Полное собрание сочинений. Том 9. За порогом весны

А потом пошли пашни, южные пашни — знаменитая Оклахома. Тут вдоволь было солнца, влаги и плодородия у земли. На травяных полях закончился сенокос. Фермеры на приземистых самоходных машинах подгребали крутые валки погожего сена. Машины двигались быстро, оставляя после себя цепочки тугих тюков, которые тут же подбирали автомобили.

Оклахома сияла множеством красок. Зеленая кукуруза желтый разлив созревшей пшеницы, лоскутки вспаханного краснозема и ослепительно синее небо. В пшеницах мерно поднимали и опускали свои коромысла нефтяные качалки. Сторожевыми замками возле дороги стояли хлебные элеваторы — небольшие старинные, походившие силуэтом на мишень для стрельбы, и огромные элеваторы, выплывавшие из-за пшеничного горизонта, подобно морским кораблям. На этих землях Америка собирает хлеб. Это был отрезок пути, где в последний раз без большой натяжки можно было провести «пейзажную параллель» — Оклахома напоминала хлебную часть Кубани.

А потом наш «зеленый шнурок» на карте потянулся в южные штаты. Арканзас, Миссисипи. Пошли холмистые земли с округлыми островами пышных лесов. Местами леса смыкались, оставляя дороге узкую душную щель.

Запах нагретых живых сосняков, запахи лесопилок и смолокурен, парная баня миссисипского леса, перевитого ярусами висячей зелени.

Все это было чужое. И тут, в миссисипских низинах, впервые вслух было сказано: «Скорей бы домой…»

Кто путешествовал, знает: недель через шесть, как бы ни было хорошо на чужбине, это чувство «домой!» появляется непременно.

Въезд на ранчо (пастбище). Колеса — обычное украшение въезда. Иногда над воротами прибито еще и седло… Металлическая решетка над ямой в воротах-это «запор». Коровы боятся ступить на решетку…

На севере, в штате Айдахо, мы долго стояли возле березовой рощи счастливые, как будто получили вести от близких. Изгородь из жердей, прошлогодний стожок потемневшего сена, блестки воды в глубоких следах лосей, сороки в прохладном воздухе над лужком — кусочек Смоленщины в штате Айдахо! Два россиянина там постояли, помолчали. И поехали.

Кувшин, куда полагалось стекать впечатлениям, в Айдахо был еще гулким. Теперь же емкость отяжелела. Накопились усталость и недосыпы. Уже не так часто хотелось выскочить из машины и бежать с фотокамерой в сторону от дороги.

На реке Миссисипи мы сделали остановку, сменив на полдня сухопутный транспорт на барку, которая приобщила нас к таинствам вод, текущих через многие земли Америки.

А потом мы мчались с включенными фарами по хлопковым районам юга. Шла пахота. Ветер от тракторов уносил непроглядные тучи горячей пыли. Грозовые разряды в дневной темноте были зловещими. При вспышках света одиноко среди полей проступали бедные, без зелени и даже какого-либо сарайчика негритянские хижины. К ним спешили укрыться от близкого ливня люди с мотыгами. Среди черных строений, в стороне от дорог, меловыми глыбами в окружении зелени проплывали старинные усадьбы белых помещиков.

Домой, домой… «Мистически красивый» штат Теннесси был в самом деле полон чужой, мимо сердца пробегающей красотой. Округлые холмы, округлая зелень лесов и рощиц. Лошади на прогалах. У дороги на память о красоте продают россыпи черных камней. От большой магистрали в глубину манящих просторов расходятся веточки малых дорог. Сюда, в озерную тишину, к молчаливым курчавым холмам, из людных районов приезжают охотиться, рыбачить или просто уединиться от мира. Но тишина этих мест продается за деньги, и за очень хорошие деньги.

Путеводитель по штату Теннесси и лежащему рядом Кентукки обещал нам дорогу «голубой травы» («блю грасс»). Мы глазели вовсю, стараясь не проморгать растительный феномен. Но, увы, трава, как и всюду, была зеленой.

— Сэр, вы видели синий цвет? — спросили мы в маленьком придорожном кафе румяного джентльмена в рыбацкой куртке и красной кепочке с козырьком в четверть метра.

— Блю грасс?.. А как же! — И стал рассказывать, какое это изумительное зрелище — голубая трава. А мы ведь ехали вслед за его вишневого цвета «Мустангом». Одно из двух: либо зрение у американцев особое, либо кто-то однажды выдумал это «блю» и всем потом стыдно признаться, что не видели феномена.

Американцы в своей природе ценят, кажется, больше всего отклонения от привычного, любят все, что с ходу поражает воображение. Гейзеры, водопады, каньоны, пещеры, обрывы, скалы причудливых форм — это во вкусе американца. Об этом легко рассказать, вернувшись домой.

«У нас разъезжают туда-сюда не столько ради желания повидать мир, сколько для того, чтобы потом рассказать…» — писал Стейнбек.

В штате Кентукки мы заехали к месту рождения Линкольна. Тут сохранился дуб, под которым играл мальчик — будущий президент.

Сохранился колодец-родник, из которого Линкольны ведром брали для питья воду…

Ну, что же у нас осталось еще на карте?.. Две Вирджинии, западная и восточная? Запад — это шахтерская бедность людей, которых шахты перестали кормить или кормят очень неважно.

Этот район Аппалачских гор снабжал Америку металлами и углем, когда она была еще в колыбели. Америка выросла. На этот рост начинки из пирога Аппалачей пошло немало. А ведь известно: только вода в колодце не убывает, да и то если черпать ее разумно. Многие шахты закрылись, шахтерские городки стали призраками без людей. В других местах механизация вытеснила рудокопов из Аппалачских нор. Людям осталась лишь горная красота этих мест — леса, ущелья с голубыми речушками, весною — запах черемухи и жасмина, осенью — полыхание красок… Америка — страна улыбчивая. Улыбаются, если дела идут хорошо, еще старательней улыбаются — не хотят показать, что дела пошатнулись. И если уж нет улыбки — значит, очень плохи дела. За всю дорогу мы не видели столько грустно-неторопливых людей, как тут, в шахтерской Вирджинии.

Восточная Вирджиния лежит по другую сторону Аппалачей. Теплая сырость Атлантики и какое-то свойство земель создали тут райское место для табака, и он растет, чтобы стать сигаретами «Кент», «Мальборо», «Кэмел», ведущими родословную от индейской трубочки для курения.

Разговорившись вблизи от дороги с единоличником-табаководом, стариком комплекции киноактера Меркурьева, мы достали наиболее ходовой в Америке сувенир, сигареты марки «Российские». Но, оказалось, табачный плантатор сам не курил и сказал, что этой дурной привычки не одобряет. Сигареты, однако, старик с удовольствием взял. Одну в корявых пальцах размял. Понюхал. Не похулил. С удивлением спросил:

— В России растет табак?..

Пришлось рассказать ему о махорке, которую даже тамбовский климат вполне устроил. Рассказали и про Абхазию, где растение, подаренное миру землей-Америкой, набирает такую же силу и духовитость, как тут, в Вирджинии…

Продолжая сравнения, скажем: Вирджиния и Абхазия похожи не только тем, что производят зелье для курева. Очень сходен пейзаж. Порою казалось: только остановись, и непременно из дома выйдет абхазец. «Слушай, генацвали, почему не заедешь? Почему человека хочешь обидеть?..» Остановки у нас случались, однако никто под крышу путника тут не потянет. Это одно из отличий Абхазии от Вирджинии. Обычаи тут иные. И это мы посчитали за благо. Иначе к сроку в Вашингтон ни за что бы мы не попали.

_{В. Песков, Б. Стрельников. Фото авторов.}

 _{20 апреля 1973 г.}

Рядом с дорогой

(Земля за океаном)

Все. Дорога замкнулась. Нитка нашего следа по карте — это, конечно, всего лишь бороздка на обширном поле географии США. И все же это немало, чтобы сказать: земля Америка — многоликая, богатая и просторная. Похожесть иных уголков на земли нашей страны порой поразительна. Деревья и травы во многом способствуют сходству. Сосна, дуб, липа, береза, акация, вяз, орешник, черемуха, клен — все было знакомым. И травы: рогоз, осока, папоротник, подорожник, цикорий, клевер, ромашка, пастушья сумка, овсюг, полынь, одуванчики, земляника — все узнавалось без особой ботанической подготовки. Но были деревья и травы нам незнакомые. Надо, правда, сознаться: и у себя дома далеко не всякую зелень знаешь «в лицо». Тут, однако, чутьем понимаешь: это не наше, а это перекроилось сообразно здешним условиям. Держишь дубовый лист — рисунок его иной, и само дерево чем-то неуловимо отличается от всех пород дуба, которые ты встречал. Осина тоже не сестра подмосковной осине. Береза — смуглее, приземистее. Орешник — выше, кустистей. Земляника — крупнее. Вкусом она при алом цвете — трава травою. Надо дождаться спелости темно-бордовой.

Природные краски Америки более яркие, сочные, иногда просто резкие. И если к пейзажу нашей страны точнее всего подходит слово «лиричный», то для Америки эта же степень точности заключается в слове «величественный».

Есенин не мог бы родиться в Америке. Тут родился Уитмен.

В географическом словаре Штатов прилагательное Великий, пожалуй, самое ходкое слово. Великие озера, Великие равнины, Великий перевал (по пути в Калифорнию), Великий каньон… В этих названиях нет рекламной дешевки нынешних дней («Великий суп», например). В них чувствуешь удивление людей, одолевших эти просторы пешим ходом и на волах. Сегодня автомобильная скорость крадет у земли ее величины, и все-таки чувствуешь: Великие озера — это Великие озера, Великие равнины — это Великие равнины.

Плодородие Америки перетянет на чаше весов плодородие наших земель. Природных причин этому много. И первая состоит в том, что Америка — страна южная. Мы привыкли к политической географии. Но Москва с Вашингтоном лежат на разных широтах. Вашингтон на четыреста километров город более южный, чем наш Ташкент. И ровно половина страны расположена к югу от линии Вашингтона. А самый север — это линия нашего Киева. Можно даже сказать, что севера в Америке «нет». И это подчеркнуто названием зон, на которые делят страну: Юг, Восток, Средний Запад и Запад. Север — в Канаде!

Знаменитое место в Америке — горный перевал на хребте Сьерра-Невады. Весной 1845 года тут прошли первые повозки эмигрантов, запряженные волами — «фургоны спускались вниз на веревках»… Сейчас через горы проходит хорошая автострада. Начинается Калифорния.

Автомобильная стоянка у дороги. Такое можно увидеть в любом месте Америки.

Украшение любой страны — реки. Главные водные жилы Америки были у нас на пути: Гудзон, Саскуэханна, Ниагара, Миссисипи, Миссури, Колорадо, Огайо. Мы не заметили тяги людей к речным водам (хотя бы один купальщик за всю дорогу!). Возможно, от купания в реках людей отучили бассейны — вода обезврежена хлором, резиновый коврик, душ, кока-кола… Бассейнов в Америке много. Но первобытная радость купания в реке… Неужели американцы этого чувства не знают? При нынешней тяге к природе, наверное, стало бы появляться желание переплыть реку, занырнуть у берега в поисках раков или налимов. Увы, возврат к этой радости вряд ли возможен — реки свои Америка отравила. Почти всюду текущие воды были безлюдные, отчужденные, мрачные.

В городах мы не видели широких нарядных набережных, бульваров и каменных лестниц к воде. Города у рек нередко громоздят баррикады старых автомобилей, мусор и хлам. Пожалуй, только Огайо, чем-то похожая на Оку, не утратила привлекательности. Вода (тоже нечистая, правда) лилась в приятной зелени берегов, пестрела лодками и, судя по лавкам, продававшим наживку (вплоть до червей из пластмассы), рыба в Огайо еще клюет.

В разноликих пейзажах Америки можно ли усмотреть какие-либо сквозные для всей дороги детали? Да. Автомобильная свалка и колючая проволока. В любом месте (исключая разве пустыню) видишь границы частных владений, а поскольку почти все земли (опять же, кроме пустынь и Аляски) — частная собственность, то постичь невозможно: сколько же проволоки на теле Америки?! И свалки… Временами кажется, кто-то нарочно гадил, чтобы оскорбить землю. Живописное место, пустыня, город, Юг, Запад, Восток — повсюду железные кладбища.

Районы промышленные — особо печальное зрелище. Картинки ада на старых иконах с примитивным котлом и костром из поленьев — наивная фантазия в сравнении с тем, что люди соорудили для себя тут, на земле. Наш маршрут по понятным причинам не шел через гущи заводов.

Госдепартамент, правда, сделал для нас все, что мог: в несколько городов, помеченных «табу», въезд для нас разрешался, но с оговоркой: «без остановки». Таким образом, преобладающий цвет на нашем пути был зеленый. И все же дыма, нагромождений металла, мертвой земли и вонючих озер мы видели много.

Чикаго ранее славился ароматами скотобоен. Сейчас на подъездах к городу с юга и с юго-востока пора открывать пункты продажи противогазов и снабжать путников хотя бы маленькой веточкой зелени, иначе можно забыть, что ты на земле. Непрерывная цепь коптящих, парящих, извергающих в небо цветные дымы заводов. Так же круто замешена индустрия в районе Кливленда, Буффало и в добром десятке маленьких городов, припавших к озерам Эри и Мичигану. Такую же полосу бурых пространств, отмеченных трубами, вышками, эстакадами, а ночью — полыханием огней, мы проезжали в Западной Вирджинии. Горячим смогом душит жителей Лос-Анджелес. И даже в зеленокудром, лишенном промышленности Вашингтоне глаза слезила маслянистая гарь, оседавшая от низко на посадку пролетающих самолетов.

В Америке немало почти нетронутых мест с хорошим воздухом и синим небом. Но большая часть людей живет как раз там, где трудно дышать. К проблемам американского свойства теснота добавляет особую остроту. Однако в прерии никто не бежит. Наоборот, люди сбиваются все теснее в жилые пояса на Востоке, на Юге, на Крайнем Западе. Поляк Юлиан Немцевич, проехавший летом 1797 года по Востоку Америки в дилижансе, писал: «Страну эту я охотно сравню с гигантской шахматной доской в конце игры, где на огромном пространстве, вдали друг от друга, стоят одинокие фигуры».

Сейчас Америка — та же доска, но в самом начале игры: середина пуста, зато по краям клетки заняты полностью.

Сквозное путешествие от океана до океана дает возможность почувствовать разницу житейского духа в местах, заселенных «плечом к плечу», и в местах, где дымок очага — одинокий дымок. У нас, двигаясь с запада на восток, за Уралом сразу чувствуешь: люди добрее, искренней, проще. В Америке (с поправкой на существенный коэффициент «каждый сам за себя») чувствуешь то же самое, удаляясь с Востока на Запад. На Востоке все проутюжено, все под метелку и под линейку — земля, деревья, посевы, постройки, одежда и сами люди. Запад (без Калифорнии) не очень причесан, грубоват.

Об одежде, о внешнем лоске построек заботы тут меньше. Еда проще, но добротнее, здоровее. Реклама не так густа и назойлива. Чаевые на бензоколонках не берут или берут ее смущением.

Автомобиль покупают, чтобы ездить на нем, и не спешат поменять на более модный, дабы утвердить себя в мире и вызвать зависть соседа.

От встречного где-нибудь в штате Вайоминг или Айдахо еще можно услышать приветствие: «Здравствуйте, незнакомец!» В этих словах — готовность к знакомству, доброе к тебе расположение, способность помочь, оставив свои дела, иногда очень срочные. Американцы общительны всюду. Но человеческого тепла больше не там, где больше людей.

Живет Америка преимущественно в однотажных и двухэтажных домах. Ферма ли, городок, окраина города очень большого — один или два этажа! Промышленность тоже в небеса не стремится. Большой завод по сборке автомобилей, завод пластических масс, пищевой комбинат, швейное предприятие — почти всегда это строгий одноэтажный брус. Мотели возле дороги — один или изредка два этажа. Одноэтажность — открытие для человека, привыкшего на картинках видеть Америку в образе небоскреба. Небоскребы строят по причине дороговизны земли в городских центрах или по соображениям престижа. Жилья в небоскребах, как правило, нет. Это деловые дома. С этих вышек Америка богачей наблюдает, в каком месте страны (и бери шире — Земли) пахнет наживой.

Трудовая Америка единственный свой этаж в последние годы все чаще снабжает колесами.

По всей стране мы видели передвижные дома, похожие на вагоны. Такие дома где-нибудь возле стройки или завода образуют поселки не очень уютные, но с полным набором коммунальных удобств. Нас уверяли: «цыганская жизнь» — в духе американца. Со времен пионеров он-де стремится в дали. В этом есть какая-то правда.

Но Фрэнк Голдвин, сварщик, глава семьи из пяти человек, пригласивший нас заглянуть в трайлер, сказал, что с большей охотой «держал бы якорь» на одном месте, на родине, в штате Нью-Йорк. Но безработица! Если она настигнет, якорь потянет ко дну. А колеса спасают. «Сюда, в штат Огайо, я приехал сначала один, разведал, а потом привез этот дом. Случится что-либо — поеду дальше».

Какое место Америки предпочитает «подвижный американец»? При опросе десять процентов населения США сказали, что хотели бы жить в Калифорнии. И сюда многие устремляются. За последние годы население дальнего побережья почти удвоилось. Привлекают сюда не столько пляжи, обилие солнца и экзотика Дальнего Запада, сколько возможность быстро найти работу, испробовать силы, разбогатеть.

Молодой промышленный Запад по темпам роста опережает старый Восток. Житье в Калифорнии — сущая лихорадка. Поместите мысленно в Сочи сотню заводов и фабрик, увеличьте жару, забейте дороги дымящим стадом автомобилей — это будет похоже на Калифорнию.

На наш северный вкус для жизни приятнее Висконсин, Миннесота, Монтана. Тут человеку ведомы перемены в природе: осенние краски, белизна снега, половодье весной… Один знаменитый американец, рожденный как раз в Калифорнии, но много ездивший по стране и по свету, уловил ценность контрастов в средних широтах: «Кто оценит палитру красок, когда вокруг лишь вечная зелень, и что хорошего в тепле, если холод не подчеркнет всей его прелести?» Но это чувство знакомо, как видно, не всем. Калифорния и Флорида, Техас и Гавайи манят американцев. Впрочем, и у нас ведь тоже многие видят во сне Сочи и Ялту…

И еще несколько слов о дороге. С Востока на Запад и обратно с Запада на Восток шесть раз мы проезжали границы часовых поясов.

Границы эти, если взглянуть на карту, сильно изломаны и отражают не только «извилины географии», но и капризы штатов, желающих жить на свой лад. В одном вся Америка единодушна: летом, с апреля, рабочий день повсеместно начинается часом раньше и часом раньше кончается. Мы убедились: это удобно.

Погода на всем пути нас баловала, не мешая двигаться и, как будто для развлечения, показывая нам кое-что из капризов. В штате Дакота мы ушли прямо из-под крыла урагана, о котором потом дней семь писали газеты. В штате Нью-Мексико видели дождь, обратившийся в пар, не достигнув земли. В северной части Техаса нам был показан знаменитый в Америке смерч под названием «торнадо». Это был слабенький смерч, вертевший сухую траву и пыль. (А мог бы поднять грузовик, теленка, срезать мачты электролинии.) В Арканзасе посреди какого-то городка машину придавил ливень, да такой, что казалось — нырнули в речку. А в Кентукки, на родине Линкольна, после 38 градусов миссисипской зеленой бани мы вдруг оказались на каком-то островке холода — семь градусов!

А где-то рядом, сообщали по радио, был легкий мороз. И это в июне, на широтах Баку и Рима!

Оказалось, это было сюрпризом не только для нас. Старушки на скамейках возле кентуккских домов и все телевидение Штатов обсуждали природный вывих. Объединенными силами стариков и синоптиков было доказано: такого в Америке не было сотню лет. Но это были всего лишь забавы природы. Немного позже юго-восточные штаты узнали кое-что посерьезнее.

Один из нас в это время был уже дома, в Москве, а другой сообщал в газету с места событий: «Тропический шторм, которому дали женское имя «Агнес», пронесся над побережьем Америки и крылом зацепил Вашингтон. Дождь продолжался непрерывно двенадцать часов. На пути «Агнес» — жертвы и разрушения. Вспучились реки. Все восточное побережье от Нью-Йорка до Нового Орлеана — район небывалого наводнения. Прервано железнодорожное сообщение Нью-Йорк — Вашингтон, затоплены многие автострады, разрушены дамбы. Убытки исчисляются миллиардами долларов. «Самое большое бедствие за всю историю США», — пишут газеты…»

Это было как раз в то время, когда в Москве начиналась знаменитая прошлогодняя сушь.

А в день, когда мы замкнули линию путешествия в Вашингтоне, природа была спокойной.

Жара стояла, правда, немилосердная… Мы сказали спасибо нашему «Торино», втащили наверх пропыленные чемоданы. И, отдохнув часок, пожелали в последний раз взглянуть на помятую карту с зеленой струйкой маршрута «от Вашингтона до Вашингтона»…

Во всяком путешествии самое приятное — возвращение к дому. В этот час за столом, пошучивая, мы все же чувствовали себя путешественниками — шестнадцать тысяч верст за спиной!

Нас отрезвила заметка в газете. В ней сообщалось: «2876 миль от Лос-Анджелеса (Калифорния) до Нью-Йорка (восточное побережье) пробежал и прошел пешком школьный учитель Брюс Тило. Учитель одолевал за день 40–50 миль и был в пути 64 дня 21 час и 5 минут. Мэр Линдсей вручил марафонцу награду — золотой ключ от Нью-Йорка». Вот так-то, пешком от побережья до побережья!.. Для нас наградой в тот день был Юлин чай, заваренный по-домашнему, и звонок друзей из Москвы: «Вернулись… Ну, слава богу».

_{В. Песков, Б. Стрельников. Фото авторов.}

 _{22 апреля 1973 г.}

Расфасованный мир

(Земля за океаном)

В Америке все расфасовано… когда-то были в Америке лавочки, где галеты хранились в бочках и можно было купить гвозди, бутылки виски, соленую рыбу, швейную машину, книги, ружье, духи, капкан, граммофон… Такие лавочки показывают в музеях. Сейчас все, что идет на прилавок, расфасовано, упаковано, разложено по сусекам, все имеет определенную форму, свое место на полке.

Унификация в сложном мире вещей становится повсеместной. Но в Америке в «расфасовке» достигнута виртуозность. И, что знаменательно, касается это не только вещей, но и уклада жизни. И тут все собрано в блоки, обозначено прозвищем, образом, имеет свой ярлычок. На эту тему говорить можно пространно, но даже простой перечень ярлыков, прозвищ и образов дает представление об упаковке, раскладке по полкам всего и вся.

В американском городе Покателло юркий и, как везде, всезнающий парикмахер, закончив омоложение двух путешественников, сказал:

— Два бычка семьдесят центов…

Мы все поняли.

По дороге из Покателло мы припомнили колоритные прозвища и словесные ярлыки, которых в Америке уйма. Ими пропитан разговорный язык, их слышишь по телевидению, ими полны газеты. Вот короткий словарь, составленный между делом.

Образы, всем знакомые: Белый дом, Уоллстрит, Пентагон, Капитолийский холм. Это Власть и Политика.

Вирджиния — штат любви.

Ястребы, Голуби — тоже понятно всем.

Новый курс, Новые рубежи, Великое общество-это образы большой политики. Каждый президент ищет понятную, броскую, оригинальную упаковку для всего, что будет освещено его именем. Новый курс — это курс Франклина Рузвельта. Новые рубежи — это рубежи Кеннеди.

Преемник Рузвельта прославил себя знаменитой Доктриной Трумена, нагромоздившей на земле Айсберги холодной войны. Великое общество — идея Джонсона. Увы, этот ярко раскрашенный шарик оказался чрезмерно надутым и лопнул…