Герой не нашего времени. Эпизод II

– Нет, так быстро не управимся, месяца три – и будет наша полная победа.

Спорили и о судьбе Германии, как скоро немецкий рабочий класс свергнет Гитлера; как быстро немецкие «рабочие и крестьяне в солдатских шинелях» повернут оружие против общих классовых врагов. Да, именно – как быстро, а не вообще – повернут или нет.

– Товарищ капитан, когда мы фашистов победим? – Лейтенанты обратились к Максиму, как к настоящему эксперту.

Панов сжал волю в кулак. Он уже прикинул, когда и в какой последовательности каждый из них… может не вернуться из боя.

– Когда все зачёты сдадите, – туманно ответил комбат.

Да, до главного зачёта осталось всего ничего. Он вздохнул, каждый, с определённой степенью вероятности, скоро войдёт в категорию безвозвратных или, если сильно повезёт, санитарных потерь.

Мрачное выражение лица Ненашева поняли, как желание скрыть что-то важное и секретное. Да и вообще, чудит их «старик». Тридцатидвухлетний капитан казался именно таким. Только девушка, которую они изредка видели с Максимом, заставляла их завидовать командиру.

Впрочем, в их памяти остался и другой романтический момент.

Как-то капитан сунулся в палатку лейтенантов. Как всё образцово! Светят керосиновые лампы. Негромко шепелявит патефон, а ребята собрались около большого чайника и бутербродами с пайковой колбасой. Закуска, значит, ага. И начальник штаба здесь. Что, авторитета не хватает? Прямо кружок «унылые руки».

– Веселье в самом разгаре!

В ответ деликатно испугались, но промолчали.

– Вижу, только что вскипел, – усмехнулся Максим, трогая холодный чайник.

Налил себе полстакана «кипяточка» и под панические взгляды, не морщась, выпил.

– Заварки мало положили! Не впечатлён!

«М-да, а неплохой у них самогон».

Нет, сам виноват, ребят два дня держал совсем без сна. Вот они и решили расслабиться…

Вторая группа сконцентрировалась около немногочисленных «дедов», побывавших на финской войне, и что-то обсуждали, но очень тихо. Вот подошли к Иволгину. Он оглянулся на Ненашева, немного сконфуженный.

– Максим Дмитриевич, люди в увольнение просятся, и не подумайте, что просто так. Хотят сфотографироваться и послать родным карточку.

Его явный промах. Всё же отцы, матери и невесты у бойцов есть. Эх, бросить бы жребий, кому быть убитым, кому раненым, а кому неуязвимым врага бить. Комбат досадливо вздохнул.

– Иволгин, договоритесь с гарнизонным фотоателье. Будем снимать бойцов повзводно, за мой счёт. Если захотят индивидуально и с друзьями, пусть сами определятся и оплатят. Суворов, составьте график. Но сначала соберите взводных и разыграйте очередность, чтоб без обид. На групповом снимке командиру вместе с бойцами быть обязательно.

После войны, если кто выживет, может, вспомнят друг друга, глядя на карточку. Вдруг пропадут документы батальона. А ему срочно нужен фотоаппарат, делать панорамный вид из амбразур.

Алексей подошёл к задумавшемуся о чём-то комбату.

– Что тебе?

Ну что же, к резкости Ненашева не привыкать. Что-то вновь испортило ему настроение.

– Я хочу сам всё сделать, – произнёс Иволгин, наблюдая, как округлись глаза капитана. Он его теперь по-настоящему уважал.

– Уверен? Тогда вперёд, комиссар, – улыбнулся комбат. Лицо его на миг смягчилось, и он дружески хлопнул замполита по плечу.

Иволгин чуть ли не на крыльях улетел в Брест.

Отношение Максима к «замполитам», особенно тем, кто пахал в батальонном и ротном звене, стремительно менялось.

Боец со смешной фамилией Корзинкин и медалью «За отвагу» рассказал ему как-то про войну с финнами. Перед началом первого боя с красноармейцами, которые должны были штурмовать дот, проводил беседу политрук, призывая идти на подвиг. Когда надо было выступать, принялся прощаться, но народ агитатора остановил: «Пойдёмте вместе с нами, товарищ комиссар». И тот не струсил: отвечая на откровенный вызов, взял и пошёл…

Его тело потом Корзинкин видел лично. Политрук лежал ничком вместе с остальными трупами, раздавленный огнемётным танком, подавившим дот. Его тело отличалось в общем месиве лишь двумя позолоченными пуговицами на уцелевшем хлястике шинели[33].

Но если вместо мудрого ворона прилетает дятел, эффект непредсказуем. Прибывший к сапёрам «работник политпросвета» Горбачёв[34] зачитал заметку из газеты, старательно выделяя голосом слова, опровергающие слух о скорой войне, и после минутного общения сослался на спешку, схватил портфель и ускакал на следующий участок строительства.

Да, уели его сапёры, ехидно интересуясь:

– Почему вы называете Данциг Дансингом?

Елизаров возвращался в город, старательно глуша чувства. Логика подсказывала: Ненашев его сознательно запугивал. Ну не может обычный человек с такой точностью прогнозировать события.

Он покачал головой, тщательно анализируя разговор. Бред какой-то, час назад он почти поверил и начал искать смысл в каждой, путь и насмешливой, фразе комбата. Нет и не будет пророков в любом отечестве.

Гнетущее чувство тревоги возникло вновь на улицах Бреста. Жители быстрее немцев отреагировали на типографскую заметку. Мука, сахар, керосин, мыло, ткани и обувь давно раскупались нарасхват, но в этот день началось безумие.

Ну, ещё понятно, когда освободили Западную Белоруссию, в городах со снабжением товарами стало совсем плохо. Потом чуть наладилось, в магазинах появился хлеб, молоко и конфеты-подушечки, но очереди не исчезли. Как раз их местные приняли очень озлобленно, не понимая, как напрягает силы страна, готовясь к стальной обороне и двойному удару по врагу. Приобретать на рынке вещи могли многие, в основном «восточники»[35].

В госмагазинах мужской костюм стоил триста пятьдесят рублей, часы на сотню дешевле. А еду пограничный народ чаще всего покупал на базаре у селян: больше выбор и нет толкотни в магазинах. Да и жди ещё, когда завезут в военторг дешёвое мясо по два рубля за килограмм.

Но теперь в очередях стояли не только местные. Появились жёны и дети товарищей, прибывших укреплять в Западной Белоруссии советскую власть. Разделял прохожих на «восточников» и «западников» разведчик безошибочно. И не по одежде, как Ненашев, а по знакомому выражению лица.

И так на каждой улице. У каждого магазина. На цены никто не смотрел. Товар заканчивался, но сразу находился энтузиаст, который принимался записывать очередь на следующий день. Потом люди кидали жребий, кто будет караулить места ночью, чтобы к ним не набежали «чужие».

А что творилось у сберкассы! Милиционеру едва удавалось сдерживать толпу. Спросив, в чём дело, Елизаров узнал: жители ринулись снимать деньги и пытались сдать обратно облигации госзаймов. Просьба успокоиться и не поддаваться паническим слухам, распространяемым провокаторами, ещё больше возбудила толпу. А когда услышали, что в день теперь выдают только по пятьдесят рублей, стали раздаваться откровенно антисоветские выкрики.

Публика решила стоять до последнего. Надо быстрее избавиться от ставших внезапно проклятыми советских рублей. Рядом шныряли какие-то типы, предлагая позабытые злотые за рубли и наоборот по специальному курсу. Но не здесь, надо отойти в подворотню.

Очередь, где давали крупу строго по полведра в руки – иначе до закрытия не хватит, – двигалась мучительно медленно. Люди страдали от жары, переругивались, перешёптывались, передавая друг другу какие-то новые слухи.

Но больше всего очередь возмущалась тупостью кассира, которая, казалось, жутко медленно считала цену за весовой товар, мучительно множа рубли на килограммы на деревянных счётах. В её глазах читался ужас от вида обозлённой толпы.

Внезапно люди ещё больше зашумели, зашевелись: какой-то товарищ в белой кепке, сером френче и парусиновых туфлях пытался пройти без очереди, мол, он «имеет право», и ему «некогда». Гражданину сразу нанесли два удара – в лицо и в выпирающий живот. Сразу вмешалась милиция, драчунов с трудом, но разняли и под возмущённый свист зрителей повели в отделение составлять протокол.

Елизаров отвернулся. В Минске порядок был бы наведён решительно и быстро. Как-никак столица Белоруссии была одним из городов, где специальное постановление позволяло милиции штрафовать на пятьдесят рублей всех, кто не помещался в очереди внутри магазина. А заодно выяснить, что здесь делает гражданин в рабочее время и есть ли справка, что начальство отпустило именно его купить дефицитный товар. Очереди пропадали вмиг[36].

Всем сознательным гражданам давно понятно: товарный ажиотаж устроили враги cоветской власти! Дефицит вызван засильем спекулянтов, перепродающих вещи втридорога, и ворьём в магазинах. Сложилась система, но с ней, как и с «цеховиками», усиленно боролся специальный отдел НКВД.

Пусть и недавно создан ОБХСС во главе с майором Гремиловым, зато результаты работы есть. Михаил же видел, как у коллег, будто на дрожжах, росла отчётность.

Глава 19,

или Последнее воскресенье

15 июня 1941 года, воскресенье

Мареева проснулась рано. Женщины вообще просыпаются рано: нужно приготовить завтрак, разбудить детей в школу и сделать сотню разных мелочей, прежде чем отправиться на работу.

Но сегодня воскресенье, дочь в летнем лагере, а муж в очередной командировке. Жаль, что выходной день был рабочим. Перед тем как сесть завтракать, капитан достала из почтового ящика газету[37]. В управлении вечно не хватает времени, и новостей не узнать – в её кабинете, где приходится работать с секретными документами, радио отключено.

Страна жила обычной жизнью. Шесть с половиной миллиардов рублей дали трудящиеся государству взаём. Сокольнический парк культуры и отдыха заполнен физкультурниками – состоялся массовый забег. В Ровно построили сорок пять школ, и в десяти будут преподавать на польском языке. Где-то начался сенокос, где-то уборка пшеницы. Бьют все рекорды трудолюбивые колхозники из Советской Республики немцев Поволжья и Полтавской области.

Она перевернула лист, зачем заглядывать в середину, если заранее знаешь, что там увидишь.

Ого! Скоро начнут выпускать телевизоры! Мареева быстро пробежала глазами заметку и машинально взглянула в колонку, где печатали репертуар. Ничего нового. В филиале МХАТа – ставшие давно привычными «Дни Турбиных», а в Театре Красной армии премьера – «Сон в летнюю ночь».

Полина вздохнула и, долив в стакан кипятка, развернула лист. Там вовсю полыхала мировая война! Действия немцев в Западной Европе. Сражения в Сирии, одни французы воевали с другими. Смертоубийство в Китае. Неторопливые военные мероприятия, проводимые США.

Вчера на выставке к ней никто так и не подошёл, но она хорошо рассмотрела материалы немцев. Впечатляющий результат. За двенадцать дней вермахт, потеряв сто пятьдесят человек убитыми, взял триста пятьдесят тысяч пленных. Югославия капитулировала безоговорочно, война оказалась почти бескровной.

Но видеть фотографии молодых, улыбающихся из люков своих танков и бронемашин, запыленных парней в форме вермахта было противно. С ними сражался её муж в Испании, и она видела, как возник новый порядок в Германии. Наглость парней в коричневой форме была невыносимой.

Жалость вызвали кажущиеся бесконечными колонны пленных. А на одном снимке оккупанты уже кому-то нравились. Вон как пьют вместе с фашистами, сволочи, и вытягивают руки в нацистском приветствии.

Так что же хотел сказать, вернее, показать Арнимов, приглашая её туда?

Минут двадцать спустя она шла на службу по улицам Москвы и с удовольствием вдыхала бодрящий утренний воздух. Духотой город окутает через пару часов, а пока приятный ветерок шевелил на деревьях ещё не успевшую потемнеть летнюю зелень. Жаркое лето входило в полную силу.

– Товарищ капитан, вам посылка.

– Посылка?

«Даже так», – подумала Мареева, ждавшая лишь письма.

В бандероли оказалась книга.

Томик Иссерсона Ненашев предусмотрительно оставил себе, а вложил рекомендованное для изучения командирами РККА издание Гельмута Клотца «Уроки гражданской войны в Испании», где карандашом поставил знак вопроса после слов о «разрушенных иллюзиях о непродолжительной и молниеносной войне» и обвёл вымаранный несмываемой тушью абзац о желании Гитлера напасть на СССР. Слова о «большом значении укреплённых районов» капитан крест-накрест зачеркнул.

– Предупреждает, что немцы решились на блицкриг, – вздохнул Леонов.

Он подумал: как похоже на провокацию, намёк явно противоречил мнению, сложившемуся в управлении, – война с Германией сразу будет затяжной.

Даже город выбран правильно, там часто гостят офицеры вермахта, которым ничего не стоит зайти на местный почтамт. Их разведпункты имели абсолютно другое мнение: германские части прибывают с английского и других фронтов на отдых или желают испытать, насколько крепко охраняют границу СССР. Мог быть верным и третий вывод: немцы перекидывают несколько частей с одного места на другое, специально дурача Черчилля, показывая, что будто на самом деле группируют части[38].

– Хочешь дружеский совет? Пишут же из Бреста? Может, специально хотят скомпрометировать наш разведпункт, ребята там стоят на первом месте. Что ни день, то обязательно что-то шлют либо к нам, либо в округ[39]. Отдай материал в седьмой отдел приграничной разведки. Они свяжутся с Белоруссией и разберутся, что за фрукт тебе писульки отправляет.

– Ты не забыл, что на почтовой карточке есть и твоя фамилия?

– И что? Она прошла нашу канцелярию. Её кто-то читал. Напишу рапорт…

– Что всё бред, не знаешь ты никакого Арнимова?

– Не путай меня больше с этим делом, хорошо? Я жалею, что и про выставку тебе сказал.

– И то, что приглашение организовал? Костя, в чём дело?

– Ты же знаешь обстановку в отделе, – скривился Константин, – шлют нам сводки пачками, подшивать не успеваем. А выводы самим делать нельзя. Чуть чихнёшь – тут же окрик: «английские инсинуации», Черчилль хочет столкнуть нас лбом с Германией! – Леонов со злостью посмотрел наверх, где сидело начальство.

– Давай подождём. Он должен скоро пойти на контакт.

«Вот упёртая тётка, – раздражённо подумал Леонов, но успокоился. – Скучает по настоящей работе, поэтому и схватилась за первое, что попало в руки».

«Писатель» – личность интересная. В советских газетах о выставке в германском посольстве ничего не сообщали. И неожиданно прибыли фотографии, доставленные дипломатической почтой на самолёте «Люфтганзы». То есть… Следовал очень красноречивый и многозначительный вывод.

Константин колебался, доложить ли всё начальнику отдела или не стоит. Пожалуй, вернее будет помолчать, а то нарвёшься на неприятность.

Лишь полтора часа назад полковник сокрушался. Все люди как люди. Но завелась в Белоруссии паршивая овца: начальник Ломжинского оперативного пункта. Стопроцентный паникёр! Разведотдел округа устал каждый раз вычищать от их фантазий сводку! Видите ли, война скоро. Начальник уши развесил, поверил слухам английских агентов! Немыслимый бред: немец задумал взять Минск на восьмой день, а на двадцать первый – Москву. Надо снимать впечатлительного!

Ещё Леонов знал, что идут аресты военных. В середине мая на центральный московский аэродром сел «Юнкерс-52», безнаказанно прилетевший в Москву из Кёнигсберга. А потом понеслось… Брали не только тех, кто оказался причастен к ЧП, но и прочих. Почему и зачем – не ясно. Никто никому, как на гремевших недавно партийных собраниях, ничего не объяснял.

А Мареевой надоело учить молодёжь и работать при начальниках, которых сама готовила. А ещё быть при них переводчиком. Если бегло говорить по-немецки они за полтора года научились, то обработка документов на бумаге постоянно выпадала на её долю. Она скучала по настоящей работе, которой не было почти два года, желая вырваться из душного кабинета.

Специальный почтовый самолёт доставил гранки газеты в Брест, и капитан Ненашев тоже смог насладиться «Известиями» последнего мирного воскресенья.

«Танки, приняв на борт бойцов с мешками, наполненными землёй, рванули к дотам. Сапёры бесшумно подползли к противотанковому рву и взорвали его стенки. Однако не все танки ринулись в проход, несколько боевых машин, разогнавшись, перепрыгнули ров. Не отрываясь от бронетехники, пошла вперёд пехота. Подойдя к вражеским дотам, танкисты корпусом закрыли врагу амбразуры, а бойцы тут же забили их мешками с землёй. Пока блокировочные группы закладывали заряды, пехота зачищала траншеи врага. Белая ракета! Взрыв – и путь открыт. В тот же день подразделение совершило обратный сорокакилометровый переход».

Максим аккуратно вырезал заметку. Нет пределов совершенства мастеров пера.

Потом начал крутить ручку радио. Сквозь шипение помех неожиданно чётко зазвучал Берлин. Дневная передача Фатерлянда для школьников от Имперского министерства народного просвещения и пропаганды.

«Бог создал мир как место для труда и битвы. Тому, кто не понимает законов жизненных битв, объявят поражение, как на боксёрском ринге. Всё, что есть хорошего на этой земле, – призовые кубки. Их завоёвывает сильный человек, а слабый их теряет…»[40]

«Чёрт, вновь шипит». Берлин начал уходить с волны, и Саша, как ни крутил ручку настройки, так и не смог ничего больше узнать о новой разновидности молодёжного спорта.

На сегодня объявлен парко-хозяйственный день. Всё равно половина людей фотографируется в Бресте и вернётся не скоро. Ори не ори, найдут веские причины задержаться в городе. Там такие соблазны! От просвечивающих сквозь ситец платьев гибких девичьих фигур до стаканчика мороженого. Почему-то в «насквозь тоталитарной стране» пломбир получался замечательно вкусным. И как обойтись на жаре без ледяной кружки пива?

Сам Максим остался в лагере, мотивируя тем, что дел у него много. Сниматься со всеми не стал, мрачно буркнув, что они его и так до самой смерти не забудут.

Он вновь полез в палатку, где макет местности заменял ему привычный компьютер. Но долго работать ему не дали, дежурный лейтенант, смущаясь и краснея, сообщил комбату, что у входа его ждёт… девушка.

Майя тоже выглядела смущённой: мама приглашала пана капитана отобедать у них. Ну что же, когда ещё удастся посидеть? И удастся ли вообще.

Стол пока не накрыли, но на нём уже стояла бутылка сухого красного вина, а аппетитный запах курицы, готовящейся на кухне со специями, смешавшись с запахом пирога с капустой, возбуждал аппетит.

«Ух ты», – усмехнулся капитан. Для женитьбы нужны двое: одинокая девушка и озабоченная мать. На этой охоте нет правил, все средства хороши. Главное – добыть трофей живым.

Ненашев тоже кое-что добавил к столу: сливочное масло, печенье, конфеты – это из командирского пайка. Пара банок со шпротами и, не поверите, крабами «CHATKA» из недоступного для простых смертных военторга. По легенде, длину этикетки рассчитали неправильно, и слог «КАМ» навсегда исчез под слоем бумаги, но закованная в панцирь зверюга внушительно грозила покупателю огромной клешнёй. Но расходились консервы плохо. Мало кому нравилось безвкусное нежирное белое мясо. Тушёнка – наше всё.

Ещё банка с консервированной белугой – астраханский «трофей» из заветного чемодана, круг ошеломительно пахнущей чесноком и салом колбасы и лично проверенная Максимом водка, чтоб не получилось так, как в вагоне.