Помоги проекту - поделись книгой:
Можно привести бесчисленное количество примеров того, как Гитлер очаровывал людей. Как ему это удавалось? Во-первых, Гитлер довольно рано обнаружил, что способен смущать и подавлять других людей, просто пристально глядя на них, не мигая. Это производило впечатление решимости и непоколебимой уверенности. Как в детской игре в «гляделки», Гитлер редко мигал, когда смотрел на того, на кого хотел произвести впечатление. Ничего не подозревающих людей это приводило в страшное замешательство. Альберт Шпеер вспоминал, как однажды за ужином у него состоялась «игра в «гляделки» с Гитлером. Когда Гитлер в упор уставился на него, Шпеер решил попробовать выдержать его взгляд. Гитлер продолжал смотреть на Шпеера, ожидая, когда тот сдастся. По выражению Шпеера: «Кто знает, какие примитивные инстинкты задействуются в подобных зрительных дуэлях… в тот раз мне пришлось прилагать почти нечеловеческие усилия, чтобы не поддаться все возрастающему желанию отвести взгляд»[45]. К счастью, в тот момент Гитлера отвлекла женщина, сидевшая рядом с ним за столом, и ему пришлось прекратить дуэль.
К тому же от матери Гитлер унаследовал необычный светло-голубой с зеленовато-серым оттенком цвет глаз. Существует масса свидетельств того, какое гипнотическое воздействие оказывали глаза Гитлера на людей. Французскому послу Роберу Кулондру казалось, будто их взгляд пригвождает его к месту, а драматург Герхарт Хауптман описывал момент, когда он посмотрел в глаза Гитлеру, как величайший в своей жизни. Марта Додд, дочь американского посла, уверяла, что его глаза были «поразительными и незабываемыми». Сестра Ницше, Элизабет, сказала о них: «Их взгляд… проникал внутрь меня все глубже и глубже». Чуть навыкате и почти лишенные ресниц глаза фюрера оказывали удивительное гипнотическое воздействие, или, по крайней мере, в это заставляла верить нацистская пропаганда. Не последнюю роль в создании харизмы играет самовнушение, так если бы Кулондр, Хауптман и Додд не были заранее наслышаны о силе гитлеровского взгляда, возможно, они бы и не обратили на него внимания.
Конечно, здесь дело больше в гитлеровской харизме, нежели просто во взгляде. Большинство людей верит, что харизма – это природное человеческое качество, которое либо есть, либо его нет. На самом деле это приобретенная особенность, и отчасти мошенничество. Именно наше собственное восприятие наделяет лидера харизмой; в конце концов, никто не обладает харизмой от рождения. Никто из тех, кто знал Гитлера в бытность его солдатом в окопах Первой мировой или неудачливым художником в Вене, не помнит, чтобы он обладал харизмой и проявлял склонность к лидерству. Он обрел харизму только благодаря своему успеху как политика и неустанным усилиям по созданию собственного культа личности. Гитлер умышленно поддерживал свой статус непогрешимого сверхчеловека до тех пор, пока миллионы демонстрировали желание соглашаться с его возмутительно раздутой самооценкой. Биограф Гитлера, Йан Кершоу, описывает его душевное состояние к 1936 г., как «нарциссическое самовосхваление»[46].
Когда мы наделяем лидера неоспоримым авторитетом, он (или иногда она) автоматически обретает харизму, что по-гречески означает «духовное начало». Харизмой иногда обладают – по крайней мере, в глазах последователей – религиозные лидеры, поскольку их власть основывается на вере. Нацизм, как светская религия, имел мало отличий. Историк Майкл Бёрли показывает, как много нацистская идеология имела общего с религиозным культом, и прежде всего в том, что касалось обожествления фигуры Мессии[47]. Авторитет фюрера не вызывал сомнений, и Гитлер намеренно подчеркивал приобретенную им харизму, поддерживая свой статус сверхчеловека. Он старался избегать всего, что могло выглядеть непопулярным или заставить его казаться способным на ошибки. Он редко демонстрировал свои чувства и умышленно старался избегать ситуаций, требующих проявления обычных человеческих чувств.
Почти все, кто был знаком с Гитлером лично, подтверждают, что в его присутствии трудно было чувствовать себя спокойно. Хотя фильм, снятый его любовницей Евой Браун, свидетельствует о том, что на светских мероприятиях он, как правило, держался дружелюбно и вежливо, тем не менее, ему не были присущи подлинная теплота и душевность. Вместо этого Гитлер предпочитал напускать на себя неприступный вид. Он никогда не вступал в искренние личные отношения с другими людьми; в действительности его самым близким другом была овчарка Блонди.
Гитлер женился всего за несколько часов до своего самоубийства. Еву Браун скрывали от общественности, и о ней было известно только самым близким фюреру людям. Все источники согласны с тем, что Гитлер никогда не выказывал к ней настоящего интереса; она была достаточно привлекательна для того, чтобы в ее обществе приятно было находиться, и так оно и было до тех пор, пока не стали очевидны ее безусловная храбрость и искренняя решимость оставаться с ним до конца. Она хотела умереть как добропорядочная женщина, законная немецкая жена, пускай и вступившая в брак в бункере, и он оказал ей эту честь в награду за желание умереть вместе с ним. После этого они, вероятно, поссорились, поскольку она никак не подтвердила свое намерение присоединиться к нему в путешествии через Стикс.
Отношения с людьми
Гитлер любил фотографироваться с детьми и животными, детей он при этом никогда не целовал, но подвергался всем прочим пошлым приемам современной политической фотографии. Йозеф Геббельс старался представить Гитлера в образе «народного канцлера», подчеркивая его непритязательность во вкусах и близость к простым людям. В то время как многие немцы воспринимали партийных функционеров как важных персон, которых они окрестили «золотыми фазанами», фюрер оставался в их глазах «одним из них». Подобный пропагандистский прием используется многими современными лидерами.
(Сегодня мало кто из американских политиков не снимает пиджак, встречаясь с избирателями.)
Несмотря на близорукость, Гитлер никогда не появлялся в очках на публике. Секретари, печатая для него текст речи, специально использовали крупный шрифт, поскольку ему казалось, что очки могут повредить его имиджу сверхчеловека[48]. Он также избегал фотографироваться, выполняя какие-либо упражнения, требующие большой физической нагрузки. И даже перед своим камердинером он появлялся, только будучи полностью одетым. Однажды, когда, к большому неудовольствию Гитлера Муссолини сфотографировался в купальном костюме, фюрер заявил, что сам он никогда не допустит подобного. Он, в самом деле, боялся, что «какой-нибудь ловкий мошенник приделает мою голову к телу в купальных трусах!»[49]. Он стеснялся раздеваться в присутствии врача и никогда бы не согласился на рентген своего чувствительного желудка. Он также отказывался завести массажиста, которого ему советовал глава СС Генрих Гиммлер. Он предпочитал всегда оставаться полностью одетым и даже в самую жаркую погоду носил длинное белое нижнее белье. Об этом стало известно теплым летним днем 20 июля 1944 г., когда в результате взрыва подложенной заговорщиками бомбы мундир на Гитлере превратился в клочья.
Черчилль же, наоборот, вообще не заботился о том, как он выглядит. Он почти никогда не боялся потерять достоинство, хотя всегда осознавал ту степень уважения, которое должно оказываться человеку его положения, или, как он это называл, «первому министру короля». Когда в 1944 г., находясь в Марокко, Черчилль заболел, двое слуг тащили его на пикник в Атласских горах, используя скатерть в качестве импровизированного гамака. То, что при подобном способе транспортировки невозможно сохранять достоинство, его мало заботило. За работой он часто бывал одет в домашний халат и тапочки. Порой он без всякого смущения раздевался или принимал ванну в присутствии своих коллег или подчиненных. Однажды он даже встретил потрясенного президента Рузвельта, который застал его выходящим из ванны, шуткой: «Премьер-министру Великобритании нечего скрывать от президента Соединенных Штатов». Черчилль также питал довольно странное пристрастие к канотье и форменной одежде. Он был единственным премьер-министром, включая даже самого герцога Веллингтона, постоянно носившим военную форму. На одной из фотографий, где он снят вместе с Рузвельтом, Черчилль облачен в форму почетного коммондора авиации, а на другой – в форму полковника 4-го/5-го батальона (Пяти портов) Королевского Суссекского полка. Хотя большинство людей сочтут подобный эксцентричный вкус в одежде чрезвычайно привлекательным, в данном случае Черчилль, по-видимому, хотел заставить Рузвельта почувствовать свое превосходство. В «Савроле» Черчилль продемонстрировал свою осведомленность о преимуществах, которые дает простота в одежде, пускай даже сам он не следовал своему совету. Он описывает появление главного героя на правительственном балу: «Он был облачен в строгий вечерний костюм без всяких украшений, орденов или звезд. Он казался мрачной фигурой среди ярких цветов и великолепных униформ. Но, напоминая железного герцога из Парижа, выглядел как всеобщий лидер, спокойный, уверенный и сдержанный»[50].
К тому времени, как Черчилль занял пост премьер-министра, он, безусловно, производил впечатление человека, мало заботящегося о своей манере одеваться. В 1940 г. он придумал, как он его называл, «костюм-сирену», походивший на комбинезон каменщика, но только сшитый из бархата и сверху донизу застегивающийся на молнию. Хотя подчиненные и посмеивались над его «детским комбинезоном», Черчилль надевал его даже на официальные мероприятия, посещая войска или принимая высокопоставленных иностранных гостей. Подобный стиль не нашел одобрения в Кремле, о чем Черчилль высказался следующим образом: «Им кажется, что в своем стремлении к демократии я зашел слишком далеко». Это подтверждает истину, которая уже была известна Гитлеру: одеваясь неформально, лидер становится более, а не менее заметным.
Нацисты, несомненно, обожали пышные наряды. Трудно представить себе нечто более грандиозное, нежели парадный мундир Генриха Гиммлера, пока не увидишь форму Германа Геринга. Он любил медали и даже придумал несколько новых, зная, что станет первым кандидатом на их получение.
Однако форму самого Адольфа Гитлера не украшали ни золотые галуны, ни эполеты, ни нагрудные знаки, ни орденские ленты или ордена, только Железный Крест простого, но смелого солдата Первой мировой войны, партийный знак НСДАП и какой-нибудь еще небольшой значок. Гитлер поощрял манеру других нацистских лидеров одеваться кричаще, тогда как сам намеренно предпочитал простой стиль. Это была часть его популистского имиджа «народного канцлера». Он как бы говорил людям, что в отличие от других лидеров обладает такой властью, что не нуждается в каких-то специальных знаках отличия, чтобы подчеркнуть это.
Когда в 1938 г. Гитлер отправился в Рим, чтобы встретиться с Муссолини, он распорядился, чтобы для всех сопровождающих его лиц была сшита особая форма. Поручение было дано Бенно фон Аренту, главному театральному художнику Третьего рейха и Рейхскомиссару по моде, которого Альберт Шпеер за талант, проявленный при создании медалей, прозвал «оловянных дел мастером». Арент был известен более всего как создатель декораций к операм и опереттам, и члены дипломатической делегации в результате оказались облаченными в сюртуки, щедро украшенные золотыми позументами. Только фюрер, как обычно, был одет в простое платье. Он говорил: «Мое окружение должно выглядеть роскошно. Тогда моя простота оказывает поразительный эффект».
Личное пространство
Целиком и полностью выстроенная харизма Гитлера отчасти являлась результатом тщательно выстроенных фотосессий, на которых он представал человеком, любящим простоту и естественность. А для этого необходимо было иметь идеально подобранное место вдали от города и возможность уединения. Лидерам нужно было время от времени демонстрировать физическую недоступность для того, чтобы подчеркнуть свою власть над событиями, и Гитлер прекрасно это понимал. Городок Берхтесгаден в Баварских Альпах был неразрывно связан с именем Адольфа Гитлера, чье поместье Бергхоф располагалось прямо в горах чуть выше местечка Оберзальцберг. Гитлер очень гордился своими давними связями с этим регионом, которые зародились, когда он перед Пивным путчем инкогнито приехал сюда навестить соратника по политической борьбе, активиста нацистского движения Дитриха Эккарта. Бывая здесь, он останавливался в нескольких гостиницах и, в конце концов, купил дом, ставший центром громадного комплекса, включавшего дома для некоторых высокопоставленных нацистов. Мартин Борман, Герман Геринг и Альберт Шпеер построили свои дома на склоне горы, главным образом, для того, чтобы обеспечить личный доступ к фюреру, что было крайне важно. В толще горы до сих пор сохранились построенные для них бетонные бункеры площадью около 3000 метров, хотя большая часть была взорвана американцами в 1945 г. с тем, чтобы не дать превратить это место в объект паломничества неонацистов. (Это было правильное решение; гостиница на вершине Гран-Сассо в регионе Абруццо в Италии, из которой Муссолини был освобожден в ходе смелой операции, осуществленной батальоном парашютистов, включает музей, хранящий ностальгические воспоминания о действиях десантных сил СС.)
«Да, меня многое связывает с Оберзальцбергом, – вспоминал Гитлер в кругу друзей в январе 1942 года. – Столько идей там родилось и было воплощено в жизнь. Я провел там лучшие часы своей жизни. Там задумывались и доводились до конца все мои великие проекты. Сколько прекрасных часов и чудесных друзей было у меня в те дни!» Если бы призрак Гитлера и бродил где-то, то не в безликом, приглаженном районе Вильгельмштрассе в Берлине, где располагался его бункер, а в Баварских Альпах.
Бергхоф не был архитектурным шедевром, как полагал Гитлер. Фюрер почему-то не любил лакированную мебель, предпочитая обычную сосновую. Биограф Норманн Стоун описывал его, как «здание, подходящее для какого-нибудь злодея из романа Яна Флеминга. Поместье было отделано огромными плитами красного мрамора; на стенах висели трофейные картины; на полу лежал гигантский, толстый ковер; в камине пылало гигантское пламя; громадные кресла располагались на большом расстоянии друг от друга, так, что гостям приходилось почти кричать, обмениваясь общими фразами в сгущающихся сумерках под аккомпанемент вылетающих из камина искр»[51]. В честь пятидесятилетия нацистская партия подарила Гитлеру строительное чудо «Орлиное гнездо», каменное сооружение, расположенное на высоте около 1830 м, на вершине горы, откуда он мог любоваться на весь регион, в том числе и на свой любимый Зальцберг.
Однако захватывающая панорама не приносила умиротворения его душе. Парадоксально, но эти прекрасные виды, казалось, наоборот, вдохновляли его на принятие самых крутых решений. Именно здесь, в Оберзальцберге, он замыслил захватить абсолютную власть в Германии, довел до конца свой позорный план по разделу Чехословакии и вторжению в Россию. Йозеф Геббельс, регулярно навещавший Гитлера, постоянно жаловался на страницах дневника на то, сколько времени тот проводит в Оберзальцберге, однако то, что «уединенность гор» подстегивала фюрера к еще более фанатичным действиям, вызывало у него одобрение. В конце марта 1933 г., находясь в Оберзальцберге, Гитлер принял решение о бойкотировании всех еврейских коммерсантов, юристов и врачей по всему Рейху. Потрясающие своей красотой виды явно действовали на Гитлера не так, как на других людей. Вместо того, чтобы смягчать и успокаивать, они, наоборот, ожесточали его сердце и наполняли его мечтами о расовом господстве. По легенде под одной из высочайших вершин горного хребта Берхтесгаден, Унтерсберг, спит вечным сном император Барбаросса, и потому то, что план вторжения в Россию получил название «Операция Барбаросса», не было случайным совпадением.
Летом 1933 г. Оберзальцберг стал местом паломничества для многих немцев. Как писал Йан Кершоу: «Желающих хоть одним глазком взглянуть на рейхсканцлера скопилось столько, что Гиммлер, как командующий политической полиции, вынужден был ввести в регионе Берхтесгаден особые правила дорожного движения и запретить охотникам следить «за каждым движением народного канцлера» использовать для этого бинокли. В конце концов, дело дошло до того, что, когда днем Гитлер выходил на прогулку, вокруг поместья приходилось выставлять оцепление, дабы оградить фюрера от навязчивого любопытства зевак.
Так возникла традиция ежедневного торжественного марша, когда «до двух тысяч человек всех возрастов со всех концов Германии чувство глубокого поклонения заставляло добираться по крутым горным тропам до Оберзальцберга, зачастую часами томиться в ожидании, и затем, по сигналу одного из адъютантов, молчаливой колонной следовать за Гитлером». По мнению одного из наиболее приближенных к нему адъютантов, Фрица Видемана, подобное неумеренное преклонение было сродни обожествлению и вне всяких сомнений еще больше убеждало Гитлера в том, что он обладает почти сверхчеловеческими способностями.
Кроме того, именно там, среди Баварских Альп, создавались образы, использовавшиеся затем в пропагандистских целях. Сохранилось множество фотографий того периода: фюрер в традиционном баварском костюме – ледерхозен – стоит, прислонившись к дереву; фюрер с улыбающимися, восторженными белокурыми детьми; фюрер гладит свою немецкую овчарку Блонди; фюрер изучает архитектурные чертежи городов, которые он намеревался построить; счастливый, беззаботный фюрер пьет чай с Евой Браун; фюрер в образе отца арийского народа; фюрер в плаще принимает в Бергофе таких высокопоставленных гостей, как Дэвид Ллойд Джордж и герцог Виндзорский; государственный деятель – за работой, подбадривающий стариков, гуляющий по заснеженным склонам.
Иметь место вдали от города, где он мог бы размышлять, писать и отдыхать, было немаловажным также и для Черчилля. Поместье Чартвелл, в графстве Кент, было куплено им в сентябре 1922 г. всего за 5000 фунтов. Столь низкая стоимость объяснялась обветшалостью здания и тем, что оно выставлялось на аукцион за 6500 фунтов, но ни одной заявки так и не поступило. Черчилль смог позволить себе это приобретение только благодаря наследству, оставленному дальним родственником, лордом Гербертом Вейн-Темпестом, погибшим при крушении поезда в Уэльсе как раз в то время, когда Черчилль был назначен министром по делам колоний.
Сверх того в течение последующих полутора лет Черчилль потратил почти двадцать тысяч фунтов на восстановление дома, который еще многие годы требовал постоянных денежных вложений, так что Клементина постоянно жаловалась на то, что, в конце концов, он их разорит. И, тем не менее, это было как раз то убежище, какое было нужно человеку, периодически страдавшему от приступов уныния и тоски, – только открывающиеся оттуда великолепные виды на кентский Уилд способны были вновь поднять настроение.
Если Оберзальцберг по духу был самым вагнеровским и тевтонским уголком в Центральной Европе, то графство Кент было самым английским из английских графств. Так же как географическое положение и внешний вид Бергхофа располагали Гитлера к мечтам о завоеваниях, так и кентский Уилд укреплял Черчилля в решимости противостоять им.
Архитектура
Гитлер был одержим архитектурными проектами, призванными подчеркнуть недавно обретенное величие Германии и его самого. Он, сам того не подозревая, полностью разделял проницательное замечание Черчилля о том, что: «Сначала мы формируем здания, а потом они формируют нас». Градостроительные планы Гитлера в отношении Берлина отражали его манию величия. Пока Геббельс организовывал масштабные шествия в честь псевдорелигиозного культа личности фюрера, Шпеер получил от Гитлера приказ возвести новое здание рейхсканцелярии, которое должно было одновременно поражать и подавлять посетителей, всего в нескольких метрах от Потсдамской площади. Сегодня от здания не осталось и следа; на его месте сейчас располагается жилой комплекс и – что символично – детский сад. На планах видно, что новая канцелярия Гитлера в двадцать раз превосходила по размерам старую. Дата строительства новой рейхсканцелярии – 1938 год – чрезвычайно важна, поскольку именно в этот год Гитлер объявил о присоединении к Германии Австрии – в марте, и Судетской области – в октябре, добившись, таким образом, достижения двух важнейших внешнеполитических целей, не прибегая при этом к войне.
Строя грандиозные планы по расширению территории на Восток в целях создания
Кабинет Гитлера представлял собой громадное помещение площадью 360 квадратных метров, украшенное массивными люстрами и колоссальных размеров ковром пастельных тонов. На передних панелях гигантского рабочего стола фюрера помещались фризы с изображением голов трех мифических существ, одной из которых была голова Медузы с извивающимися вокруг нее змеями. В античной мифологии любой, кто видел Медузу, немедленно попадал под действие ее чар и обращался в камень. Гитлер редко работал в этом кабинете; он служил единственно для приема посетителей и призван был повергать их в трепет перед харизмой фюрера и могуществом Германии.
А теперь давайте сравним все это с резиденцией премьер-министра на Даунинг-стрит, 10, обычным домом ленточной застройки в районе Уайтхолла, который нисколько не выделяется ни своими размерами, ни стилем, по крайней мере, снаружи. Рой Дженкинс описывал его, как «один из самых ветхих домов в Лондоне, построенных в начале восемнадцатого века, – период, славящийся сооружением непрочных построек». Резиденция премьер-министра слегка напоминает ТАРДИС Доктора Кто, внутри нее гораздо больше места, чем может показаться снаружи, поскольку она занимает также прилегающие дома и благодаря системе переходов, невидимых снаружи, соединяется с другими частями Уайтхолла. Трудно представить себе что-то более непохожее на роскошное, но непрактичное здание рейхсканцелярии. Тем не менее, почти вся рабочая зона на Даунинг-стрит могла бы целиком поместиться в кабинете Гитлера.
Неудивительно, что у британского премьер-министра практически нет шансов соперничать с Гитлером в том, что касается харизмы. До войны английские политические лидеры передвигались по улицам без сопровождения телохранителей, политических советников и помощников, как это принято сегодня, и эта доступность также мешала им в приобретении харизмы. Даже во время войны Черчилль часто отправлялся в парламент пешком по Даунинг-стрит. Сегодня, даже в мирное время, премьер-министры предпочитают преодолевать расстояние в триста метров на машине, изъявляя желание пройтись пешком, только когда – как во время похорон королевы-матери в 2002 г. – появляется надежда, что это принесет им политический капитал.
Символы, эмблемы и знаки
Гитлер и лидеры нацистской партии использовали символику и отличительные знаки в военной форме, высоких сапогах, свастике, нарукавных повязках, флагах, гимнах и салютах, которые создавали общий стиль для партии и ее сторонников. Даже самый узнаваемый элемент внешнего облика Гитлера, его абсурдно маленькие усики щеточкой, прошли несколько стадий развития, несколько раз меняя свою форму. Черчилль тоже понимал, что политику необходимо иметь свой фирменный знак. В эссе, посвященном атрибутам политических деятелей – воротничкам Гладстона, трубке Болдуина и тому подобному, он, не вполне искренне, написал: «Ко мне все это не относится». Он что, действительно полагал, будто обычные люди носят такие фетровые шляпы с высоко загнутыми полями, бабочки в горошек, воротники-стойки со скошенными углами и курят сигары такого размера? Летом 1941 г. он стал поднимать в знак победы два пальца, и в его гардеробе имелись буквально десятки шляп: военные и морские шлемы, тропические шлемы, австралийская широкополая шляпа, русские папахи, хомбурги, панамы, цилиндры, один из которых недавно был продан на аукционе за 10 000 фунтов, ковбойские шляпы, даже головной убор индейского вождя. Он редко курил сигары, но на светских мероприятиях непременно появлялся с зажженной «Ромео и Джульеттой», наставляя сопровождавших его членов парламента из числа тори: «Никогда не забывайте о своем фирменном знаке!»[52]
Гитлер, наоборот, был фанатичным борцом с курением, которое он рассматривал как «месть краснокожих белому человеку за «огненную воду»». Фюреру удалось найти расовую составляющую даже в курении. Между 1933 и 1945 гг. нацисты развернули самую мощную антитабачную кампанию в мире, включавшую запрет на курение в общественных местах, ограничения на свободную продажу женщинам табачных изделий. Эта кампания дала толчок к созданию лучшей на тот момент эпидемиологии курения, впервые связав употребление табака с возникновением рака легких. Опасения, что табакокурение может пагубно сказаться на здоровье арийской расы, привели к тому, что немецкие врачи – половина из которых к началу войны являлись членами нацистской партии – возглавили кампанию по борьбе с курением. В рекламе Гитлер, Муссолини и Франко всегда подчеркнуто изображались некурящими, тогда как Сталин и Рузвельт дымили сигаретами, а Черчилль редко появлялся без сигары[53].
Несмотря на все эти меры, потребление сигарет в Германии в первые годы нахождения нацистов у власти возросло: если в 1932 г. на душу населения приходилось 570 сигарет в год, то в 1939 г. этот показатель равнялся уже 900. Во Франции за тот же период он с того же уровня поднялся только до 630. Активисты антитабачного движения в Германии жаловались фюреру на «американскую» рекламу, с которой им приходится тягаться, но тот не захотел предпринимать какие-либо действия в отношении табачных компаний, так как они с большим энтузиазмом одними из первых выступили в поддержку его режима и даже выпустили особую марку сигарет
Несмотря на то что в военно-воздушных силах и в почтовом ведомстве, а также на многих промышленных предприятиях, правительственных и партийных учреждениях, домах отдыха и госпиталях был введен запрет на курение – а Гиммлер запретил курить на службе всем офицерам СС, – потребление сигарет, тем не менее, продолжало расти.
Хотя в некоторых бомбоубежищах были оборудованы специальные комнаты, к 1941 г. курить в них, как правило, было запрещено, так же как и в автобусах и поездах в шестидесяти крупных городах Германии. Увеличив в ноябре того же года налог на табак до максимального уровня, нацисты объявили о «начале конца» курения во всем Рейхе. В результате, хотя процент курящих среди солдат был как никогда высоким (около 87,3), количество выкуриваемых ими сигарет снизилось на 23,4 %. В 1940–1941 гг. немцы выкурили рекордное – 75 миллиардов – число сигарет: этого достаточно, чтобы сложить цилиндрический блок высотой более ста метров и основанием около 300 квадратных метров.
Управление людьми
Кто, по-вашему, больше преуспел в искусстве управлять людьми – Гитлер или Черчилль? Хотя Гитлер держался особняком и по-настоящему любил только самого себя, он заботился о своих служащих, которые, в свою очередь, поголовно им восхищались. Когда они болели, он навещал их в больнице. Ему нравилось дарить им подарки на день рождения и на Рождество, он даже сам лично их выбирал. Некоторые, например его камердинер, видели в нем своего второго отца.
До самой своей смерти в 2000 г. в возрасте 83 лет любимая секретарша Гитлера Герда Кристиан хранила теплые воспоминания о человеке, которого она неизменно – даже после 1945 г. – называла «шеф». Она была с ним в бункере до самого последнего момента и впоследствии никогда не сказала ни одного дурного слова о своем «добром и справедливом» начальнике. Не бывает лидеров, ужасных настолько, чтобы у них не нашлось защитников. Едва ли среди жителей Москвы XVI в. удалось бы найти тех, кто с ностальгией вспоминал правление Ивана Васильевича. Он был жестоким царем, признавались бы они за чаркой водки, но справедливым, и его деяния нужно рассматривать в соответствующем историческом контексте. Прозвище «Грозный» являлось скорее уважительным проявлением народной привязанности, нежели выражением критики.
У Чингисхана, по всей вероятности, были сторонники, которые спустя годы утверждали, что он стал жертвой дурной славы, возможно, не знал о том, что творилось от его имени, был неправильно понят и, во всяком случае, он, по крайней мере, заставил яков двигаться по расписанию. С Владом Цепешем, вспоминали сентиментальные трансивальнцы, всегда знаешь, где находишься.
Эрик Хобсбаум, которого обычно называют величайшим из ныне живущих историков – хотя бог знает, почему, ведь его современники, такие, как, Роберт Блейк, Аса Бриггс, Алан Буллок, Антония Фрейзер, Пол Джонсон и Хью Томас, все еще с нами – не устает подчеркивать, как Иосиф Сталин модернизировал Советский Союз, и потому не мог быть таким уж плохим. У Ким Ир Сена, Фиделя Кастро, даже у Пол Пота есть свои защитники на Западе. Существует хорошо известный феномен, когда представители интеллигенции и писатели, при каждом удобном случае заявляющие о своей объективности и атеизме, часто первыми начинают поклоняться откровенной силе, и складывается впечатление, что чем ужаснее она себя ведет, тем неистовее поклонение.
Невиданное преклонение, продемонстрированное англичанами в отношении Наполеона, даже в ту пору, когда тот в 1804 г. стоял во главе своей Великой армии под Булонью, являет собой образец этого пагубного феномена. В своей книге «Наполеон и английский романтизм» историк Саймон Бейнбридж ведет хронику того, что он называет «одержимостью» – чувство, которое Байрон, Хэзлитт, Водсворт, Кольридж и Саути испытывали к выскочке-корсиканцу. В политике виги также оказались на грани предательства из-за искреннего восхищения врагом государства. Учась на последнем курсе в Кембридже, Уильям Лэм – впоследствии лорд Мельбурн – сочинил на латыни оду Бонапарту, а в его письмах к матери выражается радость от побед французской армии и сожаление об успехах союзников. Он вместе с Чарльзом Джеймсом Фоксом восхищался «энергией» Наполеона почти в той же степени, в какой английские писатели и аристократы восхищались «энергией» нацистской Германии в 1930-х гг. Историк Артур Брайант дошел до того, что в июне 1939 г., всего за три месяца до начала войны, назвал Гитлера «ожившим Неизвестным Солдатом», причем в отличие от Герды Кристиан он не мог похвастаться личным знакомством с фюрером.
То, что представители интеллигенции попадали в двадцатом веке под зловещее обаяние тиранов, когда поистине блестящие умы, к примеру, Жан-Поль Сартр и Э.Х. Карр загорались платонической любовью к Сталину, как политику, имело самые ужасные последствия для их соотечественников. Критика стихала, потенциальная оппозиция оказывалась загнанной в угол. То, что еще может быть простительно юной секретарше, почти не видевшей жизни за пределами берлинского бункера, недопустимо для таких прожженных писак, как Уолтер Дюранти, работавший в 1930-х гг. корреспондентом «New-York Times» в Москве, который был непосредственным свидетелем того, как Сталиным умышленно создавались предпосылки для начала голода на Украине, и продолжал с одобрением отзываться о режиме большевиков. Другой американский журналист, Линкольн Стеффенс, как известно, пошел еще дальше и по возвращении из России с энтузиазмом заявил: «Я видел будущее, и оно работает». Это актуально даже сейчас, когда марксизм-ленинизм отправлен на свалку истории – не считая, конечно, Китая, указывающего на наготу короля. Конечно, должным образом направленный, этот импульс может быть даже полезен для дела демократии. Даже когда члены палаты представителей США голосовали за объявление войны Японии после внезапного нападения на Перл-Харбор, один человек – миссис Дженетт Рэнкин из Монтаны – проголосовал против. Она одна выступила против 388, ее решение было опрометчивым и ошибочным, но она не побоялась обозначить свою смелую пацифистскую позицию. Только диктаторские режимы требуют абсолютного единогласия, и результаты выборов, как это случилось в 1985 г. в Северной Корее, где Великий Вождь якобы набрал сто процентов голосов избирателей, чаще говорят скорее об их слабости, нежели о силе.
Что же касается фрау Кристиан, то судьба, в конце концов, над ней посмеялась. «Я не могу пожаловаться на время, проведенное с фюрером, – делилась она с друзьями. – Нам даже разрешалось курить, хотя в Германии в то время курение среди женщин не одобрялось». Поскольку она умерла после долгой и мучительной борьбы с раком легких, можно сказать, что, в конце концов, ее шеф убил и ее тоже.
В отличие от Гитлера, Черчилль со своими подчиненными особенно не церемонился. Ему крайне редко удавалось демонстрировать качество, описанное им в «Савроле» как «величие манер, которыми обладали немногие выдающиеся люди». Как руководитель он иногда бывал груб и язвителен. Секретари с трудом разбирали, по их выражению, «нечленораздельное мычание или отдельные слова, брошенные мимоходом, без всяких пояснений», кроме того, к тем, кто оказывался не в состоянии уловить его мысль, Черчилль часто бывал до обидного резок. «Где, черт возьми, вы учились? – рычал он. – Вы, что, книг не читаете?». Если бы подобное случилось сегодня, Черчиллю было бы не избежать разбирательства в суде по трудовым спорам. Характер у него был ужасный, однако «величие манер», как правило, сглаживало ситуацию. К чести Черчилля нужно сказать, что с коллегами и начальством он был так же несносен, как и с подчиненными.
Известно, что когда в 1920-х гг. у Черчилля, который тогда занимал кресло канцлера казначейства, возникли разногласия с тогдашним министром здравоохранения Невиллом Чемберленом, он в попытке привлечь на свою сторону премьер-министра Стэнли Болдуина расхаживал «по кабинету, крича и грозя пальцем» и разразился «грандиозной тирадой». Чемберлен полагал поведение Черчилля «ребяческим и недостойным» и писал Болдуину: «Ни за какие райские наслаждения я не согласился бы с ним работать! Взрывной! Слово неподходящее, но зато точно отражает его темперамент!»
Летом 1940 г., неся на себе тяжелейшее бремя руководства страной в трудный для нее час, Черчилль получил письмо от своей жены, в котором говорилось: «Существует опасность, что твои коллеги и подчиненные будут относиться к тебе с антипатией из-за твоей грубой, саркастичной и надменной манеры общаться», и добавлялось: «Должна признаться, я замечаю, как твой характер портится… и с тобой уже не так приятно общаться, как раньше». Черчилль принял это к сведению и попытался измениться, но, как говорил премьер-министр Австралии Пол Китинг: «От лидера не требуется быть милым. От него требуется быть правым и быть сильным»[54].
Черчилль даже публично признал свою грубость, выступая с речью в Палате общин в июне 1941 г., в которой сказал:
Думаю, что ни одно из пренебрежительных или саркастических выражений, которые мне приходилось слышать от наших критиков, не может сравниться с теми, что я использовал не только в разговоре, но и в письменной форме. Если честно, я удивляюсь, что многие из моих коллег все еще разговаривают со мной.
Следуя совету
Сам факт, что Клементина Черчилль могла написать мужу столь откровенное письмо, говорит о крепком, основанном на любви браке, в котором между супругами существуют честные и прямые отношения. 16 апреля 1908 г. Черчилль, который тогда только ухаживал за Клементиной Хозьер, написал ей в письме: «Как отрадно и приятно мне было встретить девушку, обладающую таким умом и таким запасом великодушия». 18 апреля 1964 г., спустя пятьдесят шесть лет, две мировые войны и два срока на посту премьер-министра, обменявшись с мужем несколькими сотнями писем и телеграмм, Клементина Черчилль писала ему, чтобы сообщить, что в связи с окончанием парламентской карьеры ему хотели бы нанести визит три партийных лидера. То, что их связывает настоящая любовь, было видно с самого начала; когда она была вдали от него, он писал: «пустое гнездо [кровать] так тоскливо». Абсолютно ошибочно утверждать, как это сделал голливудский актер Кевин Костнер в мае 2001 г. – не представив никаких доказательств, – что Черчилль был неверен Клементине. Предположение, что у Клементины мог быть, по выражению Мэри Сомс, «классический курортный роман» с продавцом картин Теренсом Филиппом, является предметом споров между историками. Под солнечными часами в Аллее золотых роз в Чартвелле был похоронен голубь – память о мимолетном увлечении Клементины, которого ей преподнес Филипп, сопроводив подарок отрывком из стихотворения Уйэна Керра:
Если предположить, что «рассудительным человеком», о котором идет речь в стихотворении, был Черчилль, то отрывок становится еще более интригующим.
Несмотря на этот романтический эпизод, Клементина Черчилль была женщиной суровой. Она не проводила много времени с самыми интересными из друзей мужа – лордом Бивербруком, Бренданом Брэкеном и лордом Биркехедом, но обладала способностью одним лишь пристальным взглядом заставить замолчать таких людей, как генерал де Голль и Монтгомери, совсем как тетя Агата из романов Вудхауза о Дживсе и Вустере. Кто-то с более слабым характером, вероятно, не смог бы так долго прожить в браке с таким беспокойным и требовательным человеком, каким был Уинстон Черчилль. Самые нелицеприятные слова всегда произносились ею только в его защиту. В 1953 г. на обеде у французского посла она случайно услышала высказывание бывшего министра иностранных дел лорда Галифакса о том, что ее муж стал помехой для партии тори, и резко возразила: «Если бы страна полагалась на вас, мы могли и не выиграть войну». Искренние и равные отношения Клементины и Черчилля не похожи на отношения Евы Браун и Гитлера – даже проведя рядом с ним несколько лет, она продолжала называть его «mein Führer», и невозможно представить, чтобы она, отозвав его в сторону, пыталась как-то убедить быть помягче с подчиненными, даже если бы он ее об этом попросил.
Высказывается предположение, что причиной того, что отношения Гитлера с Евой Браун закончились браком, только когда ему исполнилось пятьдесят шесть лет и до смерти оставались считанные часы, был его гомосексуализм. В основанной на результатах глубоких исследований и прекрасно аргументированной, но совершенно неубедительной книге профессора Бременского университета Лотара Махтана «Скрытый Гитлер», опубликованной в 2001 г., фюрер предстает таким же гомосексуалистом, как в фильме Мела Брукса «Продюсеры». Махтан не только заявлял, что до 1933 г. Гитлер имел беспорядочные гомосексуальные связи, а затем беспощадно подавлял в себе эти наклонности, но даже утверждал, что «Ночь длинных ножей» в июле 1934 г. была организована им именно с целью скрыть этот постыдный секрет.
К сожалению, как почти всегда бывает с теориями такого рода, доказательства в лучшем случае представляются сомнительными и поверхностными, а в худшем попросту являются инсинуациями. Хотя были опубликованы десятки автобиографических сочинений, озаглавленных «Я был шофером Гитлера», «Я был врачом Гитлера» и «Я был слугой Гитлера», никто не решился на создание заведомого сенсационного бестселлера под названием «Я был любовником Гитлера». Профессор Махтан объясняет это тем, что среди 150 человек, убитых в «Ночь длинных ножей», было много фашистов и тех, кто знал о наклонностях Гитлера, и что это массовое «уничтожение свидетелей и свидетельств» было почти тотальным.
Однако теория профессора Махтана вызывает целый ряд сомнений. Йозеф Геббельс известен своим брезгливым отношением к гомосексуалистам: согласился бы он служить под началом и, в конце концов, убить себя, жену и шестерых детей ради человека, которого он подозревал в этом грехе? Генералов, заподозренных в гомосексуализме, ждал крах карьеры, нетрадиционная сексуальная ориентация считалась преступлением, наказанием за которое была отправка в концлагерь. Хотя в защиту своей теории профессор Махтан повторяет многое из антигитлеровской пропаганды 1920-х – начала 1930-х гг., она чрезвычайно сомнительна по своей сути, поскольку заимствована у самых ярых политических противников Гитлера.
После посмертного «разоблачения» историками и теледокументалистами лордов Баден-Пауэлла, Китченера и Монтгомери вопрос о человеке, чей брак был по сути вынужденным, становился неизбежным.
Но не только репутация фюрера была запятнана. По словам бывшего товарища Гитлера по окопам, солдаты мазали его пенис ваксой, когда он спал, что, по утверждению профессора Махтана, было «обычным делом» в немецкой армии.
Человеком, рассказывавшим эту и другие подобные истории о Гитлере, был Ганс Менд по прозвищу «Призрачный Всадник». Хотя во время войны Менд действительно служил в одной части с Гитлером, сам он был педофилом, подвергавшимся тюремному заключению за преступления сексуального характера и предъявлявшим к Гитлеру денежные претензии. В конце концов он сгинул в Дахау, и это считается свидетельством того, что Гитлер заставил-таки его замолчать, но его смерть вполне могла стать результатом и других его поступков. Как бы то ни было, Гитлер позволил Менду прожить еще несколько лет после того, как руководители «коричневорубашечников» погибли от его рук, что было странным упущением с его стороны, если он действительно хотел заставить замолчать тех, кто знал о его тайнах в прошлом.
Далеко не новое обвинение в гомосексуализме до 1933 г. регулярно предъявлялось Гитлеру со страниц немецких социал-демократических и коммунистических газет. Вряд ли эта тема была такой уж запретной, как ее пытался представить профессор Махтан, поскольку во многих из десяти тысяч публикаций, посвященных Гитлеру, затрагивалась эта возможная сторона его личности, и в частности его взаимоотношения с Рудольфом Гессом и Альбертом Шпеером. Если верить профессору Махтану, Гитлер был ненасытным, неразборчивым в связях гомосексуалистом, объектом страсти которого становились шоферы, товарищи по оружию, венские мужчины-проститутки и случайные партнеры, но почему-то он говорит: «нам не следует заходить слишком далеко в наших предположениях о том, носили ли гомосексуальный характер отношения между Гитлером и Шпеером, и в какой степени». Профессор Махтан даже пытается убедить нас в том, что Гитлер женился на «пацанке» Еве Браун – которая предпочла умереть вместе с ним, несмотря на тот факт, что ей, вероятнее всего, было известно, что для него она была всего лишь «прикрытие» – для того, чтобы отвлечь историков будущего от его гомосексуального прошлого. Профессор Норман Стоун в 1980 г. более глубоко подошел к изучению вопроса о сексуальности Гитлера, в процессе работы над биографией «Гитлер», и предложил гораздо более правдоподобную теорию, нежели история об активном гомосексуалисте, который, став канцлером Германии, внезапно изменился. Стоун утверждал, что Гитлер был «полубесполым», и что уровень тестостерона у него в крови составлял только половину нормы: «Никто не знал, что происходит у Гитлера в голове, а он никогда ничего не показывал». Более того, в 35 лет он, возможно, был еще девственником.
Стоун полагал, что единственной настоящей любовью Гитлера была архитектура, что рождает еще один парадокс, учитывая, сколько прекрасных зданий было разрушено по его воле. Он не нуждался, или почти не нуждался, в мужчинах или женщинах, как в сексуальных объектах, поскольку сексуальный акт опускал его до их примитивного уровня. Он был близок с Гессом, который не был гомосексуалистом, и с Рёмом, который им являлся, и говорил им обоим «du» («ты»), но это, несомненно, не является свидетельством того, что он когда-либо занимался содомией с кем-то из них или имел такое намерение.
Эрнст «Путци» Ханфштенгль, как все, кто знал Гитлера в дни становления нацистской партии, считал его «зажатым, мастурбирующим типом», по крайней мере, до тех пор, пока преувеличивать сексуальные проблемы бывшего шефа перед американскими секретными службами было в его интересах. Поскольку Гитлер, по всей видимости, имел связь с собственной племянницей Гели Раубаль, что, возможно, привело ее к самоубийству в 1931 г., он был в лучшем случае бисексуален. «Он был очень одиноким человеком, но был готов довольствоваться долгим романом с властью» – таков был вердикт профессора Стоуна, и он звучит куда более убедительно, чем теория профессора Махтана.
Даже если Гитлер и был гомосексуалистом, это никак не объясняет его действий как политика. Если отставить в сторону тщательнейшим образом выстроенную харизму, открывается вполне заурядная личность Гитлера. Как осторожно заметил профессор кафедры современной истории Кембриджского университета Ричард Эванс: «Единственное, что было в Гитлере выдающегося, так это демагогический ораторский талант, который он чуть ли не случайно обнаружил в себе после Первой мировой войны. Что же касается остального, то в частной жизни он кажется обычным человеком, неоригинальным в своих идеях и фанатичным, но не более других ультраправых идеологов Веймарской республики, в интуитивной, но, в конечном счете, политически мотивированной ненависти к евреям»[56]. Черчилль же, напротив, был выдающейся личностью практически во всех отношениях.
Делегирование против вмешательства
Черчилль был известен своей склонностью к мелочной опеке и вмешательству в дела других людей. Сегодня бы его назвали «микроменеджером». Личный секретарь, работавший у Черчилля, когда тот занимал пост в казначействе, Перси Джеймс Григг, вспоминал: «Протокол одного утреннего совещания запросто мог охватывать совершенно разные области – от разработки проекта важного официального документа или идей для будущего бюджета и до некоторых желаемых улучшений в процессе делопроизводства или неуместности снабжения Управлением общественных работ британского правительства чехословацкими спичками».
Каждое утро, даже не встав с постели, Черчилль раздавал бесконечные инструкции и осведомлялся обо всем, что приходило в его изобретательный и пытливый ум. Например, в 1920-х гг., будучи канцлером казначейства, однажды перед обедом он попросил своего финансового секретаря изучить вопрос о приостановке повышения зарплат учителям; поинтересовался у члена кабинета министров, действительно ли есть необходимость увеличить количество подводных лодок, базирующихся в Гонконге; и послал запрос в Министерство иностранных дел о стоимости дипломатических телеграмм, поступающих к ним из Персии. Такой сверхконтроль над деталями вызывал недовольство и раздражение среди давнишних служащих казначейства, не одобрявших попытки Черчилля вмешиваться в вопросы, которые, по их мнению, прекрасно разрешались на соответствующих нижестоящих уровнях.
На посту канцлера Черчилль также пытался руководить «British Gazette», официальным печатным органом британского правительства, во время Всеобщей стачки 1926 г., и в результате дело дошло до того, что редактор отчаянно пытался не пускать его в здание, где печаталась газета. В первую ночь он пожаловался премьер-министру Стенли Болдуину на то, что Черчилль пытался «заставить персонал делать то, что не входит в круг их служебных обязанностей» и «ужасно с ними разговаривал». Пять дней спустя редактор снова пожаловался: «Он является в то время, когда работы больше всего, и настаивает на замене точек и запятых до тех пор, пока не доводит людей до бешенства!» Хуже того, Черчилль, по-видимому, упорно пытался показать работникам типографии, как надо работать на их же собственных станках.
Гитлер подходил к работе в правительстве совершенно в ином ключе. Он терпеть не мог проводить заседания и читать отчеты и с большой неохотой вел какие-либо записи. «Одна гениальная идея, – говорил он, – стоит больше, чем целая жизнь добросовестной конторской работы». Черчилль, напротив, был крайне трудолюбивым работником, который, по его собственным словам, «обнаружил, что я могу добавить к моему рабочему дню пару часов, если прилягу на часок после обеда». Такой режим, эффективность которого автор может засвидетельствовать, во время войны позволял Черчиллю доводить своих сотрудников до изнеможения, поскольку давал ему возможность оставаться на ногах примерно до двух часов ночи, что несчастные, не имевшие возможности вздремнуть днем, находили очень утомительным.
Гитлер, наоборот, был довольно ленивым. В то время как Черчилль постоянно занимался решением сложных экономических вопросов, хотя и не всегда успешно, Гитлера они почти не занимали. «У меня талант упрощать проблемы и сводить их к простейшей формуле», – заявлял он в 1932 г. Он знал, чего хочет: покончить с безработицей и провести массовое перевооружение. Поэтому он назначил ведущего немецкого экономиста Ялмара Шахта министром экономики и главным уполномоченным по военной экономике, а затем дал ему возможность самому принимать решения. «Инфляция есть результат отсутствия дисциплины, – говорил Гитлер Шахту, – отсутствия дисциплины у покупателей и отсутствия дисциплины у продавцов… Я прослежу за тем, чтобы цены сохраняли стабильность. Для этого у меня есть мои «коричневорубашечники»[57]. Его взгляды на экономику придают фразе «командная экономика» даже еще более зловещее значение.
Шахт действительно сумел добиться поразительного экономического роста, но какой ценой! Дефицитное финансирование гитлеровской программы перевооружения привело к тому, что через три года быстрого экономического роста, к середине 1930-х гг., продовольственные магазины в Германии начали ощущать нехватку товаров. Министр сельского хозяйства Рихард Дарре забеспокоился. Он забрасывал канцелярию Гитлера докладными записками и целых два года пытался добиться аудиенции фюрера, но безрезультатно. Гитлера не интересовали, как он считал, пустяковые экономические проблемы, решение которых следовало оставить специалистам.
Гитлер вмешался, только когда стало ясно, что его планы по наращиванию вооруженных сил под угрозой. Шахт предупреждал, что Германии грозит финансовый крах, если расходы на перевооружение не будут сокращены, но Геринг лучше него знал, что хочет слышать Гитлер, и хвастался: «Я ничего не понимаю в экономике, но я обладаю неудержимой волей». Если Шахт пытался ограничить программу по перевооружению, то Геринг видел возможность угодить своему боссу и укрепить свою власть. Он обещал осуществить т. н. четырехлетний план, который обеспечит страну как продовольствием, так и оружием. Так что Гитлер назначил его уполномоченным по четырехлетнему плану, и за какие-то несколько месяцев Геринг привлек к работе множество экспертов по различным экономическим вопросам, каждый из которых соперничал со своими коллегами из Министерства экономики Шахта.
В мае 1937 г. Шахт пожаловался Гитлеру на интриги Геринга, но фюрер отмахнулся от него. Он не желал больше заниматься этим вопросом и велел Шахту разбираться с Герингом самостоятельно. Спустя несколько месяцев Шахт понял, что ему ничего не остается, как подать в отставку. Это был типичный пример того, как Гитлер руководил нацистским государством. Его не интересовали стратегические или административные детали. Вместо этого он обозначал общие цели и задачи, а затем предоставлял своим подчиненным самим справляться с их выполнением.
Для подчиненных лучшим способом взаимодействия с Гитлером было придерживаться тактики генерал-полковника Вальтера Моделя, который избегал обращаться к фюреру с просьбами, всегда выступал с убедительными предложениями, свидетельствовавшими о его энергичности, периодически игнорировал приказы, выполнение которых считал невозможным, и часто ставил Гитлера перед свершившимся фактом, докладывая о том, что уже было сделано. Это часто срабатывало, особенно если Моделю удавалось убедить фюрера, что он сам является автором той или иной стратегии, и в этом случае поддержка ему была обеспечена. Модель не отличался хорошими манерами, но был абсолютно предан. Прозванный «львом обороны» и «пожарным фюрера» за то, что Гитлер постоянно перебрасывал его с одного фронта на другой в попытках сдержать наступление Красной Армии в 1944–1945 гг., Модель, в конце концов, застрелился 20 апреля 1945 г.
Гитлер даже поощрял конкуренцию между различными частями государственного аппарата, поддерживая своего рода неодарвинистское соперничество между министрами и приспешниками. Придерживаясь абсолютно противоположных «командному методу» способов управления, Гитлер никогда не обращал внимания, если кто-то из членов правительства вдруг становился другим поперек горла. Так, министра иностранных дел Иоахима фон Риббентропа терпеть не мог министр пропаганды Йозеф Геббельс, которого в свою очередь не выносил партийный босс Мартин Борман, которого ненавидел шеф СС Генрих Гиммлер, которого боялся министр вооружений и боеприпасов и личный архитектор Гитлера Альберт Шпеер, которого не любил командующий Люфтваффе Герман Геринг, которого в свою очередь ненавидел Риббентроп. Поддерживал же огонь под этим бурлящим котлом вражды и ненависти сам фюрер, которому все они, в конечном счете, подчинялись. Ситуация явно была абсурдной, но она устраивала Гитлера, поскольку отвечала его дарвинистским взглядам и укрепляла личную власть, ставя его в положение верховного арбитра между всеми соперничающими группировками.
Иллюстрацией избранного Гитлером метода руководства могут служить воспоминания Шпеера о том, что
одним из видов удовольствия было для него выслушивание пересказов, с массой подробностей, послом Хевелем, представителем Риббентропа при Гитлере, разговоров по телефону с министром иностранных дел. Гитлер давал ему советы, каким образом он может смутить или привести в смятение своего шефа. Бывало, что Гитлер вплотную подходил к Хевелю, беседовавшему с Риббентропом, и тот, прикрыв микрофон рукой, повторял слова министра, а Гитлер нашептывал ответы. Чаще всего это были саркастические реплики, которые не могли не усиливать озабоченность и без того подозрительного министра, что во внешнеполитических вопросах Гитлер может оказаться под влиянием не тех кругов и тем самым поставить под вопрос его компетентность как министра[58].
Управлять правительством подобным образом было неприемлемо.
После начала войны в 1939 г. Черчилль получил пост первого лорда Адмиралтейства, возглавив весь театр военно-морских действий. Сразу же стало очевидно, что пребывание в политической опале не уменьшило склонности Черчилля к микроменеджменту. Из своего офиса в здании Старого Адмиралтейства – который сегодня называют «Кабинетом Черчилля» – он забрасывал подчиненных и коллег записками, касавшимися буквально всех аспектов ведущейся войны. Один морской офицер писал в своем дневнике: «Уинстон Черчилль проявляет огромную личную заинтересованность и стремится вникнуть в морское дело. Он удивительный человек и проявляет поразительное понимание ситуации, но я бы предпочел, чтобы он действовал в своей области»[59]. Черчилль признавал в себе это качество, заявив в Палате общин три года спустя: «Я не из тех, кого нужно подталкивать. Я сам, если хотите, подтолкну кого угодно».
В понимании Черчилля, «область» его деятельности как первого лорда адмиралтейства выходила далеко за рамки забот о нуждах британского флота. В письме к министру иностранных дел лорду Галифаксу, написанном 10 сентября 1939 г., всего через неделю после вступления в должность, Черчилль, прежде чем перейти к комментариям телеграмм из Египта, высказывал мнение, что друг министра, посол Великобритании в Италии сэр Перси Лорейн, «не понимает наших намерений». Окончание письма звучит как вежливая угроза: «Я надеюсь, что вы не будете против, если время от времени я стану обращать ваше внимание на содержание телеграмм, показавшееся мне странным, поскольку это будет лучше, чем если я подниму этот вопрос на заседании кабинета». Через несколько дней Черчилль направил Галифаксу служебную записку, в которой призывал включить Болгарию в Балканский блок. В то же время он писал письма лорду-хранителю печати Сэмюэлю Хору, начинавшиеся словами «Мой дорогой Сэм», в которых интересовался необходимостью введения нормированного распределения бензина и мяса, ограничения увеселительных мероприятий, затемнения, и предлагал формировать «войска местной обороны из пятисот тысяч мужчин старше сорока». Последнее так же завершалось угрожающими интонациями: «Со всех сторон я постоянно слышу жалобы на отсутствие организации на внутреннем фронте. Можем мы с этим разобраться?»
Стремление вмешиваться и контролировать мельчайшие детали не так уж необычно для энергичных лидеров, и в этом необязательно есть что-то плохое. Активное управление может быть очень эффективным, но все зависит от того, как оно осуществляется. Главная проблема с микроменеджментом состоит в том, что, чем выше квалификация сотрудников, тем больше они реагируют на указания, как им следует выполнять свою работу. Большинство подчиненных и коллег Черчилля согласны были терпеть его вмешательство только потому, что он обладал способностью внушать уверенность и боевой дух, в которых страна отчаянно нуждалась. По словам одного из секретарей, он был не просто «грандиозным раздражителем», но и «фантастическим тонизирующим средством»[60]. К счастью, последнее преобладало. Энергичность и воодушевленность Черчилля многократно компенсировали все его ошибки и просчеты, даже во время операции в Норвегии в 1940 г.
Идея операции принадлежала самому Черчиллю. Еще в сентябре 1939 г. он предлагал перекрыть Германии некоторые маршруты доставки железной руды, заминировав территориальные воды Норвегии, сохранявшей нейтралитет. Пока утрясались всевозможные юридические и дипломатические вопросы, прошло несколько месяцев. Когда наконец в апреле 1940 г. корабли британского флота были посланы к берегам Норвегии, немцы нанесли удар первыми. Будучи прекрасно осведомлены о планах союзников, они оккупировали главные норвежские порты прежде, чем туда прибыли англичане. После нескольких недель боевых действий англичанам удалось занять ключевой порт Нарвик, чтобы на следующий же день эвакуироваться оттуда. Вскоре Норвегия оказалась в руках Гитлера, а величайшая морская держава в мире потерпела унизительное поражение. Один из многих парадоксов того периода заключался в том, что катастрофа в Норвегии вынудила Чемберлена уйти в отставку, и на пост премьер-министра был назначен Черчилль, и это несмотря на то, что первый лорд в гораздо большей степени был непосредственно ответственен за просчеты союзников в ходе операции, чем премьер-министр. Но лидеров чаще судят по их духовному посылу, а не по делам, и, как правило, это справедливо. И Черчилль обладал одним важным качеством, которое прежде всего необходимо великим лидерам: способностью вдохновлять других.
И Гитлер, и Черчилль обладали способностью во время войны вызывать у народа сильные националистические чувства. Так же как у Шарля де Голля была «определенная идея в отношении Франции», так и у Черчилля имелась определенная идея о том, что собой представляет и какой может стать Англия, и, исходя из его представлений об английской истории (зачастую чрезмерно романтизированных), картина была достаточно героической. Гитлер не обладал подобным интуитивным пониманием подлинного характера немецкого народа и присущих ему национальных особенностей. Он мог играть на его боли и раздражении, но это была единственная мелодия в его репертуаре, тогда как Черчилль умел прислушиваться к веяниям времени и соответствующим образом подстраиваться под них.
Что бы Черчилль ни говорил про Трафальгар, Наполеона и Нельсона, Гитлеру было еще очень далеко до своего Ватерлоо, что и вынужден был признать Черчилль в июле 1940 г., когда заявил, что верит в то, что к 1942 г. «война перестанет быть оборонительной». Его прогноз оказался верным – в конце 1942 г. союзникам удалось добиться первых крупных успехов в войне, одержав победу в сражениях под Эль-Аламейном и Сталинградом, – но он все еще не в силах был предложить реальный повод для оптимизма. Он призывал к слепой вере, и благодаря его лидерским качествам, ораторскому таланту и отсутствию хоть какой-нибудь достойной альтернативы у него все получилось.
Гитлер тоже поощрял веру в то, что борьба, которую вела Германия, являлась продолжением славных побед прошлого. Себя он выдавал за духовного наследника великих германских героев, прямого преемника таких гигантов, как император Барбаросса, Отто фон Бисмарк, в честь которого был назван один из самых известных немецких военных кораблей, и Фридриха Великого, о чьих подвигах ему читал Геббельс в апреле 1945 г., когда бойцы Красной Армии уже стояли на пороге Рейхсканцелярии.
И Гитлер, и Черчилль требовали от народа своих стран проявления величайшего самопожертвования, – абсолютно парадоксальная форма лидерства. Во всех руководствах и книгах, написанных гуру менеджмента, нас учат, что «основная задача лидера заключается в том, чтобы вызывать в своих последователях добрые чувства. Это случается, когда лидер создает
Единственное, что Черчилль не просил британский народ принести в жертву, это надежда. До вступления России и Америки во Вторую мировую войну в 1941 г. невозможно было предсказать, как именно удастся победить Гитлера – даже Черчилль не мог знать этого наверняка, но его радиообращения, тем не менее, не оставляли ни малейшего сомнения в том, что когда-нибудь это непременно произойдет:
Своей стойкостью и выдержкой мы, жители столицы, поднимаем боевой дух наших защитников на море, в воздухе и в сухопутных войсках.
Пусть наши доблестные воины знают, что они сражаются за свободу народа, который не боится трудностей военного времени и ни за что не сдастся. Для всех истинных патриотов Британии страдания являются очистительным источником вдохновения и жизненной силы, а каждая одержанная победа воспринимается с позиции не только интересов нашей страны, но и интересов всего человечества, ведь каждая наша победа – это не просто сиюминутный успех, а важный шаг, приближающий всех людей к счастливому будущему.
Движущей силой харизматичного лидерства Гитлера являлось стремление к власти. Черчилль же доказал, что для того чтобы вдохновлять других, лидеру не нужны ни харизма, ни диктаторские полномочия. После встречи с Гитлером людям казалось, что он, фюрер, способен добиться чего угодно. А повстречавшись с Черчиллем, они чувствовали, что им самим по плечу любые свершения. Подлинное вдохновение побеждает искусственно созданную харизму.
«Работа на фюрера»
Одним из лидерских приемов, доказавших свою высокую эффективность, являлось поощрение так называемой «работы на фюрера», или, иными словами, выполнение действий, которые, как полагали, могли доставить ему удовольствие, даже если он не давал прямых указаний. Наиболее наглядным образом это проявлялось в нацистской Германии в ходе войны с евреями. Вслед за смещением Герингом Шахта начали предприниматься все более радикальные шаги по изгнанию евреев из всех сфер германской экономики. К апрелю 1938 г. более 60 % компаний, принадлежавших евреям, были ликвидированы или «ариизированы». В течение 1938 г., после аншлюса Австрии, по всему рейху набирали силу антиеврейские настроения. Гитлер понимал, что для поддержания авторитета на международной арене очень важно, чтобы его имя напрямую не было связано с антиеврейской кампанией. Например, в прессе не допускались дискуссии на тему «еврейского вопроса», когда он в 1938 г. посещал различные части Германии.
На следующий день после покушения на убийство Эрнста фом Рата, третьего секретаря посольства Германии в Париже, польским евреем Гершелем Гриншпаном, руководителями партийных ячеек на местах были организованы антиеврейские демонстрации и погромы по всей Германии. Вечером 9 ноября 1938 г. лидеры нацистской партии собрались в Старой ратуше в Мюнхене, чтобы отпраздновать пятнадцатую годовщину Пивного путча. К тому времени, когда начался прием, фом Рат умер от полученных ран. Геббельс написал в своем дневнике: «Я изложил суть дела фюреру. Он решил: пусть демонстрации продолжаются. Полиция не должна вмешиваться. Евреям пора наконец почувствовать гнев народа».
Геббельс ухватился за возможность поправить свои взаимоотношения с фюрером, которые серьезно пострадали из-за семейных проблем, вызванных его отношениями с чешской киноактрисой Лидой Бааровой. Это был его шанс вернуть утраченное расположение, «поработав на Гитлера» в столь важном деле. После того как Гитлер покинул Старую ратушу, Геббельс произнес пламенную речь, в которой предлагал партии возглавить организацию и проведение «демонстраций» против евреев по всей стране. Партийные лидеры тотчас дали соответствующее поручение своим подчиненным на местах, и активисты и штурмовики бросились уничтожать синагоги, жизни и имущество евреев.
Гитлер категорически настаивал на том, чтобы СС не принимало участие в погромах «Хрустальной ночи». «Демонстрации» должны были выглядеть «спонтанными вспышками народного гнева», как называл это Геббельс, а из-за вмешательства СС они больше стали бы походить на организованные операции. На деле же мало кого удалось обмануть. Всего через шесть недель после подписания Мюнхенского соглашения истинный характер нацистского режима снова был продемонстрирован всему миру. Гитлер поспешил заявить о своей непричастности к этим событиям, но ясно, что Геббельс действовал при его полной поддержке, что бы там ни говорили сторонники фюрера. В секретной речи, произнесенной перед сотней ведущих журналистов на следующий день после погромов, Гитлер с похвалой отозвался о триумфе геббельсовской пропаганды. Через несколько дней, 15 ноября, в дневнике Геббельса появляется запись о том, что фюрер «пребывает в прекрасном расположении духа. Резко настроен против евреев. Всецело одобряет мои, и свои, действия». Более того, Гитлер теперь дает понять Герингу, что ждет от него правильного решения «еврейского вопроса».
Геринг воспользовался возможностью получить финансовое вливание в терпящий трудности четырехлетний план. Страховым компаниям было сказано, что они должны будут покрыть убытки, если их иностранные предприятия пострадают. Что касается евреев, то на них абсурдно возложили ответственность за им же нанесенный ущерб. Страховые суммы были выплачены рейху, но не евреям, а Геринг обязал их выплатить штраф в один миллиард марок в качестве «компенсации ущерба Германии». С 1 января 1939 г. все евреи должны были быть полностью исключены из экономической жизни рейха.
Поразительная потребность со стороны подчиненных произвести впечатление на Гитлера привела к тому, что нацистская политика приобрела более радикальный характер. «Хрустальная ночь» показала всему миру, если прежних предупреждений – в частности Черчилля – ему было недостаточно, что нацизм – это идеология зла, которая вероятней всего ввергнет его в войну. С экономической точки зрения четырехлетний план Геринга был попросту неэффективен, и деньги, потраченные на перевооружение, нужно было как-то возмещать. Война была бы решением проблемы, и Гитлер стремился к ней с самого начала. Черчилль был прав. В день, когда война была объявлена, Невилл Чемберлен назначил Черчилля на пост первого лорда Адмиралтейства. Уинстон вернулся.
Гитлер и Черчилль после 1940
Теперь война стала отвратительна, она утратила весь свой романтический ореол. Только и остается секретарям нажимать кнопки.
Поделиться книгой: