Герой не нашего времени. Эпизод II

Короче, всё, что нельзя было достать в обычных магазинах Бреста. Такую еду тут видели последний раз года два назад или на рекламных буклетах.

Прозрачную жидкость тут же перелили в графин и унесли охладиться в подвал. Тут была жива ещё дореволюционная традиция: потреблять сорокаградусный продукт и дома не из бутылки, а непременно из запотевшего стеклянного или хрустального сосуда.

Всё настраивало капитана на добрый лад, кабы не нежданный гость.

Старая пани заметила: стоит завести разговор о капитане-артиллеристе, как щёки дочери тут же покрывает румянец, а на губах начинает блуждать улыбка. Конечно, как не заявиться по её просьбе сюда ксендзу, раз дело зашло настолько далеко.

Тот и сам хотел посмотреть на диковинного советского командира. А Панов лишь вздохнул, опять начнут наставлять на путь истинный или просвещать, по какой скользкой дороге он идёт.

И что, сразу заорать: «Не мир я вам принёс, но меч!»?

Да, в ад он идёт очень знакомой дорожкой, и не надо ему мешать.

Когда мужчины после взаимного прощупывания вышли покурить во двор, капитан решил сразу прояснить ситуацию.

– Я вот вас слушаю и буквально чувствую, какая боль легла на ваше сердце, что говорят теперь прихожанки не по-польски и поют чужие песни. Выходят замуж не за тех, кого надо.

– Вы иронизируете? Ваша власть… э-э-э… почти перекрыла нам кислород.

– Значит, готовясь к непримиримой борьбе, ваш церковный хор тренируется в патриотических песнях? А что насчёт… – Ненашев замялся, ему всегда тяжело давалось это слово, – катехизации детей и молодёжи, где особо подчеркивается и польский патриотизм?[41]

– Господин капитан хочет сказать, что не поддерживает оккупацию Польши?

– Господин ксендз, мне надо ответить или «да», или «нет»? Без вариантов? Или это проверка, – Панов чуть не сказал «тест», – на проницательность?

– Считайте, что вы её прошли. – Ксендз улыбнулся: собеседник не глуп, если может распознавать ловушки.

– Если прошёл, зачем мне вас ненавидеть? Вы любите свою страну, бережно храните её традиции и язык. Погубить и сломить вас невозможно, можно лишь истребить всех, в том числе детей и женщин. Увы, я не настолько кровожаден.

– Так в чём же дело, пан капитан?

– Когда от чешской оккупации освободили «интегральную» часть Польши, город Тешин тут же был должен заговорить по-польски. Многолетняя борьба за права, свободу и справедливость польского народа закончилась внушительным успехом, не правда ли? А что закрыли школы чехов и запретили их язык, так это мелочь! То, что снесли памятник солдатам, погибшим в войне с немцами, вероятно, детская шалость! Так чем вы лучше нас? По крайней мере, здесь в школах ещё преподают на польском.

Панов поймал себя на мысли, что история – наука бесполезная. Никого и ничему не учит. После развала СССР так самоутверждалась не одна нация. Давно испачканные коричневой субстанцией детские штанишки вновь пришлись впору.

Но смертельно заболеть может любая империя.

Первая Речь Посполитая, с границами от «можа» до «можа», давно умерла навсегда. Была такая страна, где равноправно, с поправкой на эпоху развитого феодализма, жили дружно поляки, русины, литвины, украинцы. Как-то ладили друг с другом, вместе отбиваясь от врагов. После разбежались, потому как одна нация сильно занялась полонизацией, уча других, как надо единственно правильно жить и во что верить.

Ксендз заметно поскучнел. Собеседник неплохо знаком с событиями октября 1938 года. Та «победа» стала началом поражения его страны. И Советы вели себя корректно. Пусть и выставили ноту, но Договор о ненападении с Польшей так и не разорвали.

Никто бы и не вякнул. Одна из высоких договаривающихся сторон напала на третье государство. Нарушенный пункт соглашения сразу превращал гербовую бумагу в клозетную.

– Попробуйте ещё раз, – усмехнулся Максим. – И давайте не будем говорить о Боге и безбожии. Считайте меня еретиком, схизматиком, кем угодно, но в небесной канцелярии учтено, куда навсегда исчез собор Александра Невского в Варшаве. Когда его рушили, никто не жаловался на недостаток патриотизма. Зато теперь там плац имени Адольфа Гитлера[42].

– Но и вы сносите костёлы.

Господину ксендзу Панов мог бы предъявить счёт за сотни взорванных, разобранных на кирпичи или перестроенных церквей. При полонизации в борьбе против «грязного восточного пятна» храмы отнимали и передавали католикам или местным властям. Отъём проходил в рейдерском стиле: костёл составлял иск, а после решения суда полиция врывалась внутрь и выбрасывала всех на улицу.

Так, в центре Белостока «организовался» «луна-парк», хорошо хоть не лупанарий. Ещё где-то кинотеатр, жилой дом, здание пожарной охраны, склад фуража, дров, угля, конюшня. А какие замечательные клозеты выходили из православных часовен военных городков! Выложенные кафельной плиткой, они представляли собой маленькие чудеса сантехники.

Но Саша помнил, что происходило и на востоке, у них, за старой границей, и не позволил себе эмоций.

– Да, а ещё стреляем по ним из пушек, – спокойно произнёс Ненашев, вспоминая про случай в Пинске. – Это пока наша беда. Но Гитлерштрассе в Москве не будет. Будет тяжело, страшно, самим покажется, что ещё чуть-чуть и – катастрофа. Переживём, а потом подметём Красную площадь знамёнами врага.

– Пан показал себя весьма информированным человеком.

– Не замыкайтесь и не смейтесь. Так будет. Лучше скажите, что ваши прихожане будут чувствовать, если в следующую пятницу или субботу кто-то начнёт громить кресты и часовни вдоль дорог? Естественно, все факты укажут на подлецов-большевиков.

– Вам это точно известно?

– Нет, я сейчас явно вру. Да ладно! Так, слышал разговор, но у нас подобным мелочам ещё не придают значения. Ну, подумаешь, начнёт тот самый церковный хор не петь, а стрелять в русских, помогая рейху. Ad majorem hominis gloriam[43].

– Вот как! – зло воскликнул ксендз, видя, как Ненашев лениво изобразил что-то похожее на нацистское приветствие.

Его только что предупредили: Гитлер заранее захотел стравить прихожан с Советами. Нет уж, пусть русские и немцы сами убивают друг друга, их время уничтожать врагов Речи Посполитой придёт потом.

– Давайте закончим ненужный разговор, – поморщился капитан. – Пойдёмте выпьем за защитников Варшавы, героев Вестерплатте, за польский флаг над вашей столицей. За покорённый Берлин, куда вместе войдут наши ребята в пилотках и ваши в конфедератках. Или вам не нравится моя религиозная позиция?

«Ничего, ничего, вы ещё добровольно в истребительные батальоны НКВД вступать будете», – ухмыльнулся Панов, надеясь, что в предстоящий воскресный день хоть кто-то будет соблюдать нейтралитет. С пятыми, шестыми и седьмыми «колоннами» надо бороться до их возникновения.

Отставной полковник не шутил и историей не играл. В 1944 году в доме Облонских все смешалось. После того как ликвидировали польское подполье и прошёл призыв в Красную армию, защищать население от распоясавшихся бандеровцев стало некому. Не ожидали наши органы такого размаха резни, учинённой «западенцами». Фотографии проделок, возведённых в пантеон «борцов за самостийность», не возьмёт для сценария ни один режиссёр голливудских «ужастиков»[44].

Вот так для Ненашева весело летело время, но больше по религиозным темам и о политике его не беспокоили. Уж что бы там ни решил ксендз, но до самого вечера благожелательно кивал ему.

А Панов с исключительно добрым лицом старался сейчас забыть особый вид «благодарности» от ряда граждан освобождённой в 1944 году Польши. Они стреляли Красной армии в спину, словно крысы.

Начался вечерний перезвон колоколов. Пожалуй, и ему придётся заглянуть в храм рядом с двумя северными дотами батальона.

Купол церкви Пресвятой Богородицы был хорошо виден за домами. Ненашев заглушил мотоцикл напротив. Красота, вокруг идиллия. Цветут деревья. Пахнет зеленью и мёдом.

Максим обошёл здание и постучал с чёрного хода. Минуты через три ему открыли.

– Ребёночка крестить или сами надумали? – раздался тихий и спокойный голос. Человек в рясе вопросительно и доброжелательно смотрел на советского командира.

– Я вообще-то крещёный.

– А! Хотите помолиться?

– По другому делу, – несколько суховато сказал Максим.

– Неужели свадьба? – Поп посмотрел на него c такой затаённой надеждой, что Ненашев изумлённо уставился на него, а потом, справившись с собой, помотал головой.

– Сын мой, так для чего вы пришли в святой храм? – смиренно прозвучал очередной вопрос.

Ох, как сложно с этими «восточниками». С утра до вечера они «атеисты» и «безбожники», а ночью или под утро постучат с чёрного хода «ребеночка окрестить», да так, чтобы не писать в церковную книгу. Или во время службы встанут где-то в углу, думая, что никто их не замечает. А панихиду заказать или записку подать во здравие, а кому и за упокой – обычное дело[45].

Панов внимательно посмотрел на отца настоятеля, припоминая чуть не случившуюся в Западной Белоруссии альтернативу на земле. Как вам проповедь: «Да здравствует советская власть, да взовьётся красное знамя на всей земле» или «Граждане параферяне, призываю вас проголосовать за блок коммунистов и беспартийных! А тот, кто будет голосовать против выставленных кандидатов, будет голосовать против советской власти и против Бога!»?

Настоящим шоком для граждан, прибывших с востока помогать строить новую жизнь, стало избрание в крестьянские комитеты попов и дьяконов. А ещё молитвы за здоровье товарища Сталина, как избавителя православной церкви от гонений. Потом новая жизнь взяла своё, но религию особо не гоняли, а подошли чисто по науке[46].

Фининспектор, сверившись с планом, исчислял подоходный налог и культсбор, пожарный инспектор штрафовал за ветхое состояние храма, милиция – за посиделки рядом. Миф о небесах убедительно разоблачал присланный из центра человек. На лекцию «Нравственность и религия» в избе-читальне собралось сто пятьдесят человек. Так посчитано по отчётам. «Религия есть злейший враг советского патриотизма»[47].

Но пришёл сюда Саша не за отцом настоятелем, чтобы непременно нацепить на «ценный кадр» каску и забрать к себе в батальон. Мол, пусть, как в фильме о штрафниках, батюшка строчит из пулемёта и учит бойцов духовности.

Бормотать молитвы, знакомые с детства, говоренные мамой, бабушкой или придуманные самими, начнут в июне 1941-го. Даже ярые атеисты станут просить какую-то высшую силу оберечь и отвести от себя случай-смерть. Полчаса под миномётным обстрелом – и вспомните не только Бога, но и чёрта, с буддийским спокойствием гадая, куда этот зараза-шайтан положит следующую мину. Сам Панов такой. Носил на груди крестик-талисман, а в нагрудном кармане молитву-записку. Иногда что-то шептал невнятно. Как-то успокаивало и, самое главное, помогало задавить в себе страх. Но ходить в храм молиться он после не стал.

Здесь церковь хранила привычный образ жизни и не была модным атрибутом. Тот, кто покушался на неё, сразу лишался поддержки населения. Это поймут, и в июле номера «Безбожника» уже не будет. Не будет и в августе, не будет до самого конца войны. Но время упущено.

Большинство первых советских партизан в конце 1941-го разошлось по домам. В лесах остались голодать единицы. Идти некуда, а выйдешь, так те, кто стал новой властью и ходит с белыми повязками полицаев на рукаве, в деревнях прибьют точно. И первые спецгруппы НКВД чувствовали себя здесь, как в пустыне. Только чудо или невероятное везение способно помочь выжить в тылу врага, если не помогает тебе народ[48].

Ненашев поморщился, он каждой дырке не затычка, но о том, что произойдёт, предупредить должен. Не хватало ему ещё в панике разбегающихся местных с жёнами и детьми. Не до войны тогда будет, вот и пусть по сигналу граждане попрячутся по погребам. Он сердито что-то буркнул себе под нос и медленно, вспоминая недавно выученные слова, старательно произнёс:

– Блажен человек, который знает, в какую пору приходят разбойники, так что он препояшет свои чресла, прежде чем они придут[49].

Елизаров до девяти вечера сверял информацию от Ненашева с полученными донесениями. Картина неприглядная и очень мерзкая. Немцы с той стороны постепенно перекрывали все пути для его агентов. На железной дороге – сменён персонал. Вместо пограничной стражи – многочисленные патрули вермахта. Запретные зоны, охраняемые с чисто немецкой пунктуальностью, – не пройти.

В довесок – показания и вещи семерых очень обиженных парней, помятых бойцами. А вот не надо было стрелять на окрик. Кроме водки и сала в вещмешках задержанные несли советскую форму, пуд взрывчатки, набор топографических карт и разобранный пистолет-пулемёт. Рации у них не нашли. Ненашев прав: группу забросили на короткий срок.

Но как объяснить это своему руководству?

Михаил решился. Деликатно, с характерными только ему паузами, Елизаров побарабанил пальцами по двери и прислушался. Ответа не было.

Да! Сегодня у Ковалёва плохой день. Разведчику доложили: он пришёл час назад злой, красный, готовый взорваться, дай только повод. Ох, придётся вновь лечить депрессию у руководства!

Михаил вернулся в свой кабинет, быстро настрогал полный поднос закуски, достал бутылку белой безымянной из сейфа и два стакана. Но, не к добру помянув капитана, заменил водку коньяком. Барские замашки! Максим прав, начальников надо беречь. Они люди хрупкие, ранимые, обидчивые до конца службы.

– Александр Петрович, у меня свежая информация, не зайдёте? – проворковал он в телефон.

В душе скривился от собственного лицемерия. Нет, он умел и так притворяться. Пришла пора покинуть старую «команду», и сразу вспомнилось всё хорошее, вызывая грусть.

Ковалёв обрадовался: не придётся пить в одиночку. Его жена сейчас гостила в Москве. Старшая дочь отдыхала в Крыму, а младшая, одиннадцати месяцев от роду, осталась здесь. Всё бы хорошо, но нанятая кормилица теперь наотрез отказывалась брать советские рубли. Нужны или продукты, или… Да это чёрт знает что! Давно отменённые на советском берегу злотые!

К тому же он целый час околачивался около перехода через границу, ожидая немца из пограничной стражи. Мало того что никто не явился, так ещё никто и не ответил на традиционное приветствие. Германцев словно подменили, на посту ни одного знакомого лица!

Елизаров, на правах организатора процесса, налил каждому по полстакана. Они выпили не чокаясь, а Ковалёв подумал: странный какой-то его разведчик: службу поставил хорошо, тонко чувствует душевное состояние руководства, за столом – отличный мужик, но всегда держится особняком.

– Что там у тебя?

Михаил молча подвинул начальнику бумажку. Тот прочитал и поморщился. Ой, упустил! Давно надо было вмешаться и навести порядок на заставах. Если эти факты вскроет комиссия, то обязательно накажут. Могут вообще снять с должности и отправить сторожить границу в районах с вечной мерзлотой.

Панов сознательно, как мог, сгустил краски.

Елизаров предложил начальнику взять на несколько дней отпуск. Пусть отвезёт дочку к жене в столицу – мало ли что может случиться. Как раз успеет обернуться к завершению визита гостей из комиссии. Он же попробует всё уладить по своей линии[50].

Панов не верил, что майор сможет самостоятельно поднять по тревоге погранзаставы рядом с Брестом. Ему тогда всячески мешал предатель Берия. А жёны командиров совсем не паниковали, не хотели эвакуации, а желали бесстрашно разделить судьбу мужей. Так он сам, после войны, и написал[51].

Но Ковалёва Максим не осуждал. Уйдя в отставку, отставной командир погранотряда до самой смерти начнёт искать выживших и выяснять судьбу пропавших без вести бойцов погранотряда. А его жена всегда будет рядом.

Глава 20,

или «Главный калибр»

16 июня 1941 года, понедельник

Где-то недалеко громыхнул выстрел. Секунд через пять в небе прошелестел снаряд, а на поле взметнулось огненное облако взрыва.

– Опять мимо. – Майор Царёв гневно посмотрел на командира дивизиона и его батарею.

Снарядов для стрельб отпустили мизер, вот и учились стрельбе с закрытых позиций артелью, а не каждый в отдельности. В артиллерии всегда есть проблемы с пристрелкой. Точечную цель с закрытых позиций и сегодня обычно поражают с первых двух-трёх выстрелов. А тут мимо летел четвёртый снаряд!

– Отражатель ноль! Угломер тридцать – ноль! Огонь! – зло бросил тот в трубку телефона.

В километре отсюда ствол пушки-гаубицы медленно опускался к земле. Выстрел! Снаряд, просвистевший над головами, тут же разметал в щепки макет дзота.

– Так все горазды!

Они учились, но корректировать огонь с закрытых позиций пока не получалось. В полку много командиров с неполным средним образованием, очень трудно давались расчёты. Кое-кто вообще лишь слышал о полной подготовке данных для стрельбы. Тут не удача, не кураж, а нудная до жути математика, и учить её некому.

Удачнее получалась стрельба по площадям. Да и сам Царёв однажды ходил по лесу, куда упало почти шестьсот его снарядов и вёлся беглый огонь из 280-мм мортир. Какие там деревья? Одни щепки и перепаханная земля. Даже трупов финнов не нашли, наверняка их разорвало на мелкие кусочки. За декабрь 1939 года на врага они потратили семнадцать вагонов боеприпасов[52].

Они стреляли так: недолёт, перелёт и третий снаряд падает рядом с орудием Константина, засыпая расчёт осколками. Пушек врага не видать, они на закрытых позициях. А у тех, кто их наводит, убийственная маскировка! Лишь однажды случилось засечь позиции финнов-корректировщиков.

Тогда он пытался засечь финские батареи по вспышкам. Запускал секундомер и останавливал, слыша звук выстрела. Время по секундомеру, умноженное на скорость звука, давало приблизительное расстояние до позиции противника, а направление Царёв определял на глаз[53].

Это уж потом «слухачи» начали расставлять свои выкрашенные в белый цвет ящики, засекая позиции финнов по звуку. Но всё равно тяжко! Пока там расшифруют чернильную ленту… И финны сразу сменили тактику. Теперь они вели огонь урывками, с расчётом, чтобы звукометристы не успели произвести засечку[54].

То ли дело, когда наводчик видит цель: экономишь боезапас и можешь послать к чёрту все эти треугольники, гипотенузы, синусы, косинусы, параболы. Как раз за такую стрельбу прямой наводкой 455-й корпусной артиллерийский полк наградили орденом Красного Знамени. Очень тяжело под пулемётным и снайперским огнём почти на руках тащить пушку через заснеженный лес к доту. Но жаль – демобилизовали прошедших огонь бойцов и взамен дали зелёную молодёжь.

Но Царёв не унывал. Надо учиться, и скоро придут в артиллерийскую инструментальную разведку новые кадры. Да и не в разведку тоже! Их управление после финской войны сразу озаботилось и начало набирать в военные училища почти идеальный состав курсантов из студентов технических и математических вузов. Те считать умеют!

Научены![55]

За них тоже серьёзно взялись. Всем, не имеющим законченного военного образования, к новому году предписывалось сдать экзамен экстерном за полный курс военного училища.

Ну а пока, после интенсивных занятий по теории и практике, подошла очередь летних стрельб. Сколько можно тренироваться «всухую», когда в специальный станок втыкали учебный снаряд, имитируя заряжание?!

На окружной полигон полк прибыл в начале июня из Пинска и не спеша отрабатывал все действия по-боевому. Жаль, снарядов для практики отвели мало.

Где-то рядом затарахтел мотоцикл.

«Ни черта себе!» – подумал Константин, глядя, с какой охраной теперь ездит Ненашев.

Максим, подойдя к нему, отдал честь. Только после они обнялись.

– Извини, что в прошлый раз так получилось.