством патриотизма, непременно вошел бы в правительство Галифакса, в котором планировали работать оппозиционные партии. То, что он пытался добиться этого поста с помощью шантажа, исключено. Чемберлен явно имел в виду, что Галифакс «отказался» от должности премьер-министра. Точно так же историк Дэвид Карлтон выдвинул оригинальную теорию, будто Чемберлен рассматривал Черчилля только как временного исполнителя обязанностей премьер-министра на период выхода Великобритании из кризиса, после окончания которого он снова занял бы свое место, и потому втайне предпочитал Черчилля Галифаксу, которого, возможно, не удалось бы потом так легко сместить с поста. Это, конечно, только теория, которая, тем не менее, не кажется столь уже невероятной тем, кто слишком хорошо знаком с коварством политиков.

Здесь речь идет о подлинном лидерстве; Черчилль верил, что именно он лучше всего подходит на этот пост и, заручившись согласием Галифакса, дал понять, что хочет его получить. Высокие посты, каким является пост премьер-министра Великобритании, редко достаются тем, кто их не ждет. Черчилль дождался подходящего момента и получил желаемое.

Чемберлену оставалось спросить лидеров лейбористов, готовы ли они войти в его правительство или же хотят работать под руководством кого-то другого. Когда Эттли и его заместитель Артур Гринвуд прибыли на Даунинг-стрит, 10, они сказали, что посоветуются со своими коллегами в Борнмуте и на следующий день сообщат о своем решении по телефону, но они также в неофициальном порядке предупредили Чемберлена, что лейбористы вряд ли захотят работать под его руководством. После его речи на слушаниях по Норвежской кампании Эттли едва мог сказать что-то другое. Через считанные часы, на рассвете 10 мая, Гитлер начал «блицкриг» на Западном фронте. То, что Гитлер двинулся в наступление в тот же самый день, когда Чемберлен подал в отставку, являлось одним из величайших совпадений в истории, но и только. Ничто не указывает на то, что на выбор момента для нападения повлиял разыгравшийся в Великобритании политический кризис.

Первое после начала наступления Гитлера на Западном фронте заседание кабинета министров состоялось в пятницу, 10 мая, в 8.00 утра. Нельзя сказать, что новости были такими уж неожиданными; менее чем за неделю до этого Галифакс предупредил все английские посольства, что «по-видимому, скоро мы сами испытаем всю силу немецкого удара». Правительство знало, как Бельгия и Голландия, до того сохранявшие нейтралитет, были захвачены в попытке выдвинуться за «линию Мажино», и таким образом был нанесен сокрушительный удар по Франции. К началу следующего заседания правительства, которое состоялось в 11.30 утра, Чемберлен решил, к своему удовольствию, чего не скажешь об остальных, что ситуация на фронте настолько серьезна, что позволяет ему отсрочить свою отставку. Как можно менять правительство в самый разгар кризиса? – вопрошал он.

Именно тогда лорд-хранитель печати, сэр Кингсли Вуд, до того момента лояльный к Чемберлену, прямо заявил премьер-министру, что, напротив, новый кризис означает, что тот должен немедленно сложить свои полномочия. Министр авиации, сэр Сэмюэль Хор, отмечал: «Никто, кроме меня, не произнес ни слова. Эдвард [Галифакс] совершенно оробел». Многие министры, собравшиеся за столом, особенно Уинстон Черчилль, но, возможно, также и Галифакс, понимали, что новая опасная ситуация на континенте настоятельно указывала на то, что Чемберлен должен уйти. Лишь немногим было известно о том, что днем ранее Вуд приезжал к Черчиллю с тем, чтобы уговорить его бороться за пост премьер-министра, или же в награду за свое быстрое превращение он вскоре станет канцлером казначейства.

Когда лидеры лейбористов позвонили из Борнмута, чтобы сказать, что партия войдет в коалиционное правительство, но без Чемберлена, это окончательно решило судьбу премьер-министра. Следует, однако, отметить, что они оказались не в состоянии решить, кто же будет новым премьер-министром. Ошибочно думать, как это на протяжении десятилетий упорно делают такие политики, как Рой Хаттерсли, Джулиан Критчли, Майкл Фут и Барбара Кэстл, что это лейбористы сделали Черчилля премьер-министром. На самом деле в то время партия объявила, что готова работать под руководством Галифакса; выбор, таким образом, был за Чемберленом и королем. Находясь в Палате общин в меньшинстве, лейбористы едва ли были способны на большее.

Днем Чемберлен предпринял последнюю попытку убедить Галифакса изменить мнение и согласиться занять пост премьер-министра, несмотря на достигнутую днем ранее договоренность с Черчиллем. Лорд Дангласс позвонил по телефону в министерство иностранных дел Генри «Чипс» Ченнону, с тем чтобы тот попросил заместителя министра, Рэба Батлера, попытаться убедить Галифакса принять назначение. Когда Батлер вошел в кабинет министра иностранных дел, ему было сказано, что Галифакс уехал к дантисту и с ним никак нельзя связаться. Вот почему Чемберлен отправился в Букингемский дворец, где король Георг VI принял его отставку и, как он писал в своем дневнике, «сказал, что, по моему мнению, с ним поступили ужасно несправедливо, и что ему ужасно жаль, что возникли все эти разногласия». Когда они вернулись к вопросу о преемнике, король «конечно же, предложил Галифакса» как «очевидного кандидата», но Чемберлен сказал ему, что Галифакс «не в восторге от этого». Король не воспользовался своим правом напрямую обратиться к Галифаксу с личной просьбой, хотя, возможно, ему бы удалось заставить того изменить свое мнение.

Вместо этого в 18.00 10 мая назначение на пост премьер-министра принял Черчилль. Король был не в восторге от кандидатуры Черчилля, отчасти, возможно, из-за опрометчивого решения поддержать во время конституционного кризиса его брата, короля Эдуарда VIII. Тем не менее, когда стало ясно, что его долг, как монарха, назначить Черчилля на пост, он смягчил существовавшую неловкость шуткой. Как вспоминал сам Черчилль: «Его Величество принял меня весьма благосклонно и предложил сесть. Какое-то время он смотрел на меня пытливо и насмешливо, а затем спросил: «Полагаю, вам неизвестно, почему я послал за вами?». Подхватив его тон, я ответил: «Сэр, я просто не представляю». Он рассмеялся и сказал: «Я хочу просить вас сформировать правительство». Я ответил, что непременно это сделаю».

Черчилль знал, что первым делом он должен пригласить лейбористов и либералов войти в правительство, которое он позднее назвал «большой коалицией», так что он попросил Эттли и Артура Гринвуда присоединиться к резко поредевшему военному кабинету, в который вместе с Чемберленом и Галифаксом входило пять человек. Черчилль понимал, что ему также следует установить хорошие отношения с консерваторами, поскольку, как он написал тем вечером Чемберлену: «Я всецело в вашем распоряжении»

В 21.00 Чемберлен объявил о своей отставке в радиообращении к народу, призвав поддержать своего преемника. Наша нынешняя королева, которой в то время было четырнадцать лет, сказала своей матери, что это потрясло ее до слез. Тем временем Черчилль работал до самой ночи, и когда он в три часа утра наконец добрался до постели, то «ощущал глубокое облегчение. Наконец у меня была полная власть отдавать распоряжения. Я чувствовал себя так, как будто меня ведет судьба, и что вся моя прошлая жизнь была лишь подготовкой к этому моменту и этому испытанию».

Гитлер идет на Компьен

21 июня 1940 г. Гитлер посетил расположенный в Компьене, недалеко от Парижа, мемориал, посвященный победе над Германией в Первой мировой войне. Корреспондент одной из американских газет, Уильям Ширер, так описал язык тела, на котором Гитлер говорил в тот триумфальный день:

Он подходит к памятнику, и в каждом его движении ясно читается презрение… Он медленно обводит взглядом поляну… Внезапно, как будто его лицо не достаточно выражает обуревающие его чувства, он встает в позу, полностью соответствующую его настроению. Мгновенно он упирает руки в боки, широко разводит в стороны локти и расставляет ноги. Всем своим видом он демонстрирует откровенное пренебрежение к этому месту и всему, что оно олицетворяло на протяжении прошедших двадцати двух лет, являясь, таким образом, символом унижения Германской империи.

Неделю спустя, 28 июня, Гитлер совершил две вещи, совершенно ему не свойственные: он встал пораньше и отправился осматривать окрестности. Подобно всякому добросовестному немецкому туристу, фюрер подготовился к экскурсии, прочитав об архитектурных шедеврах Парижа. Пока колонна черных лимузинов Mercedes-Benz пересекала площадь Мадлен по пути к Триумфальной арке, он с удовольствием демонстрировал свите свои познания.

В Доме инвалидов Гитлер в молчании долго смотрел на гробницу Наполеона, еще одного императора-завоевателя, с которым фюрер часто любил себя сравнивать. Теперь Гитлер верил, что его лидерские качества сделали его, по словам генерала Кейтеля, «величайшим полководцем всех времен». Всего за десять месяцев немецкая армия завоевала пол-Европы. Непокоренными оставались только британцы и их доминионы, а также храбрая Греция. Однако метод, с помощью которого Гитлеру удалось добиться первоначального успеха, со временем оказался самой большой его слабостью, и, воспользовавшись этим, Черчилль показал пример всем, кто сегодня стремится стать лидером.

Когда Гитлер возвратился в Германию после молниеносной победы над Францией, его популярность достигла наивысшей точки. Но «блицкриг», этот новый прием ведения войны, не был его изобретением. Как не был его детищем и план вторжения во Францию. Эта заслуга принадлежит двум генералам, Эриху фон Манштейну и Гейнцу Гудериану. Еще в начале 1930-х гг. Гудериан выступал за проведение быстрых танковых операций, призванных застать врага врасплох. Основываясь на идеях Гудериана, Манштейн разработал так называемый план «Удар серпа», чтобы обойти французские укрепления и свести на нет численное превосходство противника.

Манштейн хотел нанести танковый удар через заросшие лесами склоны Арденнских гор, местность, считавшуюся непроходимой для танков. Атаковать в этом месте казалось безумием, но именно поэтому стратегия немцев оказалась столь успешной. Панцерные дивизии должны были наносить удары там, где враг ожидал этого меньше всего. Это позволило бы им вбить клин между войсками союзников, стремительно продвигаясь к побережью Ла-Манша – подобно удару серпа (метафора принадлежит Черчиллю).

Большинство генералов верховного командования предпочитали более традиционные приемы ведения войны, и в качестве основного направления атаки рассматривали удар с севера, со стороны Льежа. Они считали панцерный маневр Манштейна через Арденны слишком рискованным. Манштейн был поспешно переведен на незначительный пост. Но затем вмешался фюрер. Ему скучные планы верховного командования показались не более чем «идеями курсанта военного училища»[67]. «Уд ар серпа» Манштейна, наоборот, хотя и означал огромный риск, но при этом содержал элемент неожиданности, что вызывало одобрение фюрера. Поэтому Гитлер приказал Верховному командованию принять план Манштейна.

Это был пример вдохновенного лидерства. Гитлер понимал, что планы верховного командования влекут за собой больший риск, нежели на первый взгляд безрассудный «Удар серпа», поскольку традиционная атака с севера была именно тем, чего ожидали союзники. Успешные лидеры не пускаются в авантюры; они идут на обдуманный риск, потому что понимают, что иногда самым опасным является вообще не рисковать.

Однако если бы не смелость и находчивость Гудериана, немецкое вторжение имело все шансы увязнуть в окопной войне времен Первой мировой. Когда на третий день вторжения танки Гудериана подошли к Маасу, Гитлер и верховное командование приказали ему ждать подхода пехотных дивизий, которые двигались так быстро, как могли. В результате на дорогах образовался крупнейший затор, какой когда-либо видела Европа: колонны из 1500 танков и 1,5 миллиона человек растянулись на 150 километров – от Мааса до Рейна. Когда острие серпа начало вонзаться глубже, угрожая отрезать французские и британские части на севере от остальных войск на юге, фюрера охватили сомнения. Он беспокоился за неприкрытые фланги передовых танковых частей под командованием Гудериана. Гудериан понимал, что каждый потерянный день дает союзникам время отойти и перегруппироваться, поэтому 14 мая он принял решение игнорировать приказы Гитлера и продолжать двигаться вперед, увлекая за собой остальные дивизии.

Немецкий «блицкриг» 1940 г. увенчался успехом потому, что союзники боялись вернуться к дорогостоящему противостоянию времен Первой мировой войны. Но если кто-то полагает, что события прошлого точно повторятся в будущем, он почти наверняка проиграет. Вся карьера Гитлера была построена на умении рисковать, однако, когда настало время претворить в жизнь смелый план Манштейна, он продемонстрировал неожиданную потерю самообладания, как это было в Норвегии.

17 мая Франц Гальдер, начальник штаба верховного командования сухопутных войск, написал в своем дневнике: «Крайне неприятный день. Фюрер ужасно нервничает. Он напуган собственным успехом, не хочет рисковать и потому предпочитает остановить нас»[68]. Гудериан получил приказ остановиться у реки Уаза и ждать, когда его догонят пехотные части. Это была крупная тактическая ошибка, показывающая, что Гитлер хотя и хотел рискнуть и использовать приемы «блицкрига», на самом деле не понимал, как они работают.

Гудериан, напротив, полностью осознавал, что только скорость и неожиданность защищают его от контрудара. Возмущенно протестуя против приостановки продвижения, он отказался от командования. Рапорт об отставке он забрал только после того, как получил разрешение осуществить «разведку боем» – что бы там это ни означало на самом деле. Гудериан решил интерпретировать это как разрешение действовать по собственному усмотрению и продвигаться в сторону Ла-Манша, что он незамедлительно и сделал.

Предложенная Гудерианом революционная форма танковой войны оказалась сокрушительной и позволила застать союзников врасплох. Через десять дней после начала кампании первые немецкие части подошли к устью реки Сомма у побережья Ла-Манша. «Удар серпа» был завершен: армии союзников на севере, в том числе британские экспедиционные войска, были окружены. Это был худший день в истории Англии за последние четыреста лет. Британцы готовились потерять экспедиционные войска численностью в четверть миллиона человек. Такого поражения Британия не знала с тех пор, как в XVI в. англичане потеряли Кале. Но успех операции «Удар серпа» не может быть отнесен на счет лидерских качеств Гитлера, а является результатом работы по разработке плана, проведенной Манштейном, и смелости и предприимчивости Гудериана. Если бы Гудериан следовал указаниям Гитлера, это был бы «Krieg», но никак не «Blitz» – молниеносная война без молниеносного наступления и, вполне возможно, совсем иной исход кампании.

Сумел бы Гудериан осуществить подобное в британской армии? За подвиги в ходе Французской кампании Гитлер повысил его в чине до генерал-лейтенанта. В Британии существует устойчивое мнение, что немцы были словно роботы, а солдаты слепо подчинялись приказам, но это миф. Гудериан имел возможность проявить инициативу потому, что действовал в соответствии с немецким принципом Auftragstaktik («тактика поручений»).

Тактика поручений

Впервые разработанная в прусской армии в XIX в. и теперь являющаяся официальной доктриной НАТО, «тактика поручений» означает, что штабы ограничиваются постановкой целей, оставляя командирам на местах решать, каким образом их лучше всего достигнуть. Успех или неудача, а не подчинение – вот главный критерий. «Тактика поручений» – это ключ к ошеломляющей победе Гитлера над Францией. Она является основным компонентом эффективного лидерства. Авторитеты в области менеджмента называют эту тактику «делегированием полномочий»: лидеры доверяют своим подчиненным и полагаются на инициативность и опыт. Важным элементом было то, что в германской армии солдат учили в случае необходимости исполнять обязанности командиров.

Но если существовавшая в немецкой армии система лидерства была столь успешной в 1939–1941 гг., как могло случиться, что за победами первых лет войны последовали столь позорные поражения? Ответственность лежит на человеке, назначившем себя верховным главнокомандующим вермахта – Адольфе Гитлере. Совершаемые им, как лидером, роковые ошибки стали очевидны уже в процессе «молниеносной войны» с Францией. Решающий момент кампании произошел во дворце Мезон-Блерон во французском городе Шарлевиль-Мезьер в департаменте Арденны неподалеку от границы с Люксембургом, куда Гитлер прибыл утром 24 мая 1940 г. Здесь располагался штаб генерала Герда фон Рундштедта, командующего группы армий «А», окружавшей войска союзников на юго-западе. Под командованием 64-летнего Рундштедта, являвшегося генералом старой школы, находились все немецкие танковые дивизии. Он хотел, чтобы танки подождали продвигавшуюся более медленно пехоту.

Главнокомандующий сухопутных войск генерал Вальтер фон Браухич и его начальник штаба генерал Франц Гальдер были категорически против. Они понимали, что, если ослабить натиск, союзники попытаются ретироваться через Ла-Манш. Ночью 23 мая фон Браухич и Гальдер передали командование танковыми дивизиями армии группы «Б», замыкавшей кольцо на северо-востоке. Гитлер узнал об этом только на следующее утро, когда посетил Рундштедта в его штабе в Шарлевиль-Мезьере.

Фон Браухич и Гальдер приняли правильное решение, но сделали это без ведома фюрера. Гитлер не мог допустить, чтобы командующие действовали по своей инициативе, как их учили в соответствии с принципами «тактики поручений». Теперь, когда победа была практически в кармане, фюрер во что бы то ни стало, стремился дать понять, что кампанию выиграли не генералы, а лично он. Поскольку сухопутная армия была единственной силой в Германии, способной сместить его, вся слава после победы на Западном фронте должна была достаться одному лишь фюреру. Поэтому он немедленно отменил приказ о передаче командования танковыми дивизиями и уполномочил Рундштедта отдать приказ о приостановке продвижения танков.

Именно этот знаменитый приказ дал союзникам необходимую передышку, чтобы успеть эвакуировать 338 226 британских, французских и бельгийских солдат. Ни одно другое решение, принятое в ходе Второй мировой войны, не вызывало такого бурного протеста среди немецких генералов, как этот приказ о приостановке продвижения танков в Дюнкерке. Браухич несколько раз просил Гитлера отменить приказ – но безуспешно. Фюрер втайне радовался унижению главнокомандующего сухопутных войск, который, по его собственным словам, чувствовал себя «припертым к стенке».

Когда серьезность допущенной им ошибки стала очевидна, Гитлер заявил, что он намеренно пощадил британцев, чтобы продемонстрировать, что не желает воевать с ними. Тем не менее, его истинные мотивы были совершенно иными. Решение Гитлера придержать продвижение танковых войск не имело ничего общего с великодушием по отношению к Британии и еще меньше со стратегическими соображениями. Как недавно доказала современная историческая наука, его главной целью было поставить на место командование сухопутных войск[69].

Вместо сухопутных войск задание закончить окружение сил союзников было дано ВВС Геринга. Гитлер также хотел дать отрядам СС Гиммлера достаточно времени на то, чтобы дойти до Дюнкерка и присоединиться к боевым действиям. Заставив армию разделить победу с люфтваффе и СС, Гитлер мог быть уверен, что основная слава достанется ему самому.

Люфтваффе потерпели позорное поражение. Когда Дюнкерк был наконец взят, значительная часть войск союзников в безопасности была переправлена через Ла-Манш, чтобы сразиться в следующий раз. Тем не менее фюрер выиграл довольно бессмысленную битву с верховным командованием сухопутных войск.

Эта была только первая из множества серьезных ошибок Гитлера в ходе войны. Его стремление расширить и защитить свою власть, даже ценой военных решений, помогло подготовить почву для его окончательного поражения. Адъютант Гитлера, майор Герхард Энгель, впоследствии объяснял: «Некоторые решения Гитлера не имели ничего общего с военной логикой. Они принимались, только чтобы продемонстрировать главнокомандующему, что командует армией Гитлер и больше никто»[70].

Откровенность от Черчилля

Трудно понять, как новый британский соперник Гитлера, Уинстон Черчилль, мог бы отказаться искать мира с нацистами, если бы британские экспедиционные войска в полном составе оказались захвачены в Дюнкерке. На деле Черчилль обратил успешное спасение армии союзников в воодушевляющий триумф в крайне тяжелых обстоятельствах. Черчилль справедливо полагал, что, возможно, именно Гитлер и нацисты привели его на Даунинг-стрит в мае 1940 г., и чтобы остаться там надолго, ему необходимо было придумать совершенно новый вид лидерства, – которое фактически отрицало логику и обращалось скорее к сердцу, нежели к разуму. Хотя Черчилль должен был сказать британскому народу, что эта война может быть выиграна, сам он не имел ни малейшего представления о том, как это можно сделать. В цикле речей, призванных поднять моральный дух британцев, он высказал целый ряд идей о том, как можно выиграть войну, и каждая новая была невероятней предыдущей.

Он умолял народ – как может умолять только выдающийся лидер и только в самый ответственный момент – руководствоваться чувствами, а не расчетом. Если бы время показало, что он ошибся, ему пришлось бы столкнуться с народным гневом. В своей первой речи, которую он произнес как премьер-министр в Палате общин 13 мая 1940 г., Черчилль с обезоруживающей искренностью признался, что ему нечего предложить «кроме крови, тяжелого труда, слез и пота». Но затем он предложил нечто гораздо большее, когда в завершение речи сказал: «Вы спросите, какова наша цель? Я могу ответить одним словом: победа, победа любой ценой, победа, несмотря на весь ужас, победа, каким бы долгим и трудным ни был путь; потому что без победы не будет жизни».

К тому времени, когда через шесть дней он вновь выступал с речью, немцы прорвали цепь французских укреплений к северу от «линии Мажино», и в интересах британского народа следовало поддерживать его уверенность в победе до тех, пор пока не удастся придумать, как же именно этого добиться. Черчилль поддержал веру во французскую армию, сказав: «Мы можем с уверенностью ожидать стабилизации французского фронта и всеобщей активности народных масс, которая даст солдатам Франции и Британии мощь, с лихвой перекрывающую силу врага. Что касается меня, у меня есть непоколебимая уверенность во французской армии и ее лидерах».

Однако ей не удалось остаться непобедимой, поскольку всего десять дней спустя британские экспедиционные войска были эвакуированы с берегов Дюнкерка. Но, продемонстрировав неукротимую смелость, Черчилль сумел устыдить британцев, которые на протяжении последних 20 лет рьяно проводили политику умиротворения в отношении Германии и которые восприняли Мюнхенское соглашение с тем же энтузиазмом, с которым отвергали его самого, и заставить их проявить героизм. В его речах содержалась уверенность в том, что они готовы к грядущим атакам на мирное население:

Много мужчин и много женщин на Острове, которые, когда придет час их сурового испытания, будут ощущать утешение и даже гордость от сознания того, что они разделяют страдания наших парней на фронте – солдат, моряков и летчиков, да благословит их Господь – и принимают на себя хотя бы часть тех атак, которые должны выдержать фронтовики. Разве не наступило время для всех сделать самое большое усилие, какое только есть в наших силах?

Обращаясь к народу таким образом еще до того, как Британия подверглась нападению, Черчилль превратил нервничающих и напуганных, по вполне понятным причинам, людей в героев. Даже если его уверенность в окончательной победе разделяли не все, никто не сеял пораженческие настроения, высказывая вслух свои опасения. Это было высшее проявление лидерских качеств со стороны Черчилля. Вот что он сказал в Палате общин 4 июня 1940 г.:

Нам сообщили, что у господина Гитлера уже есть план высадки на Британские Острова. Это то, о чем часто раньше помышляли. Когда Наполеон расположился у Булони на год со своими плоскодонками и своей Великой Армией, ему сказали: «Много трудностей нас ждет в Англии». И их будет несомненно гораздо больше, так как Британские Экспедиционные Силы вернулись… Даже если огромные просторы Европы, многие древние и прославленные государства пали или могут попасть в тиски гестапо и других гнусных машин нацистского управления, мы не сдадимся и не проиграем. Мы пойдем до конца, мы будем биться во Франции, мы будем бороться на морях и океанах, мы будем сражаться с растущей уверенностью и растущей силой в воздухе, мы будем защищать наш Остров, какова бы ни была цена, мы будем драться на побережьях, мы будем драться в портах, на суше, мы будем драться в полях и на улицах, мы будем биться на холмах; мы никогда не сдадимся.

«Перед нами лежат долгие темные ночи суровых испытаний, – предупреждал он в одном из особенно мрачных радиообращений. – Нас несомненно ждут не только великие опасности, но и множество бед, множество ошибок, множество разочарований. Смерть и горе будут сопровождать нас на нашей дороге, и только непреклонная решимость и мужество будут нам защитой. Мы должны объединиться, мы должны сохранять присутствие духа. Мы должны быть непреклонны». Одним из тех, кто сразу же распознал стратегию, скрывавшуюся за мрачной прямотой Черчилля, был Йозеф Геббельс. «Его слоган про пот, кровь и слезы сделал его практически неуязвимым для ударов, – писал нацистский министр пропаганды в журнальной статье, озаглавленной «Трюки Черчилля». – Он подобен врачу, который предсказывает, что пациент умрет, и каждый раз, когда состояние того ухудшается, самодовольно объясняет, что все идет именно так, как он и предполагал». Готовя людей к плохим новостям, Черчилль лишал победы нацистов их пропагандистской ценности. Как они могли подорвать моральный дух британцев, если те уже слышали самое плохое от самого премьер-министра.

Когда Черчилль произносил в Палате общин речь, в которой объяснял эвакуацию из Дюнкерка, он понимал, что должен подать хоть какую-то надежду – пускай слабую, чтобы вдохновить народ Британии на борьбу. Фактором, на котором он решил сделать акцент, была возможность, как он в глубине души знал, совершенно ничтожная, что Соединенные Штаты в скором времени могут вступить в войну. В заключении он призвал продолжать борьбу «до тех пор, пока, в благословенное Богом время, Новый мир, со всей его силой и мощью, не отправится на освобождение и спасение старого». Из неофициальных бесед с президентом Рузвельтом он знал, что неспровоцированное прямое военное вмешательство Америки по-прежнему представляет собой весьма отдаленную возможность, но вести за собой значит давать надежду, какой бы иллюзорной она ни была.

Важным моментом было то, что если британцы и обманывались, мало кто из них хотел быть обманутым. Профессиональные аферисты подтвердят, что для того, чтобы «игра» была успешной, «жертва» должна, по крайней мере, подсознательно, хотеть быть обманутой. Именно это произошло с коллективным подсознанием британского народа в 1940–1941 гг.: люди верили Черчиллю потому, что внушили себе, и потому, что другой альтернативы не существовало, что мир с Гитлером слишком ужасен и позорен, чтобы даже думать о нем. Но если бы кто-то спросил британцев, каждого по отдельности, действительно ли они верят в то, что Америка вступит в войну, или что весь европейский континент можно подвергнуть блокаде с целью вынудить врага сдаться, или что Германию можно победить любым из способов, которые, по мнению Черчилля, вселяли надежду в те непростые, но при этом грандиозные тринадцать месяцев, они бы с трудом смогли объяснить, что же заставляет их верить в окончательную победу.

Получение неограниченных полномочий

Черчилль еще со времен Дарданелльской катастрофы в период Первой мировой войны знал, что «проводить крупную операцию, находясь в положении подчиненного», ошибочно. Он также писал: «Одной из моих фатальных ошибок было пытаться добиться успеха в большом предприятии, не обладая при этом неограниченной властью, которая легко могла бы его обеспечить». Помня об этом, он решил заполучить такие полномочия, когда пришел к власти в мае 1940 г.

Как сказал Черчилль, войны не выигрывают, покидая поле боя, как не выигрывают их одними лишь воодушевляющими речами. Одним из первых шагов на посту премьер-министра стала попытка изменить неповоротливый механизм принятия решений, доставшийся в наследство от Чемберлена. Черчилль справедливо жаловался, что все «решается для большинства разумением большинства после консультаций со всеми». Про Комитет обороны Империи, отвечавший за разработку стратегических планов, но не за проведение операций, он сказал, что его деятельность являет собой «максимум изучения и минимум действия».

Черчилль решил соединить ответственность с полномочиями действовать. Он не одобрял комитеты, имевшие чисто консультативную направленность. Война, говорил он, больше «похожа на то, как один разбойник бьет другого дубинкой по носу»[71]. С той же прямолинейностью он жаловался Гарольду Макмиллану: «Можно взять самого храброго моряка, самого бесстрашного летчика и самого отважного солдата, собрать их вместе – и что вы получите? Сумму их страхов». Макмиллан вспоминал, что это было сказано «с присвистом»

Черчилль успешно модернизировал процесс принятия решений, так же как проделывал это ранее, будучи министром по поставкам снаряжения и занимая должность в министерстве по делам колоний. Он знал, что нужно делать, чтобы не задушить подчиненных излишним вниманием к деталям и дублированием распоряжений. Во время войны он в полной мере использовал свои прекрасные организаторские способности, стремясь сократить случаи пересечения правительственного и административного функционала. Ему даже удалось упростить административную лексику: добровольцы местной обороны (Local Defence Volunteers) превратились в войска местной обороны (Home Guard), центры общественного питания (Communal Feeding Centres) в британские рестораны (British Restaurants), и т. д.

Военный кабинет, куда входили 10 человек, был слишком большим, так же как в начале Первой мировой войны. Одной из ошибок было то, что он включал сразу трех военных министров, что обуславливало чрезмерно широкий характер обсуждений, зачастую перераставших в разработку плана боевых действий. Чемберлен предпринял попытку решить эту проблему, сформировав военный координационный комитет во главе с лордом Чатфилдом. В его задачу входило координировать действия отдельных видов вооруженных сил в соответствии со стратегией, определяемой военным кабинетом. Этот комитет имел чисто консультативные функции, не имея при этом возможности контролировать действия боевых частей и отдавать приказы. В апреле 1940 г. он был упразднен по настоянию Черчилля, который, тем не менее, продолжал жаловаться на то, что у него «нет полномочий принимать или исполнять решения». Став премьер-министром, он вдвое сократил военный кабинет, оставив в его составе только пять членов. «Дни, когда мы занимались только координацией, к счастью, прошли, – писал впоследствии один из них. – Теперь мы определяем направление, руководим, действуем – и делаем это с энтузиазмом!»[72]

Черчилль на этом не остановился. Он немедленно начал добиваться еще больших полномочий, полагая, что, по его собственному выражению, стратегические провалы в войне являются результатом «полного отсутствия руководящего разума и командной силы воли». Вести войну под началом комитета было плохой идеей, но хуже всего было отсутствие четкого разделения между процедурой принятия политических и военных решений. Учреждение нового поста министра обороны, который он сам же и занял, назначив надежного генерала Исмея своим личным помощником, ставшим связующим звеном между ним и начальниками штабов, было политически верным решением. Благодаря этой новой структуре Черчилль сосредоточил в своих руках больше власти, чем любой из прежних премьер-министров. Он взял на себя непосредственную ответственность за разработку планов военных действий и их осуществление, но при этом не создавал министерство обороны со всеми его расходами и бюрократическим аппаратом. Он предупреждал Исмея: «Мы должны быть очень осторожны, чтобы не определить наши полномочия слишком четко». Сохраняя гибкость и размытость границ своих полномочий, им удавалось добиться гораздо большего, чем если бы они действовали в рамках предписаний из Уайтхолла, Вестминстера или – что имело бы наибольшую сдерживающую силу – на основе прецедентов.

Кроме того, Черчилль немедленно принялся сокращать количество комитетов. В частности, он укрупнил многие британские военные и гражданские миссии, действовавшие в Соединенных Штатах, которые появлялись, как грибы после дождя, но зачастую исполняли одни и те же функции. Через две недели после того, как Черчилль занял пост премьер-министра, он направил записку секретарю кабинета: «Я полагаю, что комитетов того или иного рода, на которых министры должны присутствовать и которые не приносят видимых результатов, слишком много. Их число должно быть сокращено путем укрупнения или слияния». Он приходил в отчаяние от коллективного процесса принятия решений на комитетах, которые слишком долго являлись основой британской административной системы.

Однако новые полномочия не были антидемократическими; Черчилль не стал единовластным диктатором, а продолжал работать с кабинетом, поскольку понимал, что в конечном итоге его пребывание у власти всегда будет зависеть от Палаты общин, которая в декабре 1916 г. низложила тогдашнего премьер-министра военного времени Герберта Асквита, а в мае 1940 г. проделала то же самое с Невиллом Чемберленом. Черчилль, прекрасно знавший историю, также всегда помнил о судьбе лорда Абердина во время Крымской войны: британские премьер-министры, начинавшие войну, не всегда могли ее закончить. «Я дитя Палаты общин, – заявил Черчилль, выступая перед конгрессом США в декабре 1941 г. – В доме моего отца меня учили верить в демократию. “Доверяй народу” – вот было его напутствие… В моей стране, как и в вашей, общественные деятели гордятся тем, что являются слугами государства, и стыдятся быть его хозяева ми».

На деле предпринятое Черчиллем усовершенствование системы означало, что он сумел добиться принятия спорных решений, одно из которых касалось использования тяжелых бомбардировщиков, таких как «Ланкастер», для налетов на немецкие города. При Чемберлене их функции ограничивались разбрасыванием листовок и атакой морских целей. Воздушные налеты на наземные объекты были запрещены, не только из страха перед ответным ударом со стороны Германии, а скорее из соображений правового порядка. План британских ВВС атаковать военные цели в Шварцвальде был отвергнут министром авиации сэром Кингсли Вудом со словами: «Вы понимаете, что это частная собственность? Так вы в следующий раз попросите у меня разрешения бомбить Эссен!»[73]

Черчилль подобных запретов не налагал и через несколько дней после вступления в должность премьер-министра дал разрешение бомбить военные и промышленные объекты на территории Германии. Когда через три месяца, в самый разгар Битвы за Англию, первые немецкие бомбы упали на центр Лондона, Черчилль в обход обоих начальников штабов и министра ВВС напрямую отдал приказ бомбардировочной авиации осуществить ответный налет на Берлин. Такое быстрое принятие решений было немыслимо в условиях существовавшей при прежнем правительстве системы. И это было правильное решение. На протяжении последующих четырех лет стратегические бомбардировки были единственным способом, которым Британия могла вести войну на территории самой Германии.

Другими способами получить контроль над действиями британской армии были знаменитые записки Черчилля, его «просьбы» и красные этикетки с надписью «Action This Day». У него был удивительно изобретательный ум. «У Уинстона рождалось по десять идей на дню, – говорил о нем начальник имперского генерального штаба лорд Аланбрук, – из которых только одна была стоящая, но он не знал, какая именно». Рузвельт высказался в том же духе, заметив как-то, что у премьер-министра появляется по сто идей в день, из которых шесть чего-то стоят (тут цифры гораздо выше, хотя и меньше в процентном соотношении).