Герой не нашего времени. Эпизод II

– Какой у тебя норматив держать заставы, ожидая подкреплений?

– Сорок пять минут[15], – честно ответил пограничник.

В каждой стрелковой дивизии был назначен дежурный батальон, вооружённый и с боеприпасами, готовый прибыть на границу в точно указанное Елизаровым время усилить одну из застав. Но против дивизий – мало.

– Не соврал. Считали правильно. Если дольше, то раскатают в пыль или обойдут. Теперь и я откроюсь: по инструкции, доты мы должны занять в течение часа[16]. Но! До особого приказания бойцов и боеприпасы там запрещено держать. Нужно лишь охранять объекты часовыми и патрульными. И даже когда гарнизон сядет внутрь, придётся ожидать особой команды открыть огонь. Выводы сделал?

Елизаров мрачно посмотрел на капитана, что-то в подобном стиле он от военных ожидал. Если любая из застав могла самостоятельно подняться по тревоге, то армейцы реакцией напоминали разбуженную после зимней спячки черепаху.

– Ты, значит, нарушаешь?

– Эх, если бы ты знал, какая шла вчера дискуссия лишь о палаточном лагере здесь. Пока решили, что не нарушаем директивы Генштаба. Ну, не занимаем мы предполье[17]. Но я не дурак, чтобы сидеть на границе со спущенными штанами, – буркнул комбат и посмотрел на будильник. – А ну, пойдём!

– Куда ещё? – Михаил заметил, что остальные часы куда-то исчезли, но не придал значения.

– Парад принимать.

Ненашев чуть не брякнул «вместе с Гудерианом». Но сдержался. Пояснил, что ночью в крепости сыграли боевую тревогу. Поднята 6-я дивизия, которой поручено держать здесь оборону.

Они постояли минут двадцать, пока на дороге не запылил мотоцикл. Седок протянул Ненашеву бумагу, он расписался. Всё. Полки «условно» на место прибыли. Зевая, как бегемот, младший лейтенант отбыл обратно.

Елизаров продолжал недоверчиво смотреть на дорогу, ожидая увидеть хотя бы батальон бойцов, хотя бы одну бронемашину или трактор, тянувший орудие. Всё, что должно прийти им на помощь. Могучим ударом по врагу. На чужой территории. Так где же Красная армия?

Очнулся Елизаров, когда капитан, позёвывая, дёрнул его за рукав:

– Всё, цирк окончен! Пойдём чай пить и завтракать.

Артиллерист и пограничник вернулись в палатку.

– Ну что, сосчитал? Какие выводы?

Михаил молчал, лишь прихлёбывал крепкий чай из кружки.

Первого июня в 6-ю Орловскую пришло шесть тысяч человек из приписного состава. Их сразу принялись сколачивать в подразделения. Не забивать в ящики или строить в парадные «коробочки», а учить работать в коллективе.

По тревоге батальоны вывели на плац, пересчитали, проверили готовность к маршу, тряхнув на землю несколько ранцев. Раздражённо пнули ногой по паре вывалившихся оттуда подушек. Наорали на тех особо хитрых товарищей, вновь грозя гауптвахтой. У других нашли лишь барахло: котелки, полотенца и зубные принадлежности. Как в плен собрались[18].

Затем людей вывели через крепостные ворота. Последовательно, полк за полком. Каждому отводился час, но тренировки шли постоянно, кто-то умудрялся укладываться в сорок пять минут, выводя батальоны в район сосредоточения.

Но боезапас и продовольствие бойцам не раздали. Не бежали за взводами и специально выделенные бойцы с картонными ящиками пайков и цинками с патронами. То изобретение послевоенного времени, по урокам 1941-го – и раздать можно быстро, и собрать, если тревога учебная, без выхода на полигон.

Всё прошло «всухую». Немного поиграли в погрузку-разгрузку и угомонились. Взять с собой запасы дивизия не могла из-за недостатка транспорта, который поступал сюда из народного хозяйства после объявления мобилизации.

Лишь одну мелкую деталь не знал Ненашев. Ох, как матерился начштабарм Санталов, глядя на секундомер.

Панов знал, что вопрос с пехотным прикрытием придётся решать самому, и старательно заботился о сапёрах и пограничниках. Иначе надо заказывать кроссовки на батальон, чтобы ещё быстрее отрываться от врага.

Михаил сердился. Что получается? Военные по факту бросают их одних. Нет, не их одних, а ещё уровцев, строителей и почти безоружных сапёров. Они знают, что творится на противоположном берегу. Должны знать, есть же там своя разведка, – зачем тогда каждую неделю Елизаров отправляет сводку в штаб 4-й армии?!

– Уймись! Выход на рубеж обороны в план тревоги не включён.

– Немца боятся спровоцировать?

– Ага. Но главное – время. Если всё начнётся, как врал нам предатель Иссерсон, из крепости никто не выйдет. Спроси у себя в комендатуре, сколько времени дивизия сегодня тянулась из ворот?

Пограничник мрачнел всё больше. Тяжёлая артиллерия немцев закончила разгружаться. Не удалось выяснить, есть ли там две 600-мм артустановки, обозначенные Ненашевым на схеме как «Карл» и «Один». Хода в ту зону нет. Лишь по особым спецпропускам. Немцы даже своих солдат и офицеров заворачивали. Попутно ходил слух о каких-то «особых» секретных миномётах.

– Неужели никто не понимает? В цитадели красноармейцы орут про мышеловку![19]

– Почему? Конечно, понимают! Комдивы обращались в корпус, комкор в штаб армии, армия в округ. Отказали. Могут спровоцировать немцев. А если что, разведка предупредит.

– Да что ты заладил про разведку? Нам же не верят!

– Ты не заметил, что круг замкнулся?

– Погоди, специально не хотят никого слушать? Да это же прямое вредительство!

– И откуда такие мысли? – Ненашев усмехнулся. – Ладно, к чёрту лирику, давай к делу! Хотел узнать, что делают на той стороне? Да легко! – Он поднялся, сделал на лице туповатое выражение и выдал по-немецки: – Смирно! Слушай приказ командира 12-го армейского корпуса генерала от инфантерии Вальтера Шрота «О переходе Буга, взятии Брест-Литовска и развитии наступления вдоль танковых магистралей» от 13 июня 1941 года. Только для офицеров. Двадцать экземпляров. – Потом добавил по-русски: – Цитирую по третьему. Прости, друг, первый раздобыть не получилось. Товар дефицитный – быстро разобрали.

Елизаров изумлённо уставился на него. А что такого? Сколько раз он перечитывал документ, расставляя своих и чужих «солдатиков» на электронной карте.

– Садись и пиши. Буду сбиваться, мне надо сделать несколько проходов.

Комбат говорил минут десять. Потом взял записи и, глядя в них, начал диктовать снова, постоянно сверяясь с картой. Странная вещь – человеческая память. Детально помнить всё невозможно, но, имея «опорные точки», можно не спеша «размотать клубочек», постепенно накладывая на них обязательно всплывающие в голове мелкие подробности.

До того момента, когда Панов окончательно выдохся, он прошёлся по тексту четыре раза. И это ещё не всё, наверняка завтра всплывут ещё более мелкие подробности и детали.

– Максим, а ты кто на самом деле? – успокоившись, спросил Елизаров.

Невозможно так самоуверенно лгать, и хотелось присвистнуть от зависти, какой у Максима информатор. А способность запоминать информацию? Он видел, как в ресторане капитан держал бумаги немца в руках лишь пару минут, но сумел постепенно в памяти восстановить их содержание.

Но Михаил промолчал, узнав, как абвер получил информацию о минировании железнодорожного моста. Немецкий сапёр, переодетый машинистом, смог увидеть всё из кабины.

Идиотская беспечность! Почему ничего не замаскировали, не прикрыли кабель от любопытных глаз?! Надо идти к командиру 60-го полка НКВД. Его ребята в синих фуражках, когда закладывали заряды, допустили промах[20].

– Профессиональный паникёр, болтун и вообще дезорганизующий элемент. К счастью, до уровня шпиона или диверсанта не дорос, – с какой-то злой досадой в голосе хмыкнул капитан, – вовремя согласился, что хоть Германия и фашистская страна, но на текущий момент для войны с СССР ещё не созрела. Меня оставили в покое. А так – почтальон, получающий немного больше писем, чем следовало.

– Да ладно, забудь.

– Как всё просто. – Капитан покачал головой. – Завтра начнут изымать патроны у стрелков, мотивируя небрежным обращением с оружием и частой гибелью людей. Корпусные артполки, согласно планам боевой подготовки, утверждённым ещё зимой, уйдут на полигоны. У танкистов под рукой окажется четверть боекомплекта, поскольку снаряды в машинах хранить нельзя, ржавеют. И так далее по списку. Продолжить?

– Так это измена, – хрипло сказал и осёкся Михаил.

Когда Максим собрал все факты вместе, мысль о предательстве где-то наверху обрела реальные очертания.

Панов лукавил. Те же дела творились на южном и северном направлениях.

А насчёт «врагов» – пусть теоретики конспирологии сначала в Генштабе пошуруют. Что, нет охоты? Вот и ему тоже. Потому как не понимают товарищи, увлёкшиеся масонскими заговорами, что до главы Олимпа недалеко. Горы мусора на его могилу ветер истории может нести с разных сторон.

Добавим сюда брак от военных заводов, самый лучший в 1941 году танк, способный по заводской гарантии пройти до первого ремонта движка сотню километров. Современные истребители МиГ, где постоянно травила система пневматики, не позволяя перезаряжать оружие в воздухе. Детские болезни новой техники лечились всю войну[21].

А может, начнём года так с 1939-го, когда при освобождении Западной Украины и Белоруссии боекомплект выдали не всем. После первых выстрелов со стороны поляков патроны получили, но снаряды подвезли не каждому[22].

Максим зажмурился: уж лучше и не думать про бред, вечно всплывающий в проруби. Он давно перебесился, зная, что не было ещё на месте СССР в 1941-м державы, чьим оружием десяток лет спустя начнёт воевать полмира.

С каждым днём войны мы всё больше учились, рвались вперёд, всё время совершенствуя технологии. В тылу проходил не менее страшный фронт, где гибли в авариях люди, а инженеры и технологи упорно сражались против немецких, чешских, шведских, швейцарских и чёрт знает каких конструкторов.

Но здравствуй вновь, «радио конспирологов»! Как, если не «заговором», это всё объяснить? Как раз в духе времени, впрочем, и сегодня виновных прежде всего пытаются найти на стороне.

– Измена, а что делать? – искренне развёл руками Ненашев. – На каждый случай есть оправдательный документ, подписанный и утверждённый у руководства. Но подумай: а если обойдётся и немцы не начнут? Или нас вовремя оповестят? Тогда назови цену таких подозрений. Клевета и навет на командование!

Панов ещё раз задумался: а если он попал в какой-то параллельный мир? В иную реальность? Ловушку сознания, наконец?! Когда ты знаешь, что случится, а сделать ничего не можешь. Всё, происходящее здесь, показалось ему какой-то нелепой альтернативой, будто пляшет он под знакомую дудку, когда результат вновь совпадёт с реальностью.

– Какие будут предложения?

– Ну, – надул губы капитан, – орать про англичан, которые ружья кирпичом не чистят, не буду. Бесполезно, только себе вредить. В какую дырку ни сунешься, везде забито или часовой выставлен. Думаю плюнуть на всё и драпануть подальше. Например, в столицу! Надоел мне здешний пионерлагерь «Слава Гитлеру». Пусть придурков на границе перебьют. Про немцев я ещё много знаю, на котелок таких, как у тебя, орденов хватит. Махнём со мной? – Ненашев омерзительно подмигнул разведчику.

Михаил яростно дёрнул к себе капитана, натягивающего гимнастерку, и, багровея, царапнул кобуру. Но одежда комбата вдруг очутилась на нём, превращаясь для пограничника в смирительную рубашку. Есть такое свойство у гимнастёрки, если не дать оппоненту сунуть руки в рукава.

Капитан охладил Михаила водой из кружки, осторожно пощупав, не кипяток ли там.

– Пусти!

– А ну, уймись! Вот теперь я тебе верю.

– Я тебя когда-нибудь убью! – Михаил еле отдышался.

Он почти поверил, что капитан провокатор. Но ловкий, зараза! Ненашев заранее просчитал его реакцию, спровоцировал и вновь напустил на себя какое-то дремлющее состояние.

– Дело муторное, – буркнул капитан, – пишись в очередь. Теперь скажи, сколько времени уйдёт на проверку? И будет ли она вообще при таком подчинении органов?

– Неужели нельзя сказать всё прямо и русским языком?

– Не всем, не каждому и не сразу. Думай!

Да, а он прав! Факты по отдельности малозначительны, если не собрать их вместе. Вот почему военная контрразведка ничто не заметила. А проверять армейцы будут сами себя и наверняка не желая выносить сор из избы.

Но к кому обращаться?

Елизаров теперь окончательно не доверял и своему начальству. Почему нет реакции? Он же подробно и добросовестно направлял разведсводки наверх. Но стоило начать делать выводы, сразу слышались окрики: не суйся, не паникуй, знаем, что делаем! Из-за этого он и сведения Ненашева решил никуда не посылать, опасаясь сюрпризов. Но так однажды можно сойти с ума!

– Что, проникся? Нужна твоя помощь. Давай, хоть штаны на местных военных попробуем напялить. – Капитан усмехнулся и протянул несколько листков.

Текст не содержал ничего провокационного и гарантировал пограничнику небывалый карьерный взлёт… если всё получится.

«Дорога в ад вымощена благими намерениями», – подумалось Елизарову. Нет, на его принципы Максим не посягал, как и на присягу. И совесть не станет долго мучиться, хотя что-то заставило его поморщиться. Выяснилось, что капитан умеет просчитывать многое, в том числе поведение начальников, предлагая готовиться к худшему варианту самостоятельно.

А в голове крутился ещё вопрос: кто в погранотряде «барабанит», словно целый оркестр? Ненашева спрашивать бесполезно, на такую откровенность он никогда не пойдёт. Своих людей так просто не сдают.

Панов, выясняя, почему заставы в ночь на 22-е поднимались по тревоге сами[23], нашёл ряд деталей. Чем дальше расстояние от города, тем меньше нарушителей отправлялось «на Колыму». Больно массовое явление. Поток не коварных шпионов и лихих контрабандистов, а тех, кто за столом с картошкой, сальцем и под водочку желал пообщаться с братом, кумом, отцом, сестрой, матерью. Долго жили они в единой стране, а граница прошла по живому.

Да Панов и сам видел, как люди, одетые в гражданку, пилили на заставе дрова и подметали двор. Ему поясняли, что вечером их покормят… и опустят. Но не в том выгода. Такой человек в благодарность сам становился союзником, помогая выявлять настоящих непрошеных гостей.

Объяснялось всё легко. Никому не нужны проблемы рядом с домом[24].

Но ситуацией пользовались и немцы. Капитан думал, что в декабре 1940-го, выступая на совещании, генерал армии Жуков предвидел многое[25]. В том числе – заблаговременную заброску крупной партии диверсантов. Как раз сегодня утром на той стороне махнули флажком. Вперёд, ребята! Но за электричку навстречу все претензии к пограничникам.

Феноменальной памятью Панов не обладал, но помнил «направления», откуда в СССР шёл основной поток злодеев, и объекты, интересующие абвер. Туда и предложил добавить сил, язвя о линейной тактике охраны границ. Разведчик лишь вздохнул, этих самых сил им постоянно не хватало. Возраставшая безнаказанность прорывов стала в этом году обычным явлением.

Елизарову скоро должны позвонить с 19-й заставы[26], где уже взяли пару очень разговорчивых диверсантов[27]. Их прозрачные намёки об одном воскресенье в июне заставят Елизарова ещё кое-что вспомнить и суетиться интенсивнее.

Никто ничего толком не понимал, и к обеду комбата мучили одним и тем же вопросом о заявлении ТАСС. Какая может быть теперь война, товарищ капитан? К чему нас готовишь?

– К десанту через Ла-Манш, – в сердцах брякнул Максим и пожалел. А если кто-то запомнит, а лет через пятьдесят фраза попадёт в голову историка, абсолютно незнакомого с логистикой. Жалко не финской мелованной бумаги, а русского леса, который лучше бы пошёл на книжки Сутеева.

Решив прекратить слухи, он в обед построил батальон и объявил, что телеграфное агентство – это, конечно, хорошо, но вот международную обстановку он понимал, понимает и понимать будет исключительно из прямых указаний товарища Сталина. Мотнул головой в сторону Буга и процитировал, старательно чётко проговаривая слова:

– «Мы стоим за мир со всеми странами, но должны быть всегда готовы ответить двойным ударом по врагу, пытающемуся нарушить неприкосновенность советских границ»[28].

После поинтересовался, усмотрел ли кто в заявлении какие-то особые указания относительно их батальона? Какая его роль в масштабе неизбежной общемировой пролетарской революции? Точно! Упёрто стоять на позициях и защищать первое в мире социалистическое государство!

– А любопытные – в очередь к наблюдательной вышке, – ехидно добавил комбат. – Смотреть, как немцы проводят ответный митинг под красными знамёнами и лезут к нам брататься.

Не услышав больше вопросов, Ненашев зло разогнал всех на занятия, посоветовав чаще читать «Краткий курс истории ВКП(б)». Лично знание цитат проверит, особенно о том, что Германии скоро «потом видно будет», над кем господствовать[29].

Суворов слова капитана старательно записал, мало ли что.

Иволгин мигом умчался в политотдел, узнавать, куда опять метнулась генеральная линия. Не придётся ли снова твердить о нерушимой дружбе Советского Союза с Германией и назначать вновь главным врагом Англию – вечный оплот мировой буржуазии[30]. А также объяснять, на что надеялся Черчилль, пожелав поссорить два социалистических государства?

Но разговоры были и будут. Голова у бойцов в вопросах политики работает не хуже, чем в его время, начнут разбирать каждый факт по косточкам.

Иволгин вспомнил, как недавно сел в лужу лектор из политотдела. Минут двадцать он бухтел про устройство СССР. А потом дёрнул на вид малахольного бойца, типа: «Что понял?» Закончилось тем, что Иволгину пришлось спасать и лектора, и красноармейца. Умных субъектов младше начальника по званию в армии не любят по традиции. Бывший сотрудник Госплана закатил политруку лекцию на полтора часа[31]. Зато у Суворова появился толковый помощник.

Ну вот, привёз кого-то замполит ломать график боевой подготовки. Почти митинг собрал.

«Ой! – поморщился Ненашев. – Сейчас начнёт канитель». Примерный набор фраз Ненашев знал: враг не победит, потому что наша армия морально более стойка и лучше вооружена; у нас умелые командиры, которыми руководят партия и великий вождь народов товарищ Сталин; наш боец стоит выше любого солдата иностранной армии, потому что сбросил с себя иго капитализма, а тот ещё не успел; нас поддержит надёжный и сплочённый тыл; враг будет отброшен и бит на его же территории. Ну, ещё там что-то про интернационализм и дружбу пролетариев всех стран и то, что немецкие рабочие непременно поднимутся.

– Товарищи, прошу вас спокойно отнестись к заявлению ТАСС. Война с фашизмом неизбежна. Но вы даже не представляете, как мы близки к этой войне! – неожиданно для Ненашева начал лектор, а потом очень едко прокомментировал текущую международную обстановку.

Панов аж заслушался: есть и тут острые на язык люди и аккуратно злые в суждениях![32]

Через час он закончил, и народ принялся обсуждать выступление, разделившись примерно на две группы. В первой «военные специалисты» яростно спорили, как долго продлится война.

– Две-три недели, и мы будем в Берлине.