Синие шинели

— Пришла Советская власть в аул, — продолжал старик. — На первой сходке приезжий из Уральска комиссар, хороший, смелый человек, стал нам, беднякам, раздавать скотину бая. Мне велел взять вот этого верблюда да пять овечек. Большая радость пришла тогда к нам. Бай куда-то сбежал, мы стали сами хозяйничать.

Но уехал комиссар. Снова появился бай со своими прихвостнями. Нет, он не стал проводить сходок, не стал отнимать свой скот.

Только однажды ночью, когда он, старик, на своем верблюде ездил в степь за соломой для топки, какие-то молодчики напали на его жилье, убили старуху. Хату подпалили. Такая же судьба постигла и семьи многих других бывших батраков бая…

— Я теперь, однако, с вами всегда буду. Куда надо, отвезу. Тарантас крепкий, верблюд сильный. Помогать буду.

— Спасибо. От помощи твоей не отказываемся, помогаешь ты не мне, а народу, нашей власти. Только те, кто против нас идет, звери лютые. Не струсишь?

Смеется старик: значит, согласился начальник.

Мерно шагает верблюд. Тарантас, как лодка на мелкой зыби, переваливается на ухабах. Ветер гонит холодную пыль по промерзлой земле. Скоро ночь. Два милиционера едут в степь на задание.

Кончается ноябрь 1920 года. Ветер злой и холодный…

Начальник второго района Илекской уездной милиции не на шутку встревожен. Старшие милиционеры Федор Калашников и Терентий Телегуз, уехавшие в волость по делам службы, вот уже три недели не дают о себе знать. Начальник рапортом докладывает об их таинственном исчезновении в Илекское уездное управление милиции, а оттуда уже сообщают в Уральск. На розыски отправляется сперва агент уголовно-следственного стола Колыханов, а затем начальник инспекторского подотдела Уральской губ-милиций Циффер.

«Следы Калашникова и Телегуза, — пишет последний в докладе на имя начальника Уральской губмилиции, — найдены в поселке Александровском… В поселке этом они, однако, и теряются, так как милиционеры уехали, не заявившись в исполком. Житель аула № 6 Смитянов через несколько дней видел их едущими на тарантасе с верблюдом. По этим данным был открыт их дальнейший путь… В последней группе аула № 7 милиционеры побывали у Сакеша Урнекова. До этого милиционер Калашников неоднократно ловил Урнекова на крупной спекуляции».

* * *

Многих обездолил бай-мироед Урнеков. Кто только не побывал в его кабале! Всюду по пути люди жаловались на него приехавшим в степь милиционерам, видя в них своих защитников. У Калашникова все злее становились глаза, все крепче сжимались губы. Он уже знал, что Урнеков привез из Оренбурга большую партию мануфактуры, которую вместе со своими подручными добыл разбойным путем. Уже успел немало денег заграбастать. Словом, когда милиционеры добрались до богатого его дома, им было доподлинно известно, чем он сейчас промышляет. У богатея действительно нашли кипы мануфактуры — ценного по тем суровым дням товара. Было у Урнекова и много денег — выручка от последних выгодных спекуляций. Нашли и долговые расписки, и оставленные в залог вещи.

Застигнутый врасплох, Урнеков не успел припрятать вещественные доказательства. Чтобы выпутаться, спасти дефицитный товар, он пытался улестить милиционеров, уговорить их. Приглашал к себе, у него, мол, и тепло и светло, даже керосин есть. Есть сахар к чаю, мясо найдется, спирт тоже. Совал пачки денег.

Калашников был непреклонен. Молча писал акт о конфискации предметов спекуляции и преступно добытых деньгах, молча ушел из просторного, светлого, но ненавистного вражеского дома. Вместе с Телегузом и стариком-возчиком отправился на край селения, устроился на ночевку в тесной, пропахшей кизячным дымом землянке.

А Урнеков тут же послал по соседним аулам верховых. Скоро в его доме собрались такие же, как и он сам. Те, кто промышлял разбоем и грабежами, спекуляцией и насилием. Шептались, не зажигая огня.

— Калашника не купишь деньгами, не соблазнишь угощением, подарками, — злобно шипел Сакеш. — Калашник, как кошка ночью, все видит, как шайтан, все знает. Молодой джигит с ним — такой же. А старая собака — возчик — помогает им, мстит мне. Пока Калашник жив, по степи ходит, не будет нам покоя, голытьба вся ему помогает. Я сам пойду убивать милиционеров. Того, кто со мной будет, щедро награжу. Все деньги, весь товар, что у меня забрали, вам отдам.

Заговорщики долго не расходились, сидели в темноте, ждали, когда совсем тихо станет в ауле.

…Тесно, душно в землянке. Темно. Терентий попробовал было зажечь коптилку, что стояла на полу возле закопченного казана, но сухой фитиль только задымился: не было керосина. Пришлось обходиться пучком лунного света, что пробивался в маленькое единственное оконце в крыше землянки.

Улеглись рядком на старой, порыжевшей от времени кошме. Вместо подушек положили под головы тугие тюки мануфактуры, конфискованной у Сакеша Урнекова. Рядом с собой Федор бросил мешок с деньгами, награбленными бандитом. Здоровый мешок, набитый до завязок.

Рядом столько добра, а поужинать нечем.

Крепким, молодым сном спит комсомолец Терентий Телегуз. Слипаются глаза у притомившегося Федора. Задремал старик.

Бледный лучик медленно-медленно плывет по землянке.

Первым спохватился возчик, когда под сильным ударом слетела с ржавых петель ветхая дверь.

— Шайтаны! — не своим голосом закричал он и весь съежился, закрывая руками голову.

Вскочил на ноги Калашников. Схватился за винтовку, прикладом отбил шкворень, занесенный над стариком тенью чьих-то огромных рук. Закричал осипшим вдруг голосом:

— Назад! Стрелять буду! — и стал наугад крушить прикладом мелькающие тени. Но тех было много…

В тесную хибару ввалилась бандитская ватага. Прижала Калашникова к стене, подмяла.

— Аркан ему на шею… Дави! Дави! — хрипел голос Урнекова.

С кошмы вскочил Терентий Телегуз. Спросонья не мог понять, что происходит. И только когда услышал властный голос старшего друга: «Стрелять!» — схватился за маузер. Но куда стрелять? В кого? Ведь в этой свалке и Федор, и аксакал. Еще своих побьешь… И тогда Терентий, понадеявшись на могучую силу, зверем бросился в самую гущу свалки, сокрушая рукояткой маузера кого попало. Не один стон услышал он! Но врагов много! Чьи-то руки уже клещами схватили за ноги, двое дюжих мужиков повисли за спиной, старались свалить наземь. Долго крепился, стараясь расшвырять бандитов Терентий. Но не устоял. Сломила сила… Свалили его, скрутили веревками, стали бить и топтать ногами. По груди, по лицу. Сакеш Урнеков вцепился руками в горло комсомольца и давил что есть силы.

Последнее, что увидел при слабом свете луны Терентий, было перекошенное лицо бандита, ощерившееся волчьей пастью. Ее Терентий видел в степи, стрелял по ней из маузера. Только вот промахнулся… Промашку дал.

* * *

О развязке этой трагической истории рассказывают сохранившиеся в Казахском государственном архиве документы. Вот некоторые из них:

«В Кирнаркомвнудел. Через начальника Уральской губмилиции получено донесение, что в районе Чиликской волости Илекского уезда в колодце близ реки Шанда в тридцати верстах от аула № 7 обнаружены трупы милиционеров второго района тт. Калашникова Федора и Телегуза Терентия. Около них находился труп неизвестного мусульманина. На шеях убитых были затянуты веревки… Тела преданы земле. Выявлено семь участников нападения, по показаниям коих, в убийстве участвовало тридцать человек. Меры к розыску преступников приняты и следствие ведется».

Через несколько дней из Уральского Исполнительного комитета Советов рабочих, крестьянских, красноармейских киргизских и казачьих депутатов в Оренбург, в Кирнаркомвнудел направляется еще один документ:

«Губотуправ (губернский отдел управления) сообщает, что, по полученным данным, убийство милиционеров Калашникова и Телегуза совершено на почве мести по заговору, душой которого был Сакеш Урнеков, у которого тт. милиционеры отобрали, как у спекулянта и бандита, мануфактуру и деньги…»

* * *

Федор Калашников. Терентий Телегуз. Первые полпреды Советской власти в ауле. Недолго служили они трудовому народу, но служили верно, не пощадив своих жизней во имя долга.

В архиве мы нашли еще два документа, которые свидетельствуют о том, что подвиг Федора Калашникова и Терентия Телегуза не остался незамеченным в те героические, насыщенные примерами мужества и самоотверженности суровые дни.

Вот текст письма, датированного началом 1921 года. На письме гриф: «Весьма срочно».

«Начальнику Уральской губмилиции. Главное управление милиции предписывает немедленно донести, не осталось ли у погибших при исполнении долга милиционеров Калашникова и Телегуза кого-либо из их семейств. Сведения необходимы на предмет возбуждения ходатайства о назначении пособия. Начальник главмилиции Кирреспублики…»

В ответ на это из Уральска сообщили, что у погибших смертью храбрых милиционеров Калашникова и Телегуза остались родственники и близкие. А именно: у Телегуза жена Татьяна 23 лет, отец Савва и мать Пелагея. В семье Калашникова остались жена 33 лет и дочь 6 лет… Имена их в документе, к сожалению, не приводятся.

* * *

1921 год. Над дверью Уральской губмилиции трепещет кумачовый плакат.

«Вперед, милиционер! Крепче винтовку! Выше красное знамя! — начертано на нем. — Победа трудового народа близка!»

Бойцы рабоче-крестьянской милиции шли на битву с теми, кто мешал становлению в молодой Казахской республике Советской власти. А таких еще немало было в начале двадцатых годов. Много милиционеров погибло во время ликвидации авантюры белогвардейца Сапожкова в Приуралье, бандитских шаек «зеленой армии». Длинен список павших героев. Одними из первых в нем записаны Федор Калашников и Терентий Телегуз — старшие милиционеры второго района Илекской уездной милиции Уральской губернии.

А. КОНДРАТСКИЙ, подполковник,

А. ШТУЛЬБЕРГ, лейтенант внутренней службы.

г. Уральск.

Чимкент. Памятник героям-коммунарам, погибшим в борьбе с басмачами в 1923—1930 годах.

И. Антипов

НЕ СКЛОНИВ ГОЛОВЫ

22 июля 1921 года начальник Главмилиции Киргизской АССР Найнамбетов издал приказ о поощрении милиционера Константина Галишева.

«За революционную дисциплину, знание своего дела, — писал он, — преданность власти и геройскую самоотверженность в борьбе с насильниками мирного трудового населения товарищу Галишеву от лица службы выражаю великую благодарность».

За что же удостоен милиционер Галишев этой «великой благодарности»? Другие документы, найденные в архиве, помогли ответить на этот вопрос. Вот что произошло в один из июльских дней 1921 года в поселке Новопокровском Уральской губернии.

* * *

Ранним утром, когда Константин Галишев поднялся на крыльцо губернской милиции, его зазвал уставший от бессонницы дежурный.

— Товарищ Александров кликал, — сказал он. — Заходи разом к нему, Костя. Сказывают, в Новопокровском опять шалят бандиты.

Дежурный взял с подоконника закопченный чайник и, закрыв припухшие глаза, потянул через носок воду. Шумно передохнув, добавил:

— Третьего дня еще мужики жаловались…

Галишев поспешил к начальнику губрозыска. Сидевший за столом молодой русоволосый мужчина жестом указал на стул.

— Пришел, значит, — сказал начальник губрозыска. — А я тут с бумагами… С Покровского на конокрадов пишут… Придется ехать туда, товарищ Галишев. В помощь тебе назначаю агентов Мурзина и Фролова. Приедешь на место — досконально разберись во всем. Ну, в добрый путь! — и, поднявшись из-за стола, начальник губрозыска проводил Галишева до самого порога.

В Новопокровский приехали засветло. Остановились у инвалида войны Гречина, который отдал в распоряжение гостей одну комнату пятистенника. Неспроста же следователь из губрозыска пожаловал. Кругом свирепствуют конокрады, орудует жулье, мошенничают спекулянты.

Гречин помог милиционерам распрячь лошадей и, стреножив их, пустил на выгон.

Посоветовавшись с агентами, Галишев решил допросить «беглых» киргизов, которых подозревают в конокрадстве. Ему привели одного из них — уже пожилого, по виду нищего человека.

Войдя в избу, «беглый» достал табакерку и, постучав ею по задубевшей ладони, кинул за щеку насыбай. Допрос шел без переводчика.

Задержанный изредка бросал косые взгляды на висевший на боку у милиционера наган, но волнения своего не выдавал, отвечал на вопросы степенно.

Родом он был из города Иргиза. Всю жизнь батрачил у бая Талгамбета. А теперь, почуяв новую жизнь, ушел от своего «владыки». Так же поступили и другие аксакалы, оказавшиеся с ним в Новопокровском.

Допрос подходил к концу, как вдруг с улицы донесся конский топот. В избу вбежал бледный хозяин и, весь дрожа, сообщил, что в селе появились бандиты.

Отпустив задержанного, Галишев позвал агентов Мурзина и Фролова, но ему никто не отозвался.

Подбежав к окну, Галишев увидел, как двое бандитов, сидя на сытых, нетерпеливо кусавших удила конях, кричали на растерянных агентов, потрясая винтовками:

— Сказывай, где милиция?! Сам атаман Киселев требует…

Услышав имя главаря банды, Фролов и Мурзин совсем сникли. По их жестам Галишев догадался, что они называют себя людьми посторонними. Дескать, в избе осталась милиция. Следователь метнулся к другому окну, выходившему во двор, но и на той стороне были бандиты.

«Значит, в ловушке», — обожгла мысль. Вряд ли головорезы пощадят милиционера. В сердце закипела злоба на Мурзина и Фролова, трусливо отказавшихся от своего звания и бросивших товарища в тяжелую минуту. Надо как-то найти выход из создавшегося положения.

Что же делать? Из дома теперь не выбраться. Единственный выход — сражаться до последнего дыхания… Галишев расстегнул кобуру и вынул наган. В нем было пять патронов…

Со двора послышалась пьяная брань:

— Выходи, коль жизня мила!..

Милиционер вжался в простенок. Со всех сторон загремели выстрелы. Враги наседали. Вот уже двое из них ворвались в сенцы… Галишев саданул ногой в дверь и в тот же миг выстрелил из нагана. Притаившийся в сенцах детина дико заорал, раненный в руку, и бросил винтовку. Милиционер подобрал ее и отступил в комнату.

Снова загремели выстрелы, полетели разбитые стекла. Следователь метнулся в соседнюю комнату… В окно лез бандит. Галишев бросился туда и огрел верзилу прикладом. Тот, охнув, вывалился за окно.

Получив отпор, бандиты приутихли. Галишева позвал из сеней знакомый голос Николая Гречина:

— Слышь, предлагают сдаваться… Иначе дом спалят. У меня же дети малые. По миру пустишь…

— Брешут, гады! Скажи им, что большевики не сдаются.

— Сам сгоришь и семью без крова оставишь, — слезно молил хозяин.

Сердце милиционера сжалось. На миг представил, как заполыхает пятистенник Гречина, как его больная, исхудавшая жена будет биться в истерике… Ну а дети? Кто приютит такую ораву?

Милиционер решился: вышвырнул за окно винтовку, разрядил наган и пустил его следом. Вышел к бандитам безоружный.

— Стреляй, дьявольское отродье! — неистово крикнул Галишев и рванул на груди рубаху.

* * *

Бандиты не стали расстреливать Галишева в Новопокровском. Они раздели его до белья и повели в поселок Алексеевский, к атаману Киселеву. Все шестеро «победителей» ехали на резвых конях, а следователь бежал впереди. От усталости сильно кружилась голова. К тому же ныла рана. Там, в доме Гречина, он не почувствовал даже, как вражеская пуля задела лопатку. Теперь правое плечо сильно болело, а спина была липкой от крови. Вели его скошенными лугами, и колючая стерня больно ранила босые ноги.

Атаманское гнездо находилось на окраине села в старом купеческом доме. Ярый белогвардеец, ненавистник Советской власти с кучкой такого же, как и сам, отребья, скрывался от народного гнева, мстил большевикам. К тому времени его вконец потрепанная банда насчитывала не более двадцати человек.

Галишева со связанными руками втолкнули в подвал. Пол в нем был земляной и холодный, разутые израненные ноги болели, хоть плачь. Милиционер, стиснув зубы, стал ждать своего конца.

Так прошло не более часа. Наконец дверь отворилась, и часовой грубо окликнул:

— Выходи!.. Атаман кличет…

Галишев очутился в большой светлой комнате. За столом уставленным бутылками, сидел крепкий, обросший щетиной мужчина и смачно дымил самокруткой.

Он приказал развязать Галишеву руки, налил стакан самогона.

— Держи! Перед пулей крепче стоять будешь…

Галишев отказался:

— Не из пугливых!..

— Э-э, да ты, видать, герой! Шкура! — выкрикнул Киселев и, грузно дернувшись из-за стола, кулаком сбил милиционера. В бешеной ярости выхватил пистолет, поставил Галишева к стенке и, не целясь, стал стрелять. Пули слева и справа ковыряли стену.

Расстрел отложили до утра. Галишеву сказали, чтобы подумал о своей молодой жизни. Если, мол, он дорожит ею, то пусть вступает в отряд атамана.