Синие шинели

* * *

Константин Галишев не стал думать над тем, что ему предлагали. Лучше умереть от вражеской пули, чем затравленным волком скитаться по свету… Его снова бросили в темный, сырой подвал. Он повалился на пол и тут же уснул.

Проснулся в полночь. Большая и чистая луна глядела в окно, зашитое железными прутьями. Совсем рядом протопал часовой.

Милиционер подошел к окну. Днем он не обратил внимания на то, что оно было без стекол. Галишев потянул один из прутьев, и он легко поддался. Попробовал другой, третий… Окно опустело.

Пока не вернулся часовой, надо действовать. Здоровой рукой он оперся на скользкую от сырости нишу, просунул в окно голову и, сделав усилие, оказался на улице.

Осмотревшись, Галишев кошачьим шагом пробрался к затемненной от луны стороне дома и стал ждать. Неподалеку послышалось слабое покашливание. Тело сжалось в пружину. Исход схватки решит смелый, решительный бросок. Другого уже не будет…

Все дальнейшее произошло в считанные секунды. Галишев оглушил часового камнем, связал его, а в рот втиснул кляп.

Вооружившись, милиционер смело открыл дверь дома, прошел в атаманскую комнату. На полу была раскинута перина, в углу стояла заряженная винтовка, а на столе валялась полевая сумка. Киселева не было…

К вечеру того же дня милиционер Галишев прибыл в Уральск. С собой он принес две винтовки и ценные сведения о численности банды Киселева.

И. АНТИПОВ, сотрудник МООП.

г. Уральск.

Ю. Кузнецов, В. Садовников

ЛЮДИ ПОМНЯТ

У к а з

Президиума Верховного Совета СССР

о награждении Свиридова Н. Е. орденом Красной Звезды

За проявленное мужество и отвагу при задержании опасных преступников наградить милиционера Свиридова Николая Егоровича орденом Красной Звезды.

Председатель Президиума Верховного Совета СССР  Л.  Б р е ж н е в. Секретарь Президиума Верховного Совета СССР  М.  Г е о р г а д з е.

Москва, Кремль, 28 апреля 1962 г.

Поезда шли на целину. В вагонах не умолкали песни, слышались взрывы громкого хохота. Парней и девчат встречали древние ковыльные степи.

Целине требовались не только хлеборобы. Ей нужны были строители и бухгалтеры, врачи и повара, инженеры и парикмахеры, учителя и милиционеры. И целинники шли работать туда, где они были нужны.

Так и случилось, что двадцатитрехлетний воронежский комбайнер Николай Свиридов, приехавший в Кустанайскую область по комсомольской путевке, начал свою службу в милиции на небольшой станции Кушмурун.

Поселок маленький, всех жителей знаешь в лицо, однако служба беспокойная. Станция. Народ уезжает, приезжает. Николай и не подозревал, что первое время будет так нелегко. Но к военной дисциплине он привык еще в армии. Это помогло втянуться в строгий режим милицейской службы. Со временем все больше набирался опыта, а настойчивости ему было не занимать. Он четко и умело выполнял задания, ему поручали ответственные дела. А вскоре за добросовестную службу и инициативность ему досрочно присвоили звание сержанта.

Н. Е. Свиридов.

Первым поздравил Николая его сосед младший сержант Диденко. Вместе шли со службы домой. Они всегда ходили молча. Очень уж неразговорчивым был Николай. Сегодня такой день, а он идет себе спокойно, помалкивает. Диденко попытался растормошить его. Но он, как всегда, отвечал односложно. Однако Диденко давно дружил с Николаем и знал, чем того можно увлечь.

— Ну, как твой Юрка?

Николай мгновенно оживился.

— Понимаешь, жена положила его вчера на нашу кровать. Смотрит: спит. Отвернулась на три минуты за чем-то. Оглядывается, а его нет. Пеленки тут, а его не видно. Кинулась к кровати, а он в уголочке лежит, ноги к потолку поднимает и улыбается. Как развернулся, как уполз — уму непостижимо…

Николай очень любил своих детей — двухлетнего Сашку и трехмесячного Юрку. Рассказывать о них мог сколько угодно. Но только своему другу Диденко. Когда Николай вспоминал разные истории, приключавшиеся с сыновьями, лицо его преображалось, твердые губы расплывались в ласковой улыбке.

Диденко всегда удивляла в Николае постоянная сдержанность, серьезность, с которой он делал любое, даже самое пустячное дело. И еще Николай никогда не говорил с ним о их дружбе — этого уж от него никогда не дождешься. Но зато каждый раз он поджидал Диденко, чтобы вместе идти на работу и с работы, старался вместе попасть в наряд.

В тот вечер Николай так и не дождался Диденко.

Уже час ночи, а его все нет. Николай всегда старался не задерживаться, знал, что если к половине второго не придет домой, Таня будет волноваться. Сдал дежурство, сыграл партию в шашки. Да, задерживается Диденко. Николай взглянул на часы — начало второго. Времени — как раз добраться домой.

Он шел по пустынной немощеной улице. В редких палисадниках уже начали осыпаться листья. Стоял август, но приближение осени чувствовалось, особенно сейчас, по-осеннему прохладной ночью. «Скоро дожди начнутся, — подумал Николай. — Ночи станут длинными. Хлопот прибавится…»

Откуда-то со степи налетел ветер, сорвал несколько листьев с дерева.

Николай замедлил шаг. Вот и его домик. В окне свет. Не спит, ждет. Подошел к калитке, облокотился на штакетник. Прислушался. Сейчас должны петь первые петухи. Вот один уже подал голос где-то далеко, на другом краю поселка.

Николай обернулся, прислушиваясь. По другой стороне улицы торопливо прошли четверо. По тому, как они пробирались, стараясь держаться в тени домов и по тому, как они сгибались под тяжестью какой-то ноши, он понял, что дело тут нечисто. Четверо на минуту остановились, поговорили тихо о чем-то и двинулись в сторону железнодорожного полотна.

Николай неслышно отделился от-забора и двинулся следом. Оружия с собой не было. Он нащупал в кармане свисток. Вот и контрольная будка. Четверо спускались по железнодорожному откосу. Резкий свисток Николая пронзил тишину. Две фигуры мгновенно выпрямились. Глухо стукнули о землю мешки. Еще секунда — и, метнувшись в сторону, они исчезли. Двое продолжали идти в том же направлении. Сержант ускорил шаги, чтобы настичь их как раз между двумя складами. Но преследуемые вдруг повернули к нему навстречу. В следующее мгновение Николай понял причину их смелости. Сзади в проходе между складами подходили еще двое, те, что убежали. Николай ждал. И вдруг…

Обрез! Он заметил это сразу же, как только один из преступников, приблизившись вплотную, высвободил его из-под полы. Мгновенно левой рукой Николай рванул обрез в сторону, а правой нанес удар по заросшему черной щетиной подбородку. Сзади в сержанта вцепились двое. Резким движением он опрокинулся на спину, подмяв двух бандитов. Им не сразу удалось вырваться из сильных рук Николая. Тяжело дыша, они отскочили в сторону. В ту же секунду Николай был на ногах, он весь напружинился для новой схватки. Но ослепительное пламя обожгло грудь. «Еще обрез!» — понял Николай.

Бандиты стояли, ожидая, когда сержант рухнет от этого выстрела в упор. Но он вдруг качнулся и шагнул вперед, неимоверным усилием рванул бандита к себе, бросил его на колени. Удар ножом, полученный уже из плотного черного мрака, потом второй, третий…

Шумят тонкие тополя на кушмурунской улице имени Николая Свиридова. Шагает по поселку пионерская дружина имени Николая Свиридова.

И каждый год в день героической смерти сержанта на его могиле собираются милиционеры отделения.

Звучат слова: «В память о тебе, наш боевой друг и товарищ, клянемся не жалеть сил, а если потребуется, то и самой жизни в борьбе с уголовной преступностью и нарушителями социалистического правопорядка, добиться того, чтобы все наши сотрудники являлись образцами добросовестного и безупречного исполнения этой присяги…»

Ю. КУЗНЕЦОВ, капитан милиции,

В. САДОВНИКОВ, журналист.

ст. Кушмурун.

А. Кондратский, Ю. Кузнецов

СМЕРТЬЮ ПОБЕДИВШИЙ

На правом берегу Иртыша, в ста километрах от Семипалатинска, раскинулось в три улицы село Долонь. Большое, красивое, утопающее в зелени — центральная усадьба крупнейшего в Прииртышье животноводческого совхоза со средней школой, Дворцом культуры, электростанцией, больницей, детскими садами и яслями, с десятками новых добротных изб механизаторов.

Богатое село: почти над каждой крышей возвышаются радио- и телеантенны, в окнах горит электрический свет, в палисадниках цветут розы и георгины, многие долонцы ездят на собственных велосипедах, мотоциклах, «Москвичах», «Волгах».

Такой стала ныне Долонь, бывшая казачья станица, входившая в кордон Иртышской линии сибирского казачьего войска. Многие десятилетия лихие долонцы верой и правдой служили русским царям, помогали им угнетать казахский народ. И даже после Великой Октябрьской революции они еще долго сопротивлялись Советской власти, добровольцами сражались в рядах колчаковцев, в банде Анненкова.

«Последними могиканами» долонской вольницы в 20-х годах были зажиточные казаки Евстигнеев, Шумилов, братья Пахомовы, Таганашевы, богатая казачка Смирнова. Они держали всю станицу в ежовых рукавицах, не считались с распоряжениями и постановлениями волисполкома, который возглавлял хотя и преданный Советской власти, но слабохарактерный и инертный человек — Николай Васильевич Зонов.

До самого 1924 года почти каждый день во все колокола звонила в Долони церковь; поп — выходец из семьи Евстигнеевых — в своих проповедях неизменно предавал анафеме большевиков. Гудел в кабаке пьяный люд, по-прежнему по степным полям и пойменным лугам паслись тучные табуны дончаков, а по трактам мчались лихие тройки коней, принадлежавших кулакам.

Вот тогда-то в Долонь и приехал первый коммунист с мандатом Семипалатинского губкома партии большевиков, с полномочиями старшего милиционера, с заданием дать решительный бой антисоветчикам.

Это был Николай Васильевич Дикопольский.

Ныне живущая в Долони Мария Матвеевна Кравченко о приезде его в станицу вспоминает так:

— Я тогда в волисполкоме полы мыла и нянчилась о детишками председателя Николая Васильевича Зонова, И вот… Не то в самый покров, дай бог памяти, не то после и заявился к нам молодой парень. Глаза большущие, карие! Из-под форменной фуражки темно-русый чуб выбивается. Росту вроде бы небольшого, но плечи были широченные, а грудь так и выпячивал колесом… Этакий бойкий, разговорчивый, так и сыплет, так сыплет словами: «Почему в комитете пусто?», «Почему кулаки верховодят…», почему, почему…

О себе он рассказывал скупо, сдержанно. Родился в городе Чистополье Казанской губернии, успел закончить только три класса приходской школы, потом уже при Советской власти был слушателем курсов рабоче-крестьянской милиции. Служил на Балтийском флоте, бил колчаковцев в Сибири, является членом партии большевиков…

Прочитав мандат уполномоченного, председатель станичного совета Зонов почесал затылок и растерянно пробормотал:

— Где же, браток, тебя поселить?

Минут пять помолчал и наконец решился!

— Пойдем-ка, дружище, к Евстигнееву Николаю. Казак он справный, дом имеет просторный, а семья небольшая. Там тебе будет удобно и спокойно…

Откуда было знать моряку с Балтики атамана долонской вольницы Евстигнеева и его «теплый» дом? Поверил председателю исполкома, пошел за ним на новоселье.

Первая встреча молодежи с будущим комсомольским вожаком состоялась на берегу Иртыша. Он как-то удивительно просто и понятно рассказывал о Петрограде, о том, как совершилась революция, о Ленине, о встрече с ним… Говорил, что стоял в карауле возле Смольного и видел Ильича близко, слышал его голос.

Поведал тогда бывший балтиец долонцам ленинскую правду о Советской власти, о ее будущем. Рассказал и о себе, не скрыл, зачем сюда приехал:

— Приближаются выборы в Советы рабочих и крестьянских депутатов. Все будем голосовать… Кроме кулаков, богатеев. Будут лишены этого права и некоторые ваши станичники.

— Такое смелое заявление, — рассказывает Мария Матвеевна, — пришлось, прямо скажу, некоторым присутствующим не по вкусу. Со мной рядом стояла Надька Смирнова, вдова-богачка. Муж ее воевал сотником у колчаковцев. Надьке кто-то в память о покойном мужике его колчаковскую фуражку привез. Так она ее в первом углу горницы повесила и как на икону молилась. С тех пор лютую злобу затаила, самогонку каждый день лакает, своих батрачек кнутом сечет. Так вот, когда милиционер рассказывал о себе, как, сражаясь в рядах красноармейцев, беспощадно саблей рубал колчаковцев, Надька Смирнова от злости не выдержала и заорала: «Будь ты проклят!»

Проклятиями встретила Николая Дикопольского в станице Долонь не только вдова убитого сотника-колчаковца, но и другие богатеи. Тем более, что вскоре от слов он перешел к конкретным делам по упрочению Советской власти в станице.

Прежде всего он создал и оформил в станице партийную ячейку. Коммунисты единогласно избрали его секретарем. Затем помог молодежи организовать комсомольскую ячейку. Комсомольцы единогласно избрали его своим вожаком.

Вокруг партийной и комсомольской ячеек начал сколачиваться надежный и верный актив из казаков — бедняков и середняков, а вскоре Николай Васильевич Дикопольский созвал и общий сход всех станичников. На повестку дня его вынес самый злободневный в то время вопрос: об организации комбеда и товарищества по совместной обработке земли.

До сих пор многие старожилы Долони помнят этот сход.

— А где землицу для своего товарищества возьмешь? — спрашивал в упор Евстигнеев.

— Лишек заберем и у тебя, — смело отвечал Дикопольский.

— А на чем пахать будете — баб в плуги запрягете, что ли? — орал на сходке старший Шумилов.

— Твои табуны дончаков придется сократить, — спокойно отвечал ему Дикопольский.

— Советская власть, новая экономическая политика не позволят вам насильничать, — в один голос гудели братья Пахомовы.

Но сход абсолютным большинством постановил создать комбед, начать организацию товарищества по совместной обработке земли. Беднота вереницей потянулась к столу, за которым Николай Дикопольский составлял список желающих добровольно записаться в первый коллектив…

Второе серьезное столкновение Николая Дикопольского с кулаками произошло, когда волисполком принял решение собрать с Евстигнеева, Шумилова и других богачей повышенное обложение. Тут Дикопольский выступал уже в роли милиционера, потому что такие, как Смирнова, братья Пахомовы орали на всю станицу:

— Не дадим ни копейки. Пусть попробуют силой взять!

С такими у милиционера Дикопольского свой разговор был. Вызывал их в Совет, говорил резонно:

— Берем деньги не к себе в карман, а на постройку моста, на ремонт дороги, на проводку в станицу телеграфа.

— Так это же мои деньги — хочу дам, хочу нет, — перебивал младший Пахомов. — Мы пот проливали, зарабатывали копейку и — вот те на, отдай ни за понюх табаку!

— Пот проливали на вас батраки. Вот на их благо и будут пущены эти деньги, — повелительно заключил Дикопольский и установил точный срок, когда надо внести деньги в кассу исполкома.

И вносили.

Особенно настойчиво и горячо действовал большевик Николай Дикопольский в ликвидации змеиного гнезда антисоветчиков, которое свил в церкви поп. Батюшка не только в проповедях предавал анафеме большевиков, но и сколотил вокруг себя хулиганскую шайку и с ее помощью пытался поджечь здание волисполкома, запугать некоторых комбедовцев. Однако милиционер Дикопольский был начеку. Хулиганы были пойманы на месте преступления и с головой выдали попа. Состоялся суд, который превратился в собрание всех станичников. И это собрание решило:

«Колокола с церкви снять, иконы выбросить и сделать в церкви народный дом. Заведующим народным домом на общественных началах поставить Николая Дикопольского».

Нет, не ошиблись долонцы, назначив заведующим клубом балтийского моряка. Скоро бывшая церковь стала настоящим культурным центром в станице. Здесь почти ежедневно собиралось много людей, чтобы послушать интересные лекции на антирелигиозные темы, о международном и внутреннем положении; из Семипалатинска стали наведываться артисты с концертами и спектаклями, оживилась клубная работа в селе.

Сам Николай был замечательный танцор. Поэтому молодежь часто устраивала вечера танцев и песни; впервые в истории Долони был создан драмкружок из самодеятельных артистов, открылся ликбез для неграмотных и вечерняя начальная школа.

— Бывало, — вспоминает Мария Матвеевна, — соберемся в нашем нардоме, разойдемся в танцах да плясках, а Николай вдруг гармонисту команду: «Хватит, браток, «Барыню» жарить. Так всю жизнь проплясать можно. Надо, друзья, и за учебу браться. Памятуйте: ученье — свет, а неученье — тьма». И мы учились — читали книги, писали. На стене висела большая черная доска, на ней задачи решали. Николай был строгим и требовательным учителем.

…Шел к концу 1925 год. Уборочная страда в Долони была дружная. Станичники, даже бедняки, собрали неплохой урожай хлеба. Но на государственные заготовительные пункты его из Долони поступило очень мало.

Тогда, согласно решению волисполкома, милиционер разнес по домам Ильи Шумилова, Петра и Романа Пахомовых, братьев Таганашевых и других богатеев извещения на увеличенную сдачу хлеба государству.

— Нет у нас лишнего хлеба, — от имени всех кулаков заявил Евстигнеев и даже демонстративно открывал крышки пустых ларей.

Дикопольский точно знал, что кулаки решили саботировать хлебосдачу, спрятали пшеницу в тайники.

— Найдем — хуже будет, — предупредил Евстигнеева милиционер.

Предупредил и задумался над тем, как найти кулацкие тайники с хлебом. Стал строить планы этого поиска.

В конце декабря в соответствии с Конституцией и Положением о выборах в Советы Долонский волисполком создал избирательную комиссию. Председателем ее был избран Николай Дикопольский. На одном из своих первых заседаний избирательная комиссия постановила: лишить кулаков права участия в выборах; списки лишенцев были вывешены на видных местах.

…Коротки зимние дни, да долги ночи. Спит станица в ночной мгле, да не вся: ярко горит керосиновая десятилинейная лампа в окне волисполкома, что стоит напротив нардома, пробиваются лучи света лампы-молнии меж ставнями пятистенного дома Надьки Смирновой. В волисполкоме Николай Дикопольский со своими товарищами обсуждает важный вопрос: как организованно провести избирательную кампанию. А в доме Надьки кулаки ядовито шепчутся, как сорвать выборы.

— Надо обойти каждый двор, каждую хату, разъяснить избирателям их права, — напутствует членов избирательной комиссии Дикопольский.

— Дожились, станишники, — бурчит Николай Евстигнеев. — Дыхнуть не дает Советская власть.

— А все он, твой квартирант-заводила, — вставляет Илья Шумилов.

В ту январскую ночь заседание избирательной комиссии под председательством Николая Дикопольского решило: «В двухнедельный срок закончить составление и уточнение списков избирателей». А сборище кулаков в ту ночь решило покончить с Николаем Дикопольским.

12 января 1926 года Дикопольский весь день был занят горячей работой. Как секретарь партийной ячейки, инструктировал агитаторов и провожал их по дворам избирателей для разъяснения советской Конституции и избирательного закона. Как милиционер, с помощью активистов вел поиски кулацких тайников со спрятанным хлебом. Такой тайник, в частности, нашел во дворе одного из братьев Таганашевых. Саботажник вырыл в овчарне огромную яму и прямо в сырую землю засыпал 500 пудов пшеницы. Решил лучше сгноить хлеб, чем продать государству! Хлеб у кулака конфисковали полностью. Как секретарь комсомольской ячейки, Дикопольский собирался провести вечер отдыха молодежи в нардоме.

…Опускались сумерки над станицей. Освободившись от дел, Николай зашел в свою комнату (он по-прежнему жил в доме Евстигнеева) поужинать и переодеться. Присел на скамейку, вытянув уставшие ноги.