Полное собрание сочинений. Том 9. За порогом весны

Только что… Жертв никаких. И вообще — рядовой случай.

Столы на козлах. Печка, где можно поджарить сосиски, разогреть что-нибудь. Колодец. Баки для мусора. Туалет. Телефонная будка, из которой с любого участка пути можно позвонить в Вашингтон, Юле, сказать ей: «Все в порядке, мы в штате Айдахо». А до Юли от будки под елкой — три тысячи километров…

Дороги в Америке чистые. Можно сказать, безукоризненно чистые. Ни отбросов бумаги по сторонам, ни банок, ни даже окурков. «Держи Америку в чистоте!» Этот призыв встречаешь повсюду. Несомненно, он действует. Но так же часто встречаешь строгий и лаконичный щит: «За мусор — 100 долларов!» Это действует сильней, потому что повешено не ради острастки…

В машине — мы рядом. Один за рулем, другой сверяет дорожные знаки с картой, разложенной на коленях. Наготове три фотокамеры. Для снимка надо остановиться. Вылезли на минуту, а стоим полчаса — возник разговор, объект съемки оказался фотогеничным, открылись подробности обстановки, любопытной для чужестранца. Но время… Оно расписано. В плане — места, где нас ожидают. Время обозначено с точностью до минуты. (В Америке точность в почете.) Но ведь известно: в путешествии интересней всего неожиданность, то, чего ты не планировал… Экономили время на сквозных магистралях: торнпайках («щучьих изгибах»), трувеях («сквозных дорогах»), фривеях. Это скоростные супердороги. Но тут ничего уже не увидишь, кроме самой дороги, широкой и властной. Стал на нее — гони! Резко остановиться невозможно и незачем. Скоростные дороги удалены от жилищ. Америку видишь проплывающей стороной, подобно тому, как видишь берег с борта идущего по широкой реке парохода. По такой дороге можно быстро пролететь по Америке и Америки не увидеть.

А теперь представьте, что этот «щучий изгиб» летит не в просторах, где видишь нефтяные качалки, стада коров, элеватор, одинокую лошадь на холмике, а врывается в самую гущу домов, в один из самых больших на земле городов, в самый запутанный и бесформенный город, в горячий от южного солнца, дымный от сгустка заводов, в потный от спешки город — в Лос-Анджелес. Десятирядный путь. Сплошная лавина автомобилей. Ощущение такое, что река из бетона, быстрая, но все же спокойная, тут превратилась в бурлящий горный поток и ты уподобился плотогону. Надо где-то остановиться, но проглядел ручеек съезда, и несет тебя бог знает куда. Глаза слезятся от розоватого смога, горячие капли струятся со лба на карту…

Пробка! Чей-то черный дорогой «Кадиллак» занесло. Его ударили в бок. Кого-то ударили сзади. Ехавший перед нами красный «Фольксваген» со страху кинулся в сторону, ткнулся в стальную полосу ограждения и замер, как жучок на булавке. Помогаем выбраться из «Фольксвагена» здоровенному бородатому парню. Ветерка бы, чистого воздуха… Завывание санитарной машины. Полицейский грузовичок с краном. А сзади автомобильный затор, подобный лавине бревен на лесосплаве. В такие минуты задаешься вопросом: а благо ли это для человека — автомобиль?

Для нашего «Торино» в долгом пути были часы и мгновения трудные, даже опасные, но десятка три километров в безбрежном Лос-Анджелесе — наиболее тяжкий участок дороги.

Нью-Йорк с его лихорадочной спешкой и густым замесом автомобилей в Лос-Анджелесе вспоминался, как место, не самое близкое к аду.

Четырехмиллионное половодье автомобилей в Лос-Анджелесе регулируют с вертолетов и самолетов. Одним из пилотов на этой должности числится человек по фамилии Пауэрс.

Не тот ли самый? Тот самый! Ужасно хотелось взглянуть на шпиона в отставке. Но график…

Да и не в каждое место города можно заехать. Тут много заводов, в районе которых экипажу «Торино» появляться не полагалось. Кстати, именно тут находятся корни компании «Локхид», самолет которой в районе Свердловска достала ракета…

Что же еще сказать о дороге… Багаж у нас был небольшой и немаленький — мешок пленки, аппараты и объективы, охапка карт и книжек-путеводителей, отглаженные костюмы в чехле.

В багажнике мы держали коробку стирального порошка. Как все рядовые граждане США, устраивали дорожную постирушку. В мотелях для этого все приспособлено…

Заправка горючим в Америке — дело нехлопотливое. Бензоколонки теснятся возле дорог подобно грибам-опятам на пне. И каждая стремится возможно выше поднять над землей знак своей фирмы. Высоты Останкинской башни соревнователи вряд ли достигнут, но дело движется к этому. Использован каждый холмик, каждая горка, чтобы украсить Америку добротным светящимся знаком: «Эссо», «Мобил», «Тэксас», «66»… Бензин в Америке не дешевый. В награду за то, что ты заправился тут, а не подался к соседу, тебе иногда что-нибудь дарят. К концу путешествия мы имели: три банки зеленого горошка, две книжки комиксов, ковбойский пистолет из сияющей жести, детскую прыгалку и сколотили целое пластмассовое состояние — две чашки, три вилки, ножик для резки фруктов, восемь стаканов разных размеров и пластмассовую копию медведя панды, подаренную Вашингтону Пекином. Мы не знали, что делать с этим богатством, и на колонке в Западной Вирджинии осчастливили семилетнего рыжего мальчугана, помогавшего отцу.

Есть и еще средства заманить человека к своей колонке: бесплатное обслуживание автомобиля (протереть стекла, проверить уровень масла, давление в шинах) и — улыбайтесь, сколько хотите, — хорошо оборудованный туалет.

Но поскольку стандарты чистоты и удобства интимных кабин примерно везде одинаковы, принимаются меры, чтобы ты запомнил все же, какой фирме обязан минутами облегчения.

«Мы не писаем в ваши пепельницы, пожалуйста, не бросайте окурки в наши писсуары».

Это способ покорить тебя юмором. К нему прибегают в местах диковатых — на Западе.

На Востоке иначе. В одной из кабинок на виду были карточки: «Сообщите отзывы и пожелания о качестве наших уборных. Карточку можно послать без марки». Расчет простой. Вряд ли кто станет возиться с отзывом, но запомнит: это «Мобил» ко мне так внимателен… Мы хотели пошутить с «Мобилом». Но потом передумали посылать отзыв. Смех смехом, а чистоту в местах общественных встречаешь, увы, на дорогах не всех континентов.

В Америке примерно шесть миллионов километров автомобильных дорог. Мы проехали сущую малость. Но этот отрезок вполне подходящий, чтобы пополнить статистику происшествий. Однако грустный Христос на дорожном плакате: «Я о вас думаю!» о нашем «Торино» тоже, как видно, думал. Через тридцать дней мы встретили Юлю на том же месте, где расставались.

— Ребята, вернулись…

Слезы тут были к месту, и Юля их не скрывала.

_{В. Песков, Б. Стрельников. Фото авторов.}

 _{18 апреля 1973 г.}

От Вашингтона до Вашингтона

(Земля за океаном)

На память о путешествии мы прочертили зеленый маршрут по нескольким картам. По этой причине сейчас, когда дело дошло до писаний, можно позволить роскошь: одну из карт использовать вроде скатерти. Стакан с крепким чаем стоит на ней в районе Великих озер. Листы бумаги лежат на самом большом из штатов — Техасе. Плошка с карандашами накрыла донышком штат Вашингтон. Не путайте два Вашингтона. Город Вашингтон и штат Вашингтон — это крайние точки Америки. Столица — это восток. А штат — это крайний северо-запад. Отсюда рукой подать до Камчатки…

Что же вспоминаешь сейчас, обращая мысленно карту в земные пространства. Повторимся: главное впечатление — необъятность этой страны. Кроме близких нашему сердцу родных просторов, на земле нет государства, где бы так же далеко друг от друга стояли границы востока и запада, юга и севера. Пространства земли, рельеф, климат на характер людей влияют очень заметно. Полетите из Одессы в Эстонию — вы поразитесь различию темперамента. Итальянскую говорливость сменит скандинавская сдержанность, почти холодность. Надо полагать, именно тут кроется «сходство в характерах русских и американцев», о котором очень охотно говорят те и другие. И каждая сторона находит, пожалуй, что-то лестное в этой похожести. Великий американец Уитмен прямо говорил, что сходство это — суть влияний пространств, которые надо обжить, принося жертвы и празднуя победы.

Общение с американцами, знакомство с географией, историей и житейские наблюдения эту мысль подтверждают. Но у сходства есть, конечно, границы. Скажем больше, при близком знакомстве видишь, как внешнее сходство характеров заслоняют различия глубокие и серьезные. В наше время первородное влияние земли на людей сокращается. Люди вырастают среди людей, а эта среда «там» и «у нас» совершенно различна. Примеров сколько угодно. Сошлемся на то, что было недавно и у всех на виду.

Фишер! Кому понравится сходство? Или столь же заметный Спиц. После олимпийского пьедестала парень пошел торговать славой. Он заявил, что Фишер для него образец добывания денег. Два этих яблока вырастали в одном саду…

Вернемся, однако, к земле. Похожа она на нашу? Временами казалось: очень похожа.

В штате Висконсин, припавшем с запада к озеру Мичиган, мы воскликнули: ну это же Тульская область! Чуть-чуть всхолмленные земли, лощины, лески в лощинах, стада коров, строения на пригорках. И даже запахи трав были чем-то похожи. А восточней, между Мичиганом и озером Эри была Кубань. Ровная, жаркая, со шпалерами виноградников, с птицами, сидящими на столбах.

От Висконсина на запад потянулось подстепье. Островки лесов поредели и постепенно исчезли совсем. Стайки деревьев ютились теперь лишь около ферм. И сами фермы с серебристого цвета силосной башней, домиком под деревьями, с закромами из металлической сетки для кукурузных початков уже не частыми хуторками темнели в степи, а разбрелись по пространству, подобно коровам без пастуха. Километров шесть или восемь надо проехать фермеру, чтобы побывать в гостях у соседа.

Пахота.

Дальше на запад степь постепенно ширится и дичает. Полосы пашен встречаются реже, уступая место просторным пастбищам. Стада сытых коров красноватой породы владеют землей. Фермы, совсем уже редкие, попрятались в балочки. Деревья над домами стали приземисты и походили уже на кустарник. Единственной открытой глазу постройкой были тут сиротливые ветрячки. Не слишком высокие, они все же исправно вертелись — ветра тут было вдоволь. Из земных глубин ветряки добывают для коров воду. Висконсин, лежащий у людных индустриальных мест, держит молочных коров.

Тут же почти без присмотра ходят мясные стада. Степные дикие травы цвели у дороги. То и дело справа и слева белели пчелиные пасеки.

Казалось, прямо с машины небрежно накидали в траву ульи. Не слишком обильная химизация этих земель щадила пчел. И они работали тут вовсю.

Признаемся, наш «Торино» нанесла пчеловодству Америки некий урон, небольшой, правда. Мотор начал греться. И на ближайшей колонке нам сразу назвали причину.

— Вот посмотрите…

Весь радиатор залеплен был комарами, козявками, бабочками, но главным образом пчелами. Вдох пылесоса, и радиатор стал чистым.

— Обычное дело в наших местах, — сказал парень, очищая ветровое стекло от желтых медовых потеков.

За пару долларов впереди радиатора нам повесили сетку-экран. Это сберегало мотор, но пчелам, пересекавшим дорогу в Южной Дакоте, от этого легче не стало.

Восток Дакоты напоминает наше Придонье. Выпуская залетевшего в машину шмеля, мы вышли полежать на земле кверху лицом. Придонье!.. Блестели слегка пригнутые ветром травы. Парили птицы в просторном небе.

И пахнуло… донником. Мы нашли эту травку с бисером желтых цветов. На Дону пахучий подсушенный донник добавляют в табак… Известно, запах сильнее всего пробуждает воспоминания.

И в этот день нам казалось, что едем мы по знакомым местам, и вот сейчас, вон за той горбиной дороги, сверкнет на солнце донская вода…

И вода в самом деле сверкнула. Но река называлась не Дон, а Миссури. На одном берегу желтый бульдозер ворочал землю. На другом — ходили две черные лошади. Река текла в глинистых берегах и была неприветливо-диковата. Ни ветлы, ни хвороста в пойме, ни даже осоки.

Тревожная рябь морщила воду, вызывая в памяти полотно Остроухова «Сиверко». Стайка уток низко пронеслась над желтоватой водой. Серый кулик клювом, похожим на шильце, тыкал в пенистый мусор, принесенный рекой на отмель.

Мост… И мы уже едем в другой географической зоне Америки. Миссури — это граница Среднего Запада и Запада Дальнего. Полагают, сама природа считает эту границу законной и после Миссури резко меняет свой облик. Так, пожалуй, оно и есть. Сразу после моста мы увидели: едем по дикой земле. Пашни исчезли. Насколько хватало глаз, тянулась голая степь. Целина. Если землю где-нибудь распахали, то затем лишь, чтобы посеять траву для пастбища. Фермы (на них скотоводство сочетается с землепашеством) исчезли.

Зато появились ранчо. Это пастбища. Прямо возле дороги стоят грубо сколоченные из бревен ворота. Сверху на них прибито седло и вывески: «Ранчо Одинокий койот», «Ранчо Бычий глаз»…

Ворота закрыты. Проселочная дорога от них убегает за горизонт. Всадник около стада. И где-нибудь в травяных дебрях, в лощине ютится маленький домик. Хозяин ранчо нередко живет где-нибудь в шумном месте Америки, нередко владеет заводом или делает крупные деньги иным каким способом. Нередко это миллионер.

Ранчо тоже дает ему деньги. Но хозяин изредка наезжает сюда. Наезжает не только для ревизии стада и объяснения с конными пастухами. Хозяин сам садится на лошадь, щеголяет в линялых, продранных джинсах, в ковбойской шляпе, сам готовит еду, стреляет койотов. Это некое «приобщение к земле». Связь с землей некогда была крепкой. Сейчас большие города всосали не только владельцев мелких ферм и ранчо. Приходят в упадок коллективные поселения сельских районов — городки с числом жителей в сотню-другую. Однако тяга к земле у людей остается.

Утолить эту страсть по карману только богатому.

На ранчо владелец приезжает «стряхнуть с себя город», подышать неиспорченным воздухом, «побыть прежним американцем». Иметь ранчо — дело престижа. Миллионер, конечно, купит ранчо не в Дакоте, а далеко южнее по сгибу карты — в Техасе. Там земли жирнее, и, стало быть, скот жирнее. И вообще — Техас не Дакота. Не так давно травянистые дикие прерии занимали весь центр Америки. Теперь прерии распахали. Дикая степь осталась в сухой северной части Техаса и тут, в Дакоте, под названием Плохие Земли.

И на самых худых участках плохих земель Америка поселила остатки индейцев, владевших некогда всей землей от океана до океана, землей, не имевшей даже названия. Мы встречали индейцев на бросовых землях прерий и на землях совсем ни на что не пригодных — в пустынных штатах Нью-Мексико и Аризоне. Мы видели отчаявшихся пьяных индейцев, индейцев, одетых в перья на потеху туристам, и индейцев, добывавших свой хлеб потным трудом на землях Дакоты.

Два коренастых черноволосых парня вгоняли колья в глинистый косогор и тянули колючую проволоку, ограждая чье-то ранчо. Представители племени сиу без большой охоты заговорили с двумя «бледнолицыми». Но под дымок сигарет разговор постепенно наладился…

Рассказ об индейцах — особый рассказ. Тут же уместно привести конец разговора. Старший из двух индейцев спросил:

— Ну и как вам наша земля?..

По тону, по духу, по ожиданию ответа было видно: парень очень сердит на Колумба. В понятие «наша земля» он не вносил ни дороги, ни города с небоскребами, ни самолеты, ни баночку кока-колы, стоявшую в тени у столба. Он имел в виду только землю, от которой ему, индейцу, остался самый черствый кусок.

Мы сказали:

— Земля красивая и богатая…

Парень промолчал. Попросил сигарету, неловко помяв ее, раскрошил.

— Дайте еще… Верно сказали: «красивая и богатая»… Красивая и богатая… Спасибо, белые люди…

Разговор дружелюбный окончился суховато.

Для этих двух парней из племени сиу на первом плане, конечно же, стояла давняя и справедливая обида на белого человека.

…А потом пошли Скалистые горы. Машина лезла выше и выше. Ковбой на взбрыкнувшем коне с дорожных знаков оповещал, что едем мы «в огромном и удивительном штате Вайоминг».

Земля стала красного цвета. Селения — совсем редкими. Это были нежаркие, но очень сухие места. Ветер с Атлантики влагу терял по дороге в эти края, а с запада, с Тихого океана, ветры имели преграду — горы Сьерра-Невада и этот Скалистый хребет.

Указатель автомобильной свалки.

В штате Вайоминг мы увидели снег. Охотились с фотокамерой на мустангов. Рыбачили. Видели, как разводят рыбу для местных озер. В левом верхнем углу штата Вайоминг осмотрели географическое чудо — Йеллоустонский парк, а ниже — такого же статуса заповедник Гранд-Титон. Об этом будет рассказано. А сейчас срежем нижний угол штата Айдахо, срежем косячок огненно-жаркой Юты вблизи Соленого озера и будем одолевать простор пустынной Невады.

Тут вспомнилась Средняя Азия… Мы проезжали Туркмению с равниной, спаленной солнцем, и сиреневым безлесным, бестравным гребешком гор. Тут была и казахская степь с кустами древесной полыни, стадами низкорослых коров и конными пастухами. Птицы сидели на бугорках с раскрытыми от жары клювами.

Кое-где меж пучков жесткой травы белели коровьи ребра и черепа. Бетон дороги тут не был отполирован колесами. Его устилали тушки раздавленных зайцев и сусликов. В одном месте дорогу машине загородило (невиданная для Америки картина!) большое стадо бурых коров.

Наш «Торино», как ледокол между льдинами, продирался сквозь тесную массу существ, как видно, считавших, что этот участок дороги в Неваде построен исключительно для коров.

Два пастуха вполне разделяли упрямство стада, неохотно заставили лошадей свернуть на обочину и, обернувшись, проводили нас взглядом хозяев этой земли: «Куда их несет?»…

Пустынь в Америке очень много. Едва ли не четверть нашей дороги пришлась на пустыню. Пустыни разные. Одни годились только на то, чтобы в них испытывать бомбы и ядовитые газы, другие, чтобы отдать индейцам, третьи сияют палитрой природных красок. Реклама манила сюда туристов.

Знаменитая Калифорния — тоже пустыня. Но близость воды и упорство людей сделали эту землю цветущим садом. Среди выжженных желтых холмов тянулись оазисы зелени. Искусственный дождик из труб в союзе с плодородием почв и обилием солнца родит тут пшеницу, разнообразные фрукты и овощи, но, кажется, лучше всего живется в Калифорнии апельсинам. Мы ехали не в сезон, но апельсины горами лежали в лавках и огромных сверкающих магазинах.

Апельсинами прямо возле садов торговали на дощатых помостах. За три доллара мы загрузили апельсинами задний отсек машины, памятуя о том, что влага нам пригодится — впереди было много пустынь: безводная часть Калифорнии, Аризона и земли Нью-Мексико.

Но с нашим запасом фруктовой влаги вышел конфуз. Ночью где-то вблизи реки Колорадо на дороге появились воротца и в них фигура в пепельно-серой одежде и картузе.

— Апельсины везете?

— Везем, — робко ответили из машины.

— Вы разве не знали, что существует кордон?

— Не знали, — солгали мы.

— Иностранцы?.. — Не слишком строгий чиновник покрутил в руке ключ на цепочке, размышляя, как же ему поступить. — Ладно, езжайте!

Мы забыли, что, когда въезжали в Калифорнию из Невады, была такая же процедура.

Чиновник в воротцах строго нас спрашивал:

— Растения, семена какие-нибудь везете?

Мы тогда ничего не везли. Полицейский для формы глянул в багажник и прислонил руку к фуражке. Смысл этой, весьма либеральной, заставы состоит в том, что полоса Калифорнии от всего «каравая» Америки отделена высоким барьером гор. Тут сложился особый растительный мир. Чужаки, завезенные издалека, или какой-нибудь паучок могли бы повредить зеленому царству поливной Калифорнии. Вот и устроен «санпропускник»…

Вплотную к пустыням примыкает север Техаса. Постепенно земля теряла каленый кирпичный цвет и обретала живые краски. Воспоминанием остались кактусы Аризоны. А высокая желтая юкка (пустынный цветок) и резвая длинноногая птица «дорожный бегун» провожали нас долго, чуть ли не в Оклахому.

Юкка, качалки нефти, аккуратно подкрашенные в синий и белый цвета, стада коров на воле и в огромных загонах (стойловый откорм) — таким запомнился север Техаса, маленький уголок огромного жирного штата.