После этого собрание было распущено; все сознавали, что они справедливо и по заслугам подверглись этим упрекам, что в тот день в войске римлян не было ни одного мужа, исключая полководца, которому должно дать удовлетворение или смертью, или блистательной победой. На следующий день, согласно приказанию, они явились в полном вооружении. Полководец похвалил их и объявил, что тех воинов, которые первыми обратились в бегство, и те когорты, которые потеряли знамена, он выведет в первую шеренгу; вместе с тем он объявляет, что все они должны сразиться и победить, – каждый в отдельности и все вместе они должны употребить все силы, чтобы известие о вчерашнем бегстве пришло в Рим не прежде известия о сегодняшней победе. После этого им приказано было подкрепиться пищей, чтобы они не ослабели, если сражение затянется слишком долго. Когда было сказано и сделано все, что могло воодушевить воинов, они в боевом порядке выступают на поле сражения.

14. Когда Ганнибал получил известие об этом, то сказал: «Без сомнения, мы имеем дело с таким врагом, который не может примириться ни со счастьем, ни с неудачей: в случае победы он жестоко теснит побежденных, в случае поражения он возобновляет сражение с победителями». Затем он приказал дать сигнал и вывел войско. С обеих сторон сражение велось с гораздо большим ожесточением, чем накануне: карфагеняне старались всеми силами удержать за собой вчерашнюю славу, римляне – смыть вчерашний позор. Со стороны римлян в первой шеренге сражались левый фланг, когорты, потерявшие знамена, и двадцатый легион, расположенный на правом фланге. Легаты Луций Корнелий Лентул и Га й Клавдий Нерон командовали флангами, а Марцелл своим личным присутствием и словами ободрения поддерживал центр. Со стороны Ганнибала первую боевую линию занимали испанцы, которые составляли силу всего войска. Так как сражение долгое время оставалось нерешительным, то Ганнибал приказал выдвинуть вперед слонов, рассчитывая, не произведет ли это обстоятельство какой-нибудь паники и смятения среди врагов. Действительно, вначале они внесли беспорядок среди знамен и рядов и, частью смяв, частью разогнав стоявших вблизи, обнажили с одной стороны боевую линию; бегство приняло бы более широкие размеры, если бы Гай Децим Флав, военный трибун, выхватив знамя первого манипула, не приказал следовать за собой всем его воинам. Он повел их туда, где столпившиеся животные производили особенно сильное смятение, и приказал бросить в них дротики. Все дротики попали в цель, так как нетрудно на близком расстоянии попасть в таких громадин, когда при этом слоны стояли в куче. Хотя не все они были ранены, однако те, в теле которых засели дротики, обратились в бегство и увлекли за собой и остальных – слоны животные ненадежные. Тогда уже не один манипул, но каждый воин в отдельности, кто только мог настичь стадо убегавших слонов, бросал в них дротики. С большой стремительностью бросились животные на своих и причинили им больше вреда, чем незадолго перед тем неприятелям, так как на испуганное животное страх действует сильнее, чем управление сидящего на нем вожака. На приведенное в замешательство бегством животных войско двинулись в атаку римские пехотинцы и, после незначительного сопротивления, принудили расстроенных и перепуганных врагов отступить. Тогда Марцелл посылает конницу в погоню за бегущими, и преследование прекратилось только тогда, когда они, объятые ужасом, были загнаны в лагерь. Помимо всего прочего, что произвело панику и беспорядок среди врагов, еще два слона пали в самых воротах, и воины принуждены были стремиться в лагерь через ров и вал; тут произошло особенно сильное избиение врагов: их пало до 8000 человек и 5 слонов. Но и для римлян эта победа не обошлась без потерь: из двух легионов пало почти 1700 человек и погибло более 1300 союзников; кроме того, среди граждан и союзников было очень много раненых. В следующую ночь Ганнибал снял лагерь. Марцелл хотел его преследовать, но этому помешало большое число раненых.

15. Лазутчики, посланные вслед за уходившим войском, на следующий день донесли, что Ганнибал направился в землю бруттийцев.

Около того же времени гирпины, луканцы и жители Вольцей, выдав гарнизоны Ганнибала, находившиеся в их городах, сдались консулу Квинту Фульвию. Они были приняты консулом милостиво и только получили словесный выговор за свое прежнее заблуждение; бруттийцам была подана надежда на подобную милость, когда от них прибыли к консулу братья Вибий и Пакций, знатнейшие лица этого племени, с просьбой принять и их покорность на тех же условиях, которые были предложены луканцам.

Консул Квинт Фабий приступом взял город Мандурию[926] в земле саллентинов; здесь он захватил до 3000 пленных и значительное количество другой добычи. Отсюда он двинулся к Таренту и расположился лагерем у самого входа в гавань. Корабли, которыми Ливий пользовался для обеспечения доставки продовольствия, он нагрузил частью машинами и другими осадными орудиями, частью метательными орудиями, камнями и всякими другими снарядами того же рода. Он вооружил также транспортные суда – не только те, которые ходят на веслах – с тем, чтобы одни моряки подвозили к стенам машины и лестницы, а другие поражали издали с кораблей защитников стен. Эти последние корабли были снабжены и вооружены всем необходимым для нападения на город с открытого моря: море же было совершенно свободно от карфагенского флота, передвинувшегося к Коркире, так как Филипп готовился напасть на этолийцев. Между тем осаждавшие в земле бруттийцев Кавлон, при приближении Ганнибала, чтобы не быть захваченными врасплох, удалились на холм, защищавший от нападения в данную минуту, но не пригодный ни на что другое.

Незначительное обстоятельство помогло Фабию во время осады Тарента выполнить весьма важное дело. У тарентинцев был отряд бруттийцев, поставленный к ним Ганнибалом. Начальник этого отряда был без памяти влюблен в девушку, брат которой служил в войске консула Фабия. Уведомленный письмом своей сестры о ее новом знакомстве с богатым и пользующимся большим почетом между своими соотечественниками иностранцем, юноша возымел надежду, что через свою сестру он может побудить ее возлюбленного к чему угодно, и о своей надежде сообщил консулу. Последнему это соображение показалось основательным, и он дал разрешение молодому человеку отправиться в качестве перебежчика в Тарент. Сблизившись через сестру с начальником отряда, он сначала скрытно постарался познакомиться с его образом мыслей, а затем, достаточно узнав его легкомыслие, при помощи женских ласк убедил его предать римлянам пост, вверенный его охране. Условившись о времени и способе приведения в исполнение задуманного плана, воин, выпущенный ночью из города, пробравшись незаметно между караулами, сообщает консулу, что им сделано и относительно чего достигнуто соглашение.

Дав в первую стражу сигнал тем, которые находились в крепости, и тем, которые охраняли гавань, Фабий обогнул гавань и тайно расположился в засаде с той стороны города, которая обращена на восток. Затем одновременно раздались сигналы с крепости, из гавани и с кораблей, которые пристали сюда со стороны моря; умышленно раздается со всех сторон боевой крик, поднимается страшная тревога с той стороны, где меньше всего было опасности. Между тем консул сдерживал своих воинов, соблюдая полную тишину. Итак, Демократ, бывший прежде начальником флота и случайно командовавший отрядом, расположенным в этом месте, заметил, что вокруг него все спокойно, а в других частях города царит шум и раздаются крики о взятии города; поэтому, боясь, как бы консул, воспользовавшись его медлительностью, не сделал с которой-нибудь стороны приступа и не произвел нападения, он перевел свой отряд к той части крепости, откуда раздавался наиболее ужасный шум. Отчасти соображаясь со временем, отчасти вследствие самой тишины, так как там, где немного раньше враги шумели, возбуждая друг друга и призывая к оружию, теперь не было слышно никакого звука, – Фабий пришел к заключению, что караулы сняты, и приказал нести лестницы к той части стены, где, по указанию виновника измены, занимал караулы отряд бруттийцев. Здесь прежде всего римляне овладели стеной, при помощи пропустивших их бруттийцев, и проникли в город; затем были разломаны и ближайшие ворота, чтобы сделать нападение с большим отрядом. Далее, около времени рассвета, римляне, подняв крик, достигли форума, не встретив ни одного вооруженного; здесь только со всех сторон они обратили против себя всех сражавшихся и у крепости, и у пристани.

16. При входе на форум завязалась хотя и ожесточенная, но неупорная битва: тарентинцы не могли равняться с римлянами ни мужеством, ни вооружением, ни военным искусством, ни крепостью и силой телесной. Поэтому, бросив только дротики, они обратились в бегство и, не вступив еще в рукопашный бой, рассеялись по знакомым им улицам города в свои дома и дома своих друзей. Из вождей пали Никон и Демократ, храбро сражаясь. Филемен, виновник перехода жителей на сторону Ганнибала, пришпорив коня ускакал с поля сражения; но скоро лошадь узнали, когда она без всадника блуждала по городу, тела же его нигде не нашли: общее мнение было таково, что он бросился с лошади в открытый колодец. Карфалон, начальник пунийского гарнизона, положил оружие и шел к консулу, намереваясь напомнить о дружеских отношениях отцов, но был убит попавшимся навстречу воином. Повсюду происходит избиение как карфагенян, так и тарентинцев, без различия – вооруженных и безоружных. Много также было убито и бруттийцев – или по ошибке, или вследствие давнишней к ним ненависти, или же для уничтожения молвы об измене, чтобы казалось, что Тарент взят вооруженной силой. По прекращении избиения воины разбежались по городу для грабежа. Говорят, было захвачено 30 000 рабов, огромное количество серебра в изделиях и монетах, 83 000 фунтов золота, статуй и картин столько, что число их почти равнялось числу художественных произведений в Сиракузах. Однако Фабий более великодушно, чем Марцелл, отказался от добычи такого рода и на вопрос писца[927], как он желает распорядиться относительно больших статуй – то были статуи богов, и каждое божество, сохраняя свои отличительные черты, изображено сражающимся, – приказал оставить тарентинцам разгневавшихся на них богов. Затем стена, отделявшая город от крепости, была разрушена и разбросана.

Между тем осаждавшие Кавлонию сдались Ганнибалу. Получив известие об осаде Тарента, он днем и ночью усиленным маршем спешил туда на помощь, но, услыхав о взятии города, сказал: «И римляне имеют своего Ганнибала: та же хитрость, при помощи которой мы взяли Тарент, отняла его у нас». Однако, чтобы не показалось, что он поворотил войско обратно, как беглец, он расположился лагерем на том месте, где остановился, в расстоянии около пяти тысяч шагов от города; пробыв здесь несколько дней, он возвратился в Метапонт. Отсюда он послал в Тарент к Фабию двух жителей Метапонта с письмом от знатнейших лиц этого города взять с консула обещание, что их прежние проступки останутся безнаказанными, если только они выдадут ему Метапонт вместе с пунийским гарнизоном. Считая их сообщение справедливым, Фабий назначил день, в который он подступит к городу, и передал через них письма к их начальникам, которые, однако, были переданы Ганнибалу. Естественно, весьма довольный успехом обмана, в случае если и Фабий поддастся хитрости, Ганнибал расположил засады недалеко от Метапонта. Перед выступлением из Тарента Фабий производил гадания; несмотря на их повторение, знамения не были благоприятны; кроме того, когда он, заклав жертвенных животных, спрашивал совета у богов, гаруспик объявил ему, что дóлжно остерегаться коварства и засад со стороны врагов. Когда он не прибыл к назначенному дню, метапонтийцы снова были посланы к нему, чтобы побудить его не медлить, но были неожиданно схвачены и из страха перед ужасными пытками открыли коварный замысел.

17. В начале того лета, в которое происходили эти события, Эдескон, один из славных испанских предводителей, пришел к Публию Сципиону, который всю зиму употребил на то, чтобы снова снискать расположение варваров Испании отчасти при помощи подарков, отчасти возвращая заложников и пленных. Жена и дети Эдескона находились у римлян, но, помимо этой причины, на него повлияло также и некоторым образом случайное настроение умов, которое склонило всю Испанию от пунийцев на сторону римского владычества. Это же побудило Индибилиса и Мандония, бесспорно первых людей всей Испании, покинуть со всем войском, состоявшим из их земляков, Газдрубала и удалиться на возвышенности, господствующие над его лагерем, откуда по беспрерывным горным цепям они безопасно могли уйти к римлянам. Видя, что этот прирост значительно увеличил силы врагов и убавил пунийские войска и что все они уйдут по тому же направлению, если решительный образ действий не изменит положения, Газдрубал постановил сразиться как можно скорее. Сципион еще более жаждал битвы, как вследствие надежды на благоприятный исход ее, которую усиливали его предыдущие удачи, так особенно потому, что он предпочитал сразиться до соединения войска с одним полководцем и с одним отрядом, а не со всеми вместе. Впрочем, на случай, если бы ему пришлось одновременно сразиться даже с несколькими армиями, он увеличил свои войска одним благоразумным распоряжением: видя, что нет никакой надобности во флоте, так как все берега Испании свободны от пунийского флота, он приказал вытащить в Тарраконе корабли на берег и зачислил моряков в сухопутное войско; в изобилии было и оружие, частью захваченное в Карфагене, частью сделанное после взятия Карфагена, где было заперто такое большое число мастеровых.

С этими войсками Сципион двинулся в начале весны от Тарракона – ибо возвратился уже из Рима и Лелий, без которого он не хотел предпринимать ничего важного, – и направился против врага. Когда он проходил через умиротворенные страны, причем союзники, по пределам которых он шел, сопровождали и принимали его, вышли к нему навстречу со своими войсками также Индибилис и Мандоний. Индибилис говорил от лица обоих, отнюдь не как варвар, нагло и необдуманно, напротив, скорее почтительно и с достоинством: переход к римлянам он старался скорее оправдать, как обусловленный необходимостью, а не хвастался им, будто они воспользовались первым удобным случаем. Они-де знают, что для старых союзников слово «перебежчик» составляет предмет отвращения, а для новых является подозрительным; и они не порицают такой образ действий людей, однако только в том случае, если сущность дела, а не имя порождает взаимную ненависть. Затем он упомянул о своих прежних заслугах по отношению к карфагенским полководцам и, с другой стороны, об их жадности, гордости и всякого рода несправедливостях по отношению и к ним лично, и к их соотечественникам. Ввиду-де всего этого они до сих пор только телом принадлежали карфагенянам, а сердцем они давно уже находятся там, где, как они уверены, уважается законность и естественное право. С мольбой прибегают и к богам те, которые не могут долее переносить насилия и несправедливости людей; они просят Сципиона только о том, чтобы он их переход на сторону римлян не ставил им ни в вину, ни в заслугу: какими он узнает их с этого дня на деле, так пусть он их и ценит.

«Именно так я и поступлю, – ответил римский полководец, – и не буду считать перебежчиками людей, которые не признали законным тот союз, где не священно ни божеское, ни человеческое право». Затем были приведены их жены и дети и возвращены им; от радости они плакали, и в тот день им было оказано гостеприимство, а на следующий день союз был закреплен формально, и они были отпущены, чтобы привести свои войска. С этого времени они располагались лагерем вместе с римлянами, пока, по их указанию, римское войско не подошло к врагу.

18. Ближайшее войско карфагенян, находившееся под начальством Газдрубала, стояло вблизи города Бекулы. Перед лагерем находились конные аванпосты. На них-то прямо с пути, не выбрав места для лагеря, сделали нападение легковооруженные, стоявшие перед знаменами и вообще все те, которые шли в первых рядах; при нападении римляне выказали такое пренебрежение к карфагенянам, что ясно было, каково мужество той и другой стороны: всадники, обращенные в беспорядочное бегство, были загнаны в лагерь, и римские знамена почти проникли в самые ворота. И в тот день, разжегши только желание сразиться, римляне расположились лагерем. Ночью Газдрубал отвел свои войска на возвышенности, вершины которых представляли ровную поверхность; с тыла находилась река, а впереди и по сторонам холм опоясывали как бы обрывистые берега. Под этой вершиной находилась другая, более низкая равнина, спускавшаяся в виде террасы; она так же была окружена другим обрывом, представлявшим не менее трудностей для восхождения. На эту-то ниже находящуюся равнину Газдрубал, увидев выстроившиеся перед лагерем войска врагов, и приказал на следующий день спуститься нумидийским всадникам вместе с легковооруженными балеарцами и африканцами. Между тем Сципион, объезжая ряды и отряды своего войска, указывал на врага, говоря, что он, отчаявшись в надежде иметь успех в сражении на равнине, занимает холмы и стоит пред их глазами, полагаясь на занимаемую им позицию, а не на храбрость и силу оружия; но стены Нового Карфагена были выше, и, однако, римский воин перешагнул через них; ни холмы, ни крепость, ни даже море не могли противостоять его оружию; занятые врагами возвышенности послужат только к тому, что во время бегства им придется прыгать в пропасти и с крутизны, но и этот путь к бегству им будет заперт. Затем Сципион дает распоряжение двум когортам – одной занять вход в долину, через которую катит свои волны река, другой – засесть на дороге, полого идущей от города на поля; а сам ведет отряд легковооруженных воинов, прогнавших накануне врага с аванпостов, против легковооруженных неприятелей, расположившихся на нижнем выступе горы. Сперва римляне шли по весьма неровной местности, встречая препятствия только в самом пути; но затем, лишь только они подошли к неприятелю на расстояние полета стрелы, их осыпали тучею всякого рода метательных снарядов. Римляне в ответ бросали камни, лежавшие повсюду и почти все годные для этой цели; бросали их не только воины, но и толпа обозных служителей, присоединившаяся к вооруженным. Впрочем, хотя римлянам трудно было подниматься и они буквально были засыпаемы стрелами и камнями, но благодаря привычке взбираться на стены и стойкости духа они первыми взошли наверх. Лишь только они достигли ровного места, где можно было твердо стать ногою, они прогнали с позиции неприятеля, который, будучи легко вооружен, появлялся то тут, то там и был вне опасности, благодаря расстоянию, дававшему возможность бросать метательные орудия и уклоняться от сражения, но не обладал стойкостью в рукопашном бою. С большим уроном враг был прогнан к отряду, занимавшему более высокий холм.

Затем Сципион приказал победителям напасть на середину неприятельской армии, а сам разделил с Лелием прочие войска и велел ему идти в обход с правой стороны возвышенности, пока не найдет менее крутой подъем. Сам же, сделав небольшой обход слева, напал на неприятеля с фланга. Тут впервые произошло смятение в строю врагов, когда они хотели обращать фланги и поворачивать ряды по направлению раздавшихся кругом со всех сторон криков. Во время этого замешательства подошел и Лелий; когда враги отступали, чтобы не подвергаться ранам с тыла, первые ряды их разорвались, и таким образом среднему отряду римлян представилась возможность взобраться наверх; иначе они никогда бы не взошли на возвышенность на таком неудобном месте, если бы ряды врагов оставались сомкнутыми и слоны стояли в порядке перед знаменами. Когда избиение врагов происходило повсеместно, Сципион, напавший первоначально с левым флангом своих войск на правый фланг, особенно губительно действовал против незащищенных открытых флангов врагов. И уже некуда было даже бежать: с обеих сторон, справа и слева, римские отряды заняли дороги; ворота же лагеря были заперты вследствие бегства полководца и знатных лиц; к этому присоединился еще испуг слонов, паника которых устрашала воинов не менее, чем враги. Таким образом в этом сражении пало до 8000 неприятелей.

19. Газдрубал, еще до начала битвы поспешно отправивший вперед деньги и слонов, захватывая по пути как можно больше воинов из обратившихся в бегство, устремился вдоль реки Таг к Пиренеям. Сципион овладел лагерем врагов; всю добычу, исключая свободных людей, он предоставил воинам, пленных же при проверке оказалось 10 000 пехотинцев и 2000 всадников; из них всех испанцев он отпустил по домам без выкупа, а африканцев приказал квестору продать. Тогда толпа испанцев, как сдавшихся прежде, так и взятых в плен накануне, окружила его и с замечательным единодушием провозгласила царем. Но Сципион, водворив через глашатая молчание, заявил, что имя главнокомандующего, как называют его воины, для него самое почетное, имя же царя, имеющее большое значение в других местах, в Риме ненавистно. Он обладает духом, приличным царю; если они признают это самым важным в человеке, то пусть про себя и держатся такого мнения, но громко его не выражают. Даже варвары поняли величие души Сципиона, который, так высоко стоя в нравственном отношении, с презрением относится к имени, пред которым преклоняются другие люди. Затем были разделены подарки царям и знатным людям Испании, причем Индибилису он предложил выбрать по своему желанию 300 лошадей из большого числа захваченных в плен.

Продавая, по приказанию полководца, африканцев, квестор послал к Сципиону замечательно красивого юношу, узнав, что он царского рода. На вопросы Сципиона, кто он такой, из какой страны и почему, будучи в таком возрасте, находился в лагере, юноша отвечал, что он нумидиец и соотечественники называют его Массивой; после смерти отца, он, как сирота, был воспитан у Галы, деда по матери, царя нумидийцев, и вместе с дядей Масиниссой, который недавно пришел с конницей на помощь карфагенянам, переправился в Испанию; до этого времени Масинисса, принимая во внимание его возраст, никогда не позволял ему участвовать в сражении; но в этот день, в который произошло сражение с римлянами, он тайно, без ведома своего дяди, взяв оружие и лошадь, вышел в строй; здесь, во время сражения, лошадь его споткнулась, он упал в пропасть и был взят римлянами в плен. Приказав охранять нумидийца, Сципион покончил со всеми делами, подлежащими решению с трибунала; затем, возвратившись в свою палатку, призвал Массиву и спросил, желает ли он возвратиться к Масиниссе. Заплакав от радости, юноша заявил, что, конечно, желает. Тогда полководец, подарив ему золотой перстень, тунику с широкой пурпурной полосой вместе с испанским военным плащом и золотою застежкой и богато убранного коня, отпустил его, приказав всадникам сопровождать его, пока он пожелает.

20. После этого происходил совет относительно ведения войны. Некоторые предлагали тотчас же начать преследование Газдрубала; но Сципион, считая этот план опасным, в случае если Магон и другой Газдрубал соединятся с ним, послал только отряд войска для занятия Пиреней, а сам употребил остальную часть лета на подчинение власти римлян народов Испании. Немного дней спустя после сражения при Бекуле, когда Сципион, возвращаясь уже в Тарракон, вышел из лесистых гор Кастулона[928], оба полководца, Газдрубал, сын Гисгона, и Магон, подошли к Газдрубалу из отдаленной части Испании – помощь, слишком поздняя после несчастного сражения, но зато подоспевшая весьма кстати для выполнения дальнейших военных операций. Когда они сообщали здесь друг другу, каково настроение испанцев в пределах провинции каждого из них, то только Газдрубал, сын Гисгона, высказал мнение, что лишь самые отдаленные пределы Испании, лежащие у Океана и Гадеса, до сих пор еще ничего не знают о римлянах и потому довольно верны карфагенянам; другой же Газдрубал и Магон были согласны в том, что Сципион снискал к себе расположение как всего вообще испанского народа, так и отдельных личностей благодаря оказываемым благодеяниям, и переход испанцев на сторону римлян прекратится только тогда, когда все испанские воины будут отодвинуты в самую отдаленную часть Испании или переведены в Галлию; поэтому, хотя бы карфагенский сенат и был другого мнения, все-таки Газдрубал должен идти в Италию, где главный театр военных действий, где должно решиться дело; вместе с собою ему следует увести из Испании всех испанцев, чтобы они не слышали имени Сципиона. Войско-де его, уменьшившееся как вследствие перехода испанцев на сторону римлян, так и вследствие несчастного сражения, должно быть пополнено испанскими воинами, а Магон, передав Газдрубалу, сыну Гисгона, свое войско, сам с большой суммой денег отправится на Балеарские острова для найма вспомогательных войск; Газдрубал, сын Гисгона, удалится с войском внутрь Лузитании и не будет вступать в бой с римлянами; из всей конницы Масиниссы следует составить отборный конный отряд, численностью в 3000 человек, который пройдет по всей Ближней Испании, оказывая помощь союзникам и предавая опустошению неприятельские города и их поля. Остановившись на таких решениях, полководцы разошлись выполнять их. Такие события произошли в этом году в Испании.

Слава Сципиона росла в Риме с каждым днем; взятие Тарента доставило славу Фабию, хотя город был занят не столько благодаря военной доблести, сколько при помощи хитрости; все меньше и меньше стали говорить о Фульвии. Относительно Марцелла ходили даже неблагоприятные слухи не только потому, что сперва он неудачно сражался, но и ввиду того, что он в средине лета удалился с войском на квартиры в Венузию, в то время как Ганнибал рыскал по Италии. У Марцелла был личный враг – народный трибун Га й Публиций Бибул; тотчас после первой битвы, которая окончилась неудачей, он постоянными своими речами вызвал дурные слухи о нем среди плебеев, возбудил ненависть к нему и уже хлопотал о лишении его власти, но родственники Клавдия настояли на том, чтобы Марцелл, оставив легата в Венузии, сам возвратился в Рим оправдаться от взводимых на него со стороны врагов обвинений и чтобы, в его отсутствие, не возбуждался вопрос о лишении его власти. Случайно в одно и то же время в Рим прибыли Марцелл, чтобы опровергнуть позорные обвинения, и консул Фабий, ввиду предстоящих комиций.

21. Дело о лишении власти Марцелла слушалось в цирке Фламиния при громадном стечении плебеев и всех сословий. Народный трибун обвинял не только Марцелла, но и всю знать. Вследствие ее коварства и медлительности Ганнибал уже десятый год владеет Италией, как провинцией, и дольше прожил здесь, чем в Карфагене; римский народ уже пользуется плодами продления власти Марцеллу: его дважды разбитое войско расположилось на летнюю лагерную стоянку в Венузии. Эту речь народного трибуна Марцелл до такой степени уничтожил, напомнив о своих подвигах, что не только предложение о лишении его власти было отвергнуто, но на следующий день все центурии с замечательным единодушием избрали его консулом; товарищем ему был назначен занимавший тогда должность претора Тит Квинкций Криспин. На следующий день преторами были избраны: Публий Лициний Красс Богатый, верховный понтифик; Публий Лициний Вар, Секст Юлий Цезарь и Квинт Клавдий Фламин.

Во время самих комиций государство было встревожено отпадением Этрурии. Гай Кальпурний, который управлял этой провинцией в качестве пропретора, письменно донес, что зачинщиками в этом деле были арретинцы. Вследствие этого был немедленно послан туда предназначенный в консулы Марцелл, чтобы он на месте ознакомился с положением дел и, если признает его заслуживающим внимания, вызвал войско и перенес войну из Апулии в Этрурию. Эта мера напугала этрусков, и они успокоились.

Тарентинские послы, пришедшие просить мира с сохранением свободы и их законов, получили от сената ответ, что они должны явиться в Рим тогда, когда возвратится консул Фабий.

В этом году были отпразднованы Римские игры и Плебейские – и те и другие по одному дню. Курульными эдилами были: Луций Корнелий Кавдин и Сервий Сульпиций Гальба, а плебейскими – Гай Сервилий и Квинт Цецилий Метелл. Относительно Сервилия[929] говорили, что он не по праву занимал прежде должность народного трибуна, а теперь занимает должность эдила, так как было достоверно известно[930], что его отец, о котором в продолжение десяти лет полагали, что он, будучи одним из триумвиров, назначенных для раздела общественных полей, был убит бойями у Мутины, жив и находится во власти врагов.

22. В одиннадцатый год Пунической войны [208 г.] в отправление обязанностей консулов вступили Марк Марцелл (в пятый раз, если считать и то его консульство, в которое он не вступил, будучи не надлежаще избранным) и Тит Квинкций Криспин. Тому и другому была назначена провинцией Италия и обе армии консулов предыдущего года – третья армия находилась тогда в Венузии под начальством Марцелла, – причем из трех армий консулы должны были выбрать по своему желанию две, а третью передать тому, кому достанутся Тарент и Саллентинская область. Остальные сферы деятельности были распределены так: городская претура была поручена Публию Лицинию Вару, Публию Лицинию Крассу, верховному понтифику, – заведование делами чужеземцев; кроме того, он поступал в распоряжение сената; Сексту Юлию Цезарю – управление Сицилией, Квинту Клавдию Фламину – Тарент. Квинту Фульвию Флакку была продлена власть на год с тем, чтобы он с одним легионом занимал провинцию Капую, в которой до этого времени находился претор Тит Квинкций. Была также продлена власть и Гаю Гостилию Тубулу – он на правах пропретора должен был, имея в своем распоряжении два легиона, сменить Гая Кальпурния в Этрурии – и Луцию Ветурию Филону, чтобы он в качестве пропретора управлял Галлией, тою же провинцией, с теми же двумя легионами, с которыми он занимал ее как претор. Относительно Гая Аврункулея, который, будучи претором, управлял провинцией Сардинией с двумя легионами, состоялось такое же постановление сената, как и относительно Луция Ветурия: по решению сената внесено было предложение к народу о продлении его власти; для защиты этой провинции Аврункулей получил еще 50 кораблей, которые должен был прислать из Испании Публий Сципион. Точно также Публию Сципиону и Марку Силану сенат назначил на год управление Испанией, каждому своей провинцией, и начальство над прежними войсками, причем Сципион получил приказ из 80 кораблей, часть которых он привел из Италии, часть захватил в Карфагене, отправить 50 в Сардинию, ввиду слухов, что в этом году в Новом Карфагене идут большие работы по вооружению флота и с помощью 200 кораблей они рассчитывают предпринять высадку на всех берегах Италии, Сицилии и Сардинии. Обязанности управления в Сицилии были распределены следующим образом: Сексту Цезарю дано было войско, сражавшееся при Каннах; Марку Валерию Левину – ему также была продлена власть на год – находившийся в Сицилии флот из 70 кораблей; к нему он должен был присоединить и те 30 кораблей, которые в предыдущем году стояли у Тарента. С этим флотом, состоявшим из 100 кораблей, он должен, если признает целесообразным, переправиться для опустошения в Африку. Продлена была власть и Публию Сульпицию, чтобы он с бывшим под его начальством до этого времени флотом охранял берега Македонии и Греции. Относительно двух легионов, которые стояли вблизи Рима, не было сделано никаких новых распоряжений. Необходимое пополнение войск было предоставлено произвести консулам. Таким образом, Римское государство охраняемо было в этом году двадцатью одним легионом. Городскому претору Публию Лицинию Вару было поручено исправить 30 старых военных кораблей, находившихся в Остии, и снабдить экипажем 20 новых кораблей, чтобы с этим флотом из 50 кораблей он мог защищать морской берег, соседний с городом Римом. Гай Кальпурний получил приказ не трогаться с войском от Арретия иначе, как по прибытии заместителя его; равным образом и Тубулу приказано неусыпно следить, чтобы союзники не затеяли какого-нибудь нового мятежа.

23. Преторы отправились в свои провинции, а консулов задерживали религиозные сомнения, так как, вследствие получения известий о нескольких чудесных знамениях, трудно было ожидать счастливых предзнаменований при жертвоприношениях. Из Кампании было получено сообщение, что в Капуе молния ударила в два храма, Фортуны и Марса, а также и в несколько гробниц; в Кумах – вот до какой степени пустое суеверие припутывает богов даже к самым ничтожным случаям! – в храме Юпитера мыши изгрызли золото; в Казине огромный рой пчел опустился на форум; было также сообщено, что и в Остии поражены молнией стена и ворота; в Цере – коршун влетел в храм Юпитера, а в озере у Вольсиний текла кровь. Вследствие этих чудесных знамений было назначено на один день молебствие. В продолжение нескольких дней были принесены в жертву крупные животные, но без благоприятных результатов, и долго примирение с богами не было достигнуто. Гибельные последствия предзнаменований обрушились на головы консулов без вреда для государства.

Игры в честь Аполлона были устроены в первый раз городским претором Публием Корнелием Суллой во время консульства Квинта Фульвия и Аппия Клавдия [212 г.]; с этого времени устраивали их и все последующие городские преторы; но обет давался только на один год, и игры происходили не в определенный день. В этом году на город Рим и страну обрушилась чума, которая, однако, проявлялась не столько в форме смертельной, сколько в форме продолжительной болезни. По причине этой болезни на всех перекрестках по городу были совершены молебствия, и городской претор Публий Лициний Вар получил приказание предложить народу законопроект, чтобы дан был обет совершать игры в честь Аполлона на вечные времена в назначенный день. Он сам первый дал такой обет и праздновал их за три дня до квинтильских нон. Этот день и на будущее время остался как день празднества.

24. Известия об арретинцах с каждым днем получались все серьезнее, и это обстоятельство все более и более беспокоило сенаторов. Вследствие этого письменно было сообщено Гаю Гостилию, чтобы он более не откладывал и тотчас взял заложников от арретинцев; за ними в Рим был послан с правами главнокомандующего Гай Теренций Варрон. По прибытии его Гостилий тотчас приказал одному легиону, который стоял лагерем перед городом, вступить в город и на удобных местах расположил посты; затем он призвал сенаторов на форум и потребовал заложников. Сенаторы просили два дня на размышление, но он объявил им: или пусть они сами представят заложников, или он на следующий день возьмет заложниками всех детей сенаторов. Вслед за этим он приказал военным трибунам, префектам союзников и центурионам охранять ворота, чтобы ночью никто не вышел из города. Это распоряжение было исполнено слишком медленно и небрежно: семь знатнейших сенаторов, прежде чем были размещены у ворот караулы, до наступления ночи бежали вместе с детьми. На следующий день на рассвете, когда стали созывать на форум сенат, их отсутствие заметили и имущество их было продано, а у остальных сенаторов были взяты в качестве заложников их дети, числом сто двадцать, и переданы Гаю Теренцию, чтобы везти их в Рим. А он возбудил в сенате большие опасения, чем прежде. Вследствие слухов, будто в Этрурии готовится восстание, Гай Теренций получил приказание вести в Арретий один из двух городских легионов в качестве гарнизона этого города, а Гай Гостилий должен был с остальным войском обойти всю провинцию и быть на страже, чтобы не дать удобного случая осуществиться стремлению жителей к перевороту. Как только Гай Теренций вступил с легионом в Арретий, он потребовал от должностных лиц ключи от городских ворот; а когда они заявили, что никак не найдут их, то он, будучи убежден, что они умышленно скрыты, а не затеряны вследствие небрежности, ко всем воротам приказал сделать новые ключи и принял все меры, чтобы все находилось в его власти; а Гостилия настоятельно предостерегал только в том случае надеяться, что этруски не затеют бунта, если он предупредит всякую возможность к тому.

25. Вслед за тем в сенате в присутствии Фабия рассмотрение дела о тарентинцах вызвало много споров, причем он сам защищал тех, которых смирил оружием, между тем как другие относились к ним враждебно и большинство их вину приравнивало к вине кампанцев и требовало для них равного наказания. Постановление сената состоялось согласно с мнением Мания Ацилия: город должен охраняться гарнизоном; все жители Тарента должны оставаться внутри городских стен, а все дело должно быть снова доложено сенату тогда, когда положение в Италии станет более спокойным. Не меньший спор вызвало дело о Марке Ливии, начальнике тарентинской крепости: одни требовали, чтобы сенат в своем постановлении выразил порицание ему, так как вследствие его оплошности Тарент был передан врагу; другие требовали награды для него, так как он в продолжение пяти лет охранял крепость и только старанием его одного оказалось возможным взять Тарент обратно. Третьи держались средины между этими двумя мнениями, утверждая, что выразить порицание Ливию – дело не сената, а цензоров. Того же мнения был и Фабий, однако он присовокупил, что возвращение Тарента является действительно заслугой Ливия, как указывали в сенате все его друзья: ведь не пришлось бы брать снова Тарента, если бы он раньше не был потерян.

Один из консулов, Тит Квинкций Криспин, с подкреплением отправился в Луканию к войску, которое было до этого времени под начальством Квинта Фульвия Флакка. Марцелла же все еще задерживали в Риме то те, то другие закравшиеся в его душу сомнения религиозного характера; в том числе во время Галльской войны у Кластидия он дал обет построить храм Чести и Храбрости; но освящению его мешали понтифики, говоря, что неправильно один храм посвящать двум божествам, потому что, если его поразит удар молнии или случится в нем какое-нибудь другое знамение, то трудно будет умилостивить божество, – нельзя-де будет знать, кому из двух должна быть принесена жертва, так как ритуал допускает принесение одной жертвы только двум определенным божествам. Таким образом, поспешно был выстроен храм также и в честь Храбрости, но эти храмы все же не были освящены самим Марцеллом. Тогда только Марцелл отправился с подкреплениями к войску, которое в предыдущем году оставил в Венузии.

Так как, по мнению Криспина, взятие Тарента доставило Фабию большую славу, то он начал осаду Локр в земле бруттийцев и вытребовал предварительно из Сицилии всякого рода осадные орудия и машины; оттуда же были вытребованы и корабли для осады части города, лежащей у моря. Однако осада этого города была снята, потому что Ганнибал придвинул свои войска к Лацинию и шла молва, что другой консул, с которым Криспин желал соединиться, уже двинулся со своим войском от Венузии. Ввиду этого он возвратился из земли бруттийцев в Апулии, и оба консула расположились лагерем на расстоянии друг от друга менее трех тысяч шагов. В эту же местность прибыл и Ганнибал, после того как война была отвлечена от Локр. Здесь оба консула, жаждавшие битвы, почти ежедневно выстраивали войска в боевой порядок, будучи вполне уверены, что война может быть окончена, если враг решится сразиться с двумя соединенными консульскими армиями.

26. Ввиду того что в предыдущем году Ганнибал дважды вступал в сражение с Марцеллом, причем остался победителем и был побежден, так что, в случае нового сражения с Марцеллом же, у него не было основания ни питать надежду, ни ощущать страх, он полагал, что он во всяком случае не так силен, чтобы противостоять двум консулам. Потому он обратился исключительно к обычным своим уловкам и искал места для засад. Однако между войсками обоих лагерей происходили легкие стычки с переменным счастьем. Консулы полагали, что таким образом может пройти лето, почему они, признавая все же возможной осаду Локр, отправили письмо к Луцию Цинцию, чтобы он с флотом переправился из Сицилии к Локрам; вместе с тем, чтобы возможно было осаждать стены города и с суши, приказали вести туда часть гарнизона из Тарента. Узнав об этом плане от каких-то жителей Фурий, Ганнибал послал отряд занять дорогу к Таренту. Здесь, у подножия Петелийского холма, были тайно помещены 3000 всадников и 2000 пехотинцев; на них натолкнулся римский отряд, шедший без всяких разведок; здесь было убито до 2000 воинов, около 1500 живыми взято в плен; остальные рассеялись по полям и гористым и лесистым местам и возвратились в Тарент.

Между карфагенским и римским лагерем находилась покрытая лесом возвышенность. Вначале она не была занята ни теми ни другими, так как римляне не знали, какова та часть, которая обращена была к лагерю врагов, Ганнибал же считал ее более удобной для засад, чем для лагеря. Имея это в виду, он послал туда ночью несколько отрядов нумидийской конницы и скрыл их на этой лесистой возвышенности; днем ни один из них не показывался из места стоянки, чтобы издали не заметили ни оружия, ни их самих.

В римском лагере все громко заявляли, что необходимо занять эту возвышенность и воздвигнуть на ней укрепление: если ее займет прежде Ганнибал, враг будет как бы на шее. Эти заявления повлияли на Марцелла, и он сказал своему товарищу: «Отчего бы нам не отправиться для разведку самим, с небольшим числом всадников? Исследование местности даст возможность выработать более определенный план действий». Криспин согласился, и они отправились с 220 всадниками, из которых 40 были фрегелланцы, а остальные этруски. Сопровождали их военные трибуны Марк Марцелл, сын консула, Авл Манлий и два префекта союзников – Луций Аррений и Маний Авлий. У некоторых историков сохранилось известие, что в этот день приносил жертву консул Марцелл и у первого животного, принесенного в жертву, была найдена печень без верхушки, а у второго все оказалось в порядке, верхушка казалась даже увеличенною. Предсказатель, конечно, не был доволен тем, что вслед за внутренностями, увечными и предвещающими недоброе, оказались внутренности чересчур благоприятные.

27. Но Марцелл был охвачен таким сильным желанием сразиться с Ганнибалом, что никогда не считал лагерь врагов достаточно близким к римскому лагерю. И теперь, выходя из-за вала, он дал знак воинам стоять каждому на своем месте и быть готовыми к выступлению вслед за ним, на тот случай, если холм, на осмотр которого они отправляются, будет признан удобным.

Перед лагерем находилась небольшая равнина; отсюда на холм вела дорога, которая была со всех сторон открыта и видна. Нумидийский лазутчик, доставленный совсем не потому, чтобы враги надеялись на такую удачу, а на случай, если можно будет захватить в плен римских воинов, которые разбредутся и отойдут на большое расстояние от своего лагеря за фуражом или дровами, дает знак своим явиться в одно время с обеих сторон. Те нумидийцы, которым нужно было броситься на римлян со стороны горного хребта, появились не прежде, чем сделали обходное движение другие, которые должны были отрезать дорогу с тыла. Тогда нумидийцы поднялись со всех сторон и с криком напали на римлян. Консулы находились в долине, так что не могли ни подняться на вершину, занятую врагом, ни возвратиться назад, так как были отрезаны с тыла. Сражение могло затянуться надолго, если бы этруски не обратились первыми в бегство и тем самым не навели паники на остальных. Но не оставили битвы покинутые этрусками фрегелланцы до тех пор, пока консулы, оставаясь невредимыми, ободряли их и своим личным участием в сражении поддерживали присутствие духа. После же того как они увидели, что оба консула ранены, причем Марцелл, пронзенный копьем, замертво упал с лошади, тогда и сами они – их осталось весьма немного – с консулом Криспином, получившим две раны от неприятельских дротиков, и с молодым Марцеллом, тоже раненым, обратились в бегство. Здесь же погиб военный трибун Авл Манлий, а из двух префектов союзников – Маний Авлий был убит, а Аррений взят в плен. Живыми попались в руки врагов 5 консульских ликторов, а остальные были или убиты, или убежали вместе с консулом; из всадников отчасти во время битвы, отчасти во время бегства погибло 43 человека, а 18 взято в плен. В лагере поднялся шум, надо-де идти на помощь консулам, как вдруг видят, что консул и сын другого консула, оба раненые, и незначительные остатки участников несчастной рекогносцировки возвращаются к лагерю. Смерть Марцелла была достойна сожаления, как по другим причинам, так и потому, что он, вопреки своему возрасту – ведь ему было уже более шестидесяти лет – и благоразумию старого полководца, так неосмотрительно подверг такой большой опасности себя, своего товарища и почти все государство.

Много мне пришлось бы ходить вокруг да около одного предмета, если бы я пожелал разобраться во всех разноречивых известиях, передаваемых историками о смерти Марцелла. Оставляя в стороне других, Целий трояко излагает ход дела: сначала так, как передан он народной молвою, протом как он описан в хвалебной речи сына, который участвовал в этом деле, наконец, как результат своих собственных тщательных исследований. Впрочем, при всем разногласии молвы, большинство, однако, передает, что Марцелл вышел из лагеря для рекогносцировки, и все – что он был окружен вследствие засады.

28. Полагая, что враги находятся в большом страхе вследствие смерти одного консула и раны другого, Ганнибал, чтобы не пропустить какого-нибудь удобного момента, тотчас переносит лагерь на холм, где происходила битва. Здесь он нашел тело Марцелла и похоронил его. Криспин, потерявший присутствие духа вследствие смерти своего товарища и своей раны, среди тишины наступившей ночи выступил из лагеря и, достигнув ближайших гор, расположился лагерем на возвышенном и защищенном со всех сторон месте. Тут оба полководца обнаружили находчивость: один – стараясь воспользоваться хитростью, а другой – отвратить ее. Ганнибалу вместе с телом Марцелла достался и перстень его. Опасаясь, как бы Пуниец не ввел кого-нибудь в обман при помощи находившейся на этом перстне печати, Криспин послал в ближайшие окрестные города вестников сообщить, что товарищ его убит и неприятель завладел его перстнем; поэтому пусть они не верят ничему, что написано от имени Марцелла. Едва только такой посол консула пришел в Салапию, как было получено письмо Ганнибала, составленное от имени Марцелла, в котором сообщалось, что в следующую за этим днем ночь он придет в Салапию; войска тамошнего гарнизона пусть будут наготове, если представится необходимость в их содействии. Начальники Салапии поняли обман и, полагая, что Ганнибал ищет удобного случая сильно наказать их не только за их отпадение от него, но и за избиение его всадников, отослав обратно вестника (он был римский перебежчик), чтобы воины могли сделать без свидетеля желаемые приготовления, располагают по стенам и на удобных местах города отряды граждан; караулы и посты на эту ночь они расставляют с особенным вниманием; около ворот, к которым, по их мнению, должен был прийти враг, помещают самую отборную часть гарнизона.

Ганнибал подступил к городу около четвертой стражи. Первые ряды составляли римские перебежчики, имевшие римское оружие. Все они говорили по-латыни и, как только подошли к воротам, вызывают стражей и приказывают отворить ворота, заявляя, что здесь находится консул. Сторожа, как будто разбуженные их криком, подняли тревогу, засуетились и старались открыть ворота, которые были заперты, так как решетка была спущена; ее-то они частью расшатывают при помощи рычагов, частью поднимают на веревках на такую высоту, что можно было выпрямившись пройти под нею. Едва открылся достаточно свободный проход, как перебежчики наперегонки устремляются через ворота в город. Но лишь только их прошло в город около шестисот человек, решетка с большим шумом упала, так как веревка, на которой она держалась, была опущена. Тогда одна часть гарнизона Салапии нападает на перебежчиков, которые, прибыв с похода, беспечно несли оружие за плечами, как обычно среди мирных граждан, а другая, бросая с башни над этими воротами и со стен камни, колья и дротики, отражает неприятеля.

Так ушел оттуда Ганнибал, сам попавшийся в свои собственные сети, и отправился к Локрам, чтобы освободить этот город от осады, – его с особым напряжением осаждал Гай Цинций при помощи осадных сооружений и метательных орудий всякого рода, привезенных из Сицилии. Уже Магон почти не верил в возможность удержать город за собой и защитить его, как вдруг, вследствие известия о смерти Марцелла, для него блеснул первый луч надежды; вслед за этим получилось известие, что Ганнибал, выслав вперед нумидийскую конницу, и сам следует с отрядом пехоты с возможною скоростью. Поэтому, как только он узнал по данному со сторожевых башен знаку о приближении нумидийцев, тотчас, открыв ворота, и сам с ожесточением устремился на врага. Вначале битва оставалась нерешительной не столько потому, чтобы силы противников были равны, сколько потому, что Магон внезапно сделал вылазку. Но затем неожиданно подошли нумидийцы, и римлянами овладел такой страх, что они, покинув разного рода осадные сооружения и машины, которыми громили стены, в беспорядке обратились в бегство по направлению к морю и кораблям. Таким образом прибытие Ганнибала освободило Локры от осады.

29. Узнав, что Ганнибал двинулся в страну бруттийцев, Криспин приказал военному трибуну Марку Марцеллу отвести в Венузию войско, которым начальствовал его товарищ. А сам, едва будучи в состоянии выносить тряску носилок вследствие своих тяжелых ран, двинулся со своими легионами в Капую и написал письмо в Рим о смерти своего товарища и о том, в каком критическом положении находится он сам: он не может прибыть в Рим для созыва комиций, потому что он, по-видимому, не будет в состоянии вынести трудностей пути; очень боится за Тарент, как бы Ганнибал с войском не поворотил из земли бруттийцев туда; к нему необходимо прислать легатов, людей умных, которым бы он мог высказать свои желания относительно дел, касающихся государства.

Чтение этого письма вызвало большую печаль по поводу смерти одного консула и страх за жизнь другого. Итак, сенат послал в Венузию к войску Квинта Фабия-сына, а к консулу трех легатов – Секста Юлия Цезаря, Луция Лициния Поллиона и Луция Цинция Алимента – последний за несколько дней перед тем возвратился из Сицилии. Они получили приказание сообщить консулу, чтобы он, если не будет в состоянии сам явиться в Рим ко времени комиций, назначил для ведения их диктатора в пределах римской области; если консул отправился уже в Тарент, то претор Квинт Клавдий должен отвести легионы в ту сторону, где он может защищать наибольшее число союзнических городов.

В это же лето переправился из Сицилии в Африку с флотом из 100 кораблей Марк Валерий и, высадившись у города Клупеи, на большом пространстве опустошил страну, почти не встретив ни одного вооруженного; но затем воины, производившие грабеж, быстро возвратились к кораблям вследствие внезапного известия о приближении пунийского флота, состоявшего из 83 кораблей. С ними удачно сразились римляне недалеко от Клупеи: захватив в плен 18 кораблей, а остальные обратив в бегство, они с большой добычей, захваченной на суше и на море, возвратились в Лилибей.

В то же лето пришел на помощь ахейцам, по их просьбе, и Филипп: их теснил войною и соседний лакедемонский тиран Маханид, и этолийцы опустошали их страну, переправив на кораблях войско через пролив между Навпактом и Патрами, называемый туземцами Рионом. Ходила также молва, что и Аттал, царь Азии, намерен переправиться в Европу, так как этолийцы на последнем годичном собрании вручили ему верховную власть над их племенем.

30. Вследствие этого Филипп явился в Грецию. Его встретили у города Ламии этолийцы под предводительством Пиррия, который вместе с Атталом, в отсутствие последнего, был избран на этот год претором. С этолийцами было и войско Аттала, и около 1000 человек из римского флота, которых прислал Публий Сульпиций. С этим полководцем и с этими войсками Филипп дважды сражался успешно; в обоих сражениях пало по крайней мере 1000 врагов. Когда затем этолийцы, под влиянием страха, заперлись в стенах города Ламии, Филипп повел войско к Фаларе, лежащей у Малийского залива; местность эта когда-то была густо заселена вследствие прекрасной гавани, безопасных кругом якорных стоянок для судов и других удобств со стороны моря и суши. Туда пришли послы от египетского царя Птоломея, от родосцев, афинян и хиосцев, чтобы прекратить войну между Филиппом и этолийцами; и со стороны этолийцев приглашен был в качестве посредника для заключения мира сосед их, царь афаманов Аминандр. Впрочем, все они заботились не столько об этолийцах, народе слишком грубом, принимая во внимание природные свойства греческого племени, сколько о том, чтобы Филипп не вмешивался в дела греков и чтобы его владычество не легло тяжелым бременем на свободные учреждения Греции. Рассуждение об условиях мира были отложены до времени собрания членов Ахейского союза и был назначен день и место его, а пока было достигнуто перемирие на тридцать дней. Царь, отправившись оттуда через Фессалию и Беотию, прибыл в Халкиду на Эвбее, чтобы не допустить войти в тамошние гавани и высадиться на берег Атталу, который, как он слышал, собирается направиться со своим флотом к Эвбее. Оставив там отряд против Аттала, на случай если он тем временем переправится сюда, сам с небольшим числом всадников и отрядом легковооруженных пришел в Аргос; здесь ему было поручено, по избранию народа, заведывание играми в честь Геры и Немейскими играми[931], ввиду того, что македонские цари, согласно их собственному заявлению, ведут свое происхождение из этого города. По окончании игр в честь Геры, тотчас же после празднества, Филипп отправился в Эгий на собрание союзников, назначенное гораздо раньше.

Там занимались обсуждением вопроса о том, что необходимо положить конец Этолийской войне, чтобы не дать повода ни римлянам, ни Атталу вступить в Грецию. Но едва только истек срок перемирия, этолийцы расстроили все эти соображения, услышав о том, что и Аттал пришел в Эгину, и римский флот стоит у Навпакта. Призванные на собрание ахейцы, на котором присутствовали и те посольства, которые вели переговоры о мире у Фалары, они прежде всего жаловались на некоторые ничтожные нарушения условий во время перемирия и, наконец, сказали, что война не может быть прекращена, если ахейцы не возвратят мессенцам Пилос, римляне не получат обратно Атинтанию, а Скердилед и Плеврат – ардиеев. Но Филипп, считая возмутительным, чтобы побежденные сами предлагали ему, победителю, условия, сказал, что он и прежде выслушивал предложения о мире и заключил перемирие вовсе не в надежде на то, что этолийцы останутся спокойными, а с целью сделать всех союзников свидетелями того, что он ищет мира, а этолийцы – повода к войне. Таким образом мир не состоялся, а Филипп распустил собрание, оставив для защиты ахейцев отряд из 4000 человек, получив от них пять военных кораблей; присоединив их к недавно посланному к нему карфагенскому флоту и к кораблям, шедшим из Вифинии от царя Прусия[932], он решил вызвать на сражение римлян, которые уже давно господствовали в этой части моря. Из этого собрания сам он возвратился обратно в Аргос, так как уже приближалось время Немейских игр, которые он желал почтить своим личным присутствием.

31. В то время как царь был занят приготовлениями к играм и в эти праздничные дни более свободно предавался отдыху, чем в военное время, Публий Сульпиций, двинувшись от Навпакта, пристал с флотом между Сикионом и Коринфом и сильно опустошил эту область, отличающуюся необыкновенным плодородием. Слух об этом отозвал Филиппа от празднования игр; поспешно двинувшись сконницей, приказав пехоте идти за собою, он напал на римлян, ничего подобного не ожидавших, а потому рассеявшихся по полям и обремененных добычей, и прогнал их на корабли. Вовсе не радуясь добыче, римский флот возвратился в Навпакт. Напротив, для Филиппа известие о победе, какова бы она ни была, но все же одержанной над римлянами, увеличило даже торжественность празднования остальной части игр; и праздничные дни прошли с особенным весельем, тем более еще и потому, что он, сняв в угоду народу головной убор, порфиру и другие знаки царского достоинства, по внешнему виду ничем не отличался от других, а это всего приятнее для свободных граждан. Подобным поступком он пробудил бы несомненную надежду на свободу, если бы не осквернил и не опозорил всего этого своим самым возмутительным безнравственным поведением. В сопровождении то того, то другого ходил он днем и ночью по семейным домам и, спускаясь до положения частного лица, становился тем больше необузданным, чем меньше был заметен, и ту свободу, призрак которой он показывал другим, всецело обратил на удовлетворение своей разнузданности. Ибо не все он старался купить или выманить, но для своих гнусных поступков употреблял насилие, и было опасно для мужей и родителей своей неуместной строгостью ставить препятствия удовлетворению сладострастия царя; у одного знатного ахейца, Арата, была даже отнята супруга по имени Поликратия и увезена в Македонию, в надежде, что царь женится на ней.

По окончании Немейских игр, сопровождавшихся подобными постыдными поступками, он, спустя несколько дней, отправился в Димы, чтобы прогнать оттуда этолийский гарнизон, который пригласили элейцы[933] и приняли в свой город. Киклиад – ему в то время принадлежала верховная власть[934] – и ахейцы вышли у Дим навстречу царю: они питали ненависть к элейцам за то, что те не действовали заодно с остальными ахейцами, и были раздражены против этолийцев, которые, как они думали, возбудили и римлян к войне против них. Соединив войска, они двинулись от Дим и перешли реку Ларис, отделяющую Элейскую землю от области Дим.

32. В первый день по вступлении в неприятельские пределы они опустошали их. На следующий день – в боевом порядке они подступили к городу, послав вперед всадников, чтобы они, гарцуя перед воротами города, вызвали на бой этолийцев, склонных к внезапным вылазкам. Они не знали того, что Сульпиций прибыл с 15 кораблями из Навпакта в Киллену и, высадив ночью на сушу 4000 воинов, с соблюдением полнейшей тишины, чтобы никого не мог заметить, вступил в Элиду. Поэтому, когда неприятели: заметили между этолийцами и элейцами римские знамена и оружие, эта неожиданность навела на них большой страх. И сперва царь хотел вернуть обратно свои войска; но затем, когда между этолийцами и траллами – это иллирийское племя – уже завязалась битва и царь увидел, что его воинов теснят, сам устремился с конницей на римскую когорту. Когда лошадь царя была пронзена копьем и он упал через ее голову, то с обеих сторон загорался ожесточенный бой, так как римляне бросились на царя, а свита стала защищать его. Эта битва была славна и для самого царя, так как он принужден был пешим вступить в битву среди всадников. Затем, когда бой становился уже неравным и многие из окружавших царя были убиты и ранены, его схватили его же воины, посадили на другую лошадь, и он бежал.

В этот день он остановился лагерем в расстоянии пяти тысяч шагов от города элейцев, а на следующий день вывел все свои войска к крепости, называемой Пирг[935], куда, как он слышал, стеклось множество поселян со своим скотом из опасения грабежа. Эту беспорядочную и безоружную толпу, тотчас же по приходе, он напугал и захватил и полученной при этом добычей вознаградил себя за позор при Элиде. В то время как он делил добычу и пленных – было захвачено до 4000 человек и около 20 000 голов скота всякого рода, – явился вестник из Македонии, сообщив, что какой-то Аэроп захватил город Лихнид, подкупив начальника крепости и находящегося там гарнизона, овладел, кроме того, некоторыми деревнями дассаретиев и старается возмутить и дарданов. Поэтому, прекратив ахейскую войну, но все же оставив для защиты союзников 2500 всякого рода воинов, под начальством Мениппа и Полифанта, царь двинулся из Дим через Ахайю, Беотию и Эвбею и через десять дней прибыл в город Деметриаду, в Фессалии.

33. Там встречают его другие гонцы, с известиями еще более тревожного характера: дарданы-де, вторгнувшись в Македонию, уже завладели Орестидой, спустились на Аргестейскую равнину[936]; между варварами повсюду ходит молва, что Филипп убит. Действительно, во время экспедиции против грабителей, когда он сражался с ними у Сикиона, взбесившаяся лошадь понесла его прямо на дерево; он наткнулся на выдававшийся сук и отбил одну из шишек на шлеме. Ее нашел один этолиец и принес в Этолию к Скердиледу, которому было известно украшение шлема, и таким образом распространилась молва о смерти царя. После удаления царя из Ахайи, Сульпиций поплыл со своим флотом к Эгине и соединился с Атталом. Ахейцы дали недалеко от Мессены удачное сражение этолийцам и элейцам. Царь Аттал и Луций Сульпиций зимовали на Эгине.

В конце этого года умер от раны консул Тит Квинкций, назначив диктатором для созвания комиций и празднования игр Тита Манлия Торквата; одни передают, что он умер в Таренте, другие – в Кампании. Таким образом, оба консула, чего не случалось ни в какую прежнюю войну, были убиты, хотя не было ни одного сражения, которое заслуживало бы упоминания, и оставили государство как бы осиротевшим. Начальником конницы диктатор Манлий назначил Гая Сервилия, который в то время был курульным эдилом. Сенат в день первого своего заседания поручил диктатору устроить Великие игры, которые справлял городской претор Марк Эмилий в консульство Гая Фламиния и Гнея Сервилия [217 г.] и дал обет праздновать их через пять лет. Тогда диктатор устроил игры и дал обет устроить их в следующий срок. Но ввиду того, что оба консульских войска, находясь так близко от врага, имели полководцев, сенат и народ, отложив все прочие дела, всецело отдались заботе о том, чтобы возможно скорее избрать консулов и притом преимущественно таких, доблесть которых была бы достаточно ограждена от пунийского коварства. Если-де вообще в продолжение всей этой войны особенная поспешность и горячность полководцев оказалась вредной, то в особенности в этом самом году консулы, вследствие страстного желания сразиться с врагом, сделались жертвой непредвиденного коварства; но бессмертные боги, из сострадания к римскому народу, пощадили войска, которые не были виноваты, и безрассудную смелость консулов обратили на их же головы.

34. Сенаторы обдумывали, кого бы им назначить консулами. В это время особенно выдавался среди других Гай Клавдий Нерон. Начали искать ему товарища. Хотя он, по мнению сенаторов, и был деятельный человек, но более поспешен в своих действиях и горяч, чем того требовали условия войны и такой враг, как Ганнибал. Они полагали, что необходимо умерить его пылкую натуру, избрав ему в товарищи человека спокойного и предусмотрительного. Таковым был Марк Ливий, который за много лет перед этим, после окончания своего консульства, был осужден народом[937]; этот позор настолько сильно огорчил его, что он переселился в деревню и в течение нескольких лет не посещал Рима и удалялся от всякого общества. Только спустя почти восемь лет после осуждения консулы Марк Клавдий Марцелл и Марк Валерий Левин побудили его возвратиться в город. Но он явился в изношенном платье, отрастив волосы на голове и бороде, нося на лице и в одежде отпечаток живого воспоминания о перенесенном им оскорблении. Цензоры Луций Ветурий и Публий Лициний заставили его остричься, снять с себя грязное платье, прийти в сенат и исполнять государственные обязанности. Но и тут он или односложно соглашался с мнением других, или просто переходил на сторону того, чей взгляд разделял, пока процесс его родственника Марка Ливия Маката, в котором было затронуто его, Маката, доброе имя, не побудил его подняться в сенате и высказать свое мнение. Тогда речь его, сказанная после столь значительного промежутка времени, обратила на него внимание всех и вызвала разговоры, что народ незаслуженно оскорбил его, что это причинило большой вред государству, так как оно в такую тяжелую войну не могло пользоваться ни трудами, ни советом такого мужа; в товарищи Гаю Нерону нельзя дать ни Квинта Фабия, ни Марка Валерия Левина, так как двух патрициев вместе нельзя избирать в консулы; то же самое относится и к Титу Манлию, помимо того, что он уже отказался от предложенного ему консульства и вторично откажется; удачная будет пара консулов, если к Гаю Клавдию присоединить товарищем Марка Ливия.

Народ не отверг этого мнения, вышедшего из сената. Не соглашался с ним из граждан только один, именно тот, которому предлагали это почетное место, причем он обвинял своих сограждан в легкомыслии: не пожалев-де его, когда он, будучи подсудимым, надел траурное платье, теперь предлагают ему, против его воли, белую тогу; на одно и то же лицо они взваливают и почести, и наказанья; если они считают его хорошим гражданином, то почему они осудили его, как человека дурного и вредного? Если же они убедились, что он вредный человек, то почему они вторично вверяют ему должность консула, когда в первое свое консульство он не оправдал доверие?

Сенаторы относились с порицанием к подобного рода упрекам и обвинениям с его стороны и напоминали ему о Марке Фурии, который, будучи вызван из ссылки, восстановил отечество, лишившееся своих владений; как строгость родителей, так и строгость отечества дóлжно умерять, терпеливо перенося ее. Таким образом общими усилиями достигли того, что Марка Ливия избрали в консулы вместе с Гаем Клавдием.

35. Спустя три дня после этого происходили комиции для выбора преторов, которыми и были назначены: Луций Порций Лицин, Гай Мамилий, Гай и Авл Гостилии Катоны. По окончании комиций и после празднования игр диктатор и начальник конницы сложили с себя должность. Гай Теренций Варрон был послан в звании пропретора в Этрурию, чтобы из этой провинции Гай Гостилий отправился в Тарент к войску, бывшему до этого времени у консула Тита Квинкция; Луций Манлий должен был в качестве легата отправиться за море и посмотреть, что там делается; затем, так как в это лето предстояли Олимпийские игры[938], посещаемые наибольшим числом греков, то ему поручено было, если окажется возможным сделать это, не подвергаясь опасности со стороны врага, самому посетить это собрание и, если там окажутся сицилийцы, бежавшие во время войны, и тарентинские граждане, изгнанные Ганнибалом, объявить им, пусть они возвращаются по своим домам и знают, что римский народ дает им назад все, что принадлежало им до войны.

Так как, по-видимому, год предстоял полный опасностей и в то же время государство не имело консулов, то все обратили свое внимание на предназначенных консулов и высказывали желание, чтобы они, как можно скорее, распределили между собою круг деятельности и наперед узнали, в какой провинции и против какого врага каждому предстоит действовать. В сенате по почину Квинта Фабия Максима был также возбужден вопрос об их примирении. Неприязнь между консулами была известна всем, а Ливий, под влиянием собственного несчастья, обострил ее и еще более возмущался постигшим его горем, так как он полагал, что его печальная участь вызывает презрение к нему. Поэтому он был менее уступчив и говорил, что нет никакой нужды в примирении; оба-де они будут действовать во всем особенно ревностно и осмотрительно, из опасения дать товарищу по службе, своему личному врагу, возможность усилиться за счет другого. Однако влияние сената одержало верх: отказавшись от личной вражды, консулы должны были вести государственные дела единодушно и с общего согласия.

Провинции обоих были точнее разграничены, чем в предыдущие годы, и находились на противоположных концах Италии: одному назначено было действовать в области бруттийцев и луканцев против Ганнибала, другому – в Галлии против Газдрубала, который, по слухам, приближался уже к Альпам. Тот консул, кому достанется по жребию Галлия, должен выбрать по своему усмотрению одно войско из двух – или находящееся в Галлии, или стоящее в Этрурии, и к нему присоединить войско, размещенное в городе; тот, который получит провинцию Бруттий, должен набрать в городе новые легионы и взять по желанию любое из двух войск консулов предыдущего года; а войско, которое останется после выбора консулом, получит проконсул Квинт Фульвий, которому власть должна быть продлена еще на год; кроме того, Гай Гостилий, которому вместо Этрурии назначили провинцией Тарент, теперь из Тарента был перемещен в Капую; ему был дан один легион, которым в предыдущем году командовал Фульвий.

36. Ввиду приближения Газдрубала к Италии беспокойство с каждым днем увеличивалось. Прежде всего послы массилийцев сообщили, что он перешел в Галлию и что его прибытие взволновало умы галлов, так как, по слухам, он принес с собою большое количество золота для найма вспомогательных войск. Затем отправленные вместе с ними из Рима для личного ознакомления с положением дел послы Секст Антистий и Марк Реций донесли, что они посылали с провожатыми из массилийцев людей, которые должны были разузнать обо всем через своих знакомых галльских старейшин и предоставить точные сведения: они знают за достоверное, что Газдрубал, собрав уже огромное войско, в ближайшую весну намерен перейти через Альпы, да и теперь его удерживает только то, что путь через Альпы зимою закрыт.

На место Марка Марцелла в авгуры был избран и посвящен Публий Элий Пет; кроме того, на место Марка Марция, который умер два года тому назад, был выбран и посвящен в цари-жрецы Гней Корнелий Долабелла. В этом же самом году было совершено цензорами Публием Семпронием Тудитаном и Марком Корнелием Цетегом торжественное очистительное жертвоприношение; при этом оказалось 137 108 граждан, число значительно меньшее, чем было до войны[939]. В этом же году впервые с тех пор, как Ганнибал пришел в Италию, Комиций, как гласит предание, был покрыт[940], и были повторены в течение одного дня курульными эдилами Квинтом Метеллом и Гаем Сервилием Римские игры; и Плебейские игры были повторены в течение двух дней плебейскими эдилами, Гаем Мамилием и Марком Цецилием Метеллом. Они же пожертвовали в храм Цереры три изображения богини; по случаю игр был устроен пир Юпитеру.

После этого Гай Клавдий Нерон и Марк Ливий (во второй раз) [207 г.] вступили в отправление обязанностей консулов. Так как консулы по жребию распределили провинции, будучи еще предназначенными, то они приказали преторам бросить жребий: Гаю Гостилию досталась претура городская; ему же поручен был суд над чужеземцами, чтобы три претора могли отправиться в провинции. Авлу Гостилию досталась Сардиния, Гаю Мамилию – Сицилия, Луцию Порцию – Галлия. Двадцать три легиона – общее число их – были разделены по провинциям так: по два легиона должны были получить консулы, четыре должны быть в Испании, по два – у трех преторов в Сицилии, Сардинии и Галлии; два легиона – у Теренция в Этрурии, два – у Квинта Фульвия в области бруттийцев, два – у Квинта Клавдия, около Тарента и области саллентинов и один – у Гая Гостилия Тубула в Капуе; два должны быть набраны городских. Для первых четырех легионов выбрал трибунов народ, а в остальные – консулы.

37. Перед отъездом из Рима консулов было совершено в продолжение девяти дней жертвоприношение ввиду того, что в Вейях шел каменный дождь. Под влиянием сообщения об одном чудесном явлении по обыкновению извещают также и о других: в Ментурнах молния ударила в храм Юпитера и в рощу нимфы Марики[941], а также в стену и ворота в Ателле. Жители города Ментурн сообщали еще нечто более ужасное: в воротах города пробежал кровавый поток; в Капуе волк прошел ночью в ворота и растерзал караульного. По поводу этих чудесных знамений были принесены в жертву крупные животные и, согласно постановлению понтификов, назначено однодневное молебствие. Затем снова были повторены девятидневные жертвоприношения, так как на Армилюстре[942], как казалось, шел каменный дождь. Успокоившиеся от религиозных сомнений умы снова взволновало известие, что в Фрузиноне родился ребенок ростом с четырехлетнего; но не столько возбуждал удивление его рост, сколько то, что, как и у родившегося два года тому назад ребенка в Синуэссе, у него нельзя было определить, мальчик он или девочка. Призванные из Этрурии гадатели говорили, что это отвратительное и безобразное чудовище необходимо погрузить в море вдали от римских пределов, отплыв на далекое расстояние от земли. Живым положили его в ящик и, отъехав от берега, бросили в море. Кроме того, понтифики постановили, чтобы двадцать семь девиц шли по городу и пели гимн. Когда они разучивали в храме Юпитера Статора гимн, сложенный поэтом Ливием[943], молния ударила в храм Юноны Царицы на Авентине. Так как предсказатели объяснили, что это знамение имеет отношение к матронам и что богиню должно умилостивить подарком, то, согласно эдикту курульных эдилов, были созваны на Капитолий женщины, живущие в самом городе и не далее десятого камня от города; здесь они сами из своей среды выбрали двадцать пять женщин, которым остальные должны были доставлять пожертвования из своего приданого. На эти деньги был сделан дар – золотой таз и отнесен на Авентин; матроны чисто и непорочно принесли жертву.

Тотчас был назначен децемвирами день для другого жертвоприношения той же богине; порядок его был таков: от храма Аполлона повели через Карментальские ворота двух белых коров; за ними несли две кипарисовые статуи Юноны Царицы; затем шли двадцать семь девиц в длинной одежде и пели в честь богини гимн. Гимн в то время для людей, стоявших на довольно низкой ступени развития, казался, может быть, достойным похвалы, но теперь, если передать его, – негармоничный и нескладный; за рядом девиц шли децемвиры, увенчанные лавровыми венками и в обшитых пурпуром тогах; от ворот они пришли по Яремной улице[944] на форум; здесь процессия остановилась, и, взявшись руками за веревку, девицы шли мерным шагом в такт гимна. Затем они двинулись далее по Этрусской улице и по Велабру через Бычью площадь на Публициев холм и к храму Юноны Царицы. Здесь децемвиры заклали двух жертвенных животных, а кипарисовые изображения были внесены в храм.

38. Умилостивив богов согласно требованиям ритуала, консулы приступили к набору войск строже и внимательнее, чем он производился, насколько можно было припомнить, в прежние годы: ибо с прибытием в Италию нового врага удвоился страх перед войною и число молодых людей, откуда должно было производить набор, уменьшилось. Поэтому консулы понуждали даже жителей приморских колоний доставлять воинов, хотя и говорили, что они имеют освященную законом свободу от военной службы. Ввиду их отказа, консулы распорядились, чтобы в известный день каждая колония в отдельности предъявила сенату свои законные права относительно увольнения от службы. В этот день в сенат явились жители следующих колоний: Остии, Альсии, Антия, Анксура, Минтурн, Синуэссы и – с побережья Верхнего моря – Сены. Каждый из народов прочел вслух свои документы на освобождение от военной службы; но ввиду того, что неприятель находился в Италии, это право было признано только за жителями Антия и Остии; однако молодые люди и этих колоний были обязаны присягнуть не ночевать более тридцати дней вне стен колонии, пока неприятель будет находиться в Италии.

Все были того мнения, что консулам как можно скорее необходимо отправиться на театр военных действий. Во-первых, необходимо было преградить путь Газдрубалу, когда он станет спускаться с Альп, чтобы он не мог склонить к восстанию предальпийских галлов и этрусков, напряженно ожидавших удобного момента для этого, во-вторых, следовало Ганнибала занять особой войной, чтобы он не имел возможности выбраться из области бруттийцев и идти навстречу брату. Но Ливий медлил, мало доверяя войскам своих провинций; он говорил, что его товарищу предоставлен выбор из двух прекрасных консульских армий и третьей, которая находилась в Таренте под начальством Квинта Клавдия; ввиду этого Ливий предложил снова призвать к оружию добровольцев. Сенат предоставил консулам полную свободу и пополнять армии по своему желанию, и выбирать из всех войск по своему собственному усмотрению, меняться ими и переводить их из провинций туда, куда признают необходимым для пользы государства. Консулы привели в исполнение все при полном между собою согласии. Добровольцы были внесены в списки девятнадцатого и двадцатого легионов. Некоторые историки утверждают, что и из Испании присланы были Публием Сципионом Марку Ливию сильные вспомогательные войска для этой войны – 8000 испанцев и галлов, 2000 воинов из легиона, 1000 всадников – нумидийцев и испанцев; эти войска привез на судах Марк Лукреций, а из Сицилии Гай Мамилий прислал до 3000 стрелков и пращников.

39. Тревожное настроение в Риме усилилось вследствие письма, полученного из Галлии от претора Луция Порция, с известием, что Газдрубал двинулся с зимних квартир и уже переходит Альпы; что 8000 лигурийцев, которые набраны и вооружены, присоединятся к нему, как только он перейдет в Италию, если не будет послано против них войско, которое бы заняло их войною; сам-де он, претор, со своим слабым войском выступит вперед настолько, насколько, по его мнению, то будет безопасно.

Это известие побудило консулов поспешно закончить набор и выступить в провинции скорее, чем они предполагали: каждому надо задержать каждый в своей провинции неприятеля и не допустить его соединиться или сосредоточить свои силы в одном месте. В этом случае весьма много помогло убеждение Ганнибала: именно он знал, что брат его в это лето перейдет в Италию, однако, припоминая, сколько затруднений пришлось ему преодолеть в течение пяти месяцев, во время перехода то через Рону, то через Альпы, в борьбе и с людьми, и с природой, никак не ожидал, что он так легко и скоро переправится в Италию; это обстоятельство и было причиной более позднего выступления Ганнибала с зимних квартир. А у Газдрубала дело шло скорее и легче, чем надеялся он сам и другие: ибо арверны и вслед за ними другие галльские и альпийские народы не только приняли его, но даже последовали за ним на войну. Кроме того, он шел большей частью по пути, уже укрепленному переходом его брата, тогда как до того времени он был непроходим; при этом двенадцатилетняя привычка сделала Альпы доступными, и нравы жителей стали мягче. В самом деле, невиданные прежде иноземцами и сами не привыкши видеть пришельца в своей земле, они чуждались всего человеческого рода; и сперва, не зная, куда направляются пунийцы, они полагали, что те стремятся к их скалам, крепостцам, что их самих и их скот они хотят сделать своею добычей; но затем молва о Пунической войне, которая уже двенадцатый год свирепствовала в Италии, достаточно уяснила жителям, что Альпы служат только путем, что два весьма могущественных города, отделенных друг от друга весьма обширными пространствами земли и моря, спорят между собою о главенстве и власти. Эти причины открыли Газдрубалу Альпы. Впрочем все, что он выиграл благодаря быстрому движению, он потерял вследствие замедления у Плацентии, не столько штурмуя ее, сколько держа в осаде; он рассчитывал, что легко взять приступом город, расположенный на равнине; кроме того, известность колонии наводила его на мысль, что, разрушив этот город, он тем самым внушит большой страх и остальным. Эта осада не только задержала его самого, но и Ганнибал, услышав о переходе Газдрубала через Альпы, который произошел гораздо скорее, чем он ожидал, уже готовый двинуться с зимних квартир, приостановился; конечно, он взвесил не только то, как продолжительна бывает осада городов, но также и то, сколько тщетных усилий употребил он, чтобы взять этот город, когда возвращался после победы у Требии.

40. Консулы выступили из города разными дорогами, и внимание граждан было как бы разделено на две войны. Люди вспоминали, какие бедствия причинило Италии первое появление Ганнибала; вместе с тем их беспокоило и то обстоятельство, какие боги будут настолько милостивы к Риму и Римскому государству, чтобы был успех в одно и то же время в том и другом месте военных действий; дело тянулось до сих пор, потому что неудачи уравновешивались удачами: в то время как в Италии у Тразименского озера и при Каннах Римское государство было близко к гибели, удачные военные действия в Испании поддерживали его. Далее, в то время как в Испании одно поражение за другим, погубив двух знаменитейших полководцев, почти истребило две армии, счастливый исход многих предприятий в Италии и Сицилии ободрил потрясенное отечество, да и само расстояние – другая война велась в самой отдаленной части земного шара – давало возможность передохнуть. Но теперь в Италии являлись две войны, римской столице угрожают два известнейших полководца; теперь в одном месте сосредоточилась вся грозная опасность, вся тяжесть войны; кто из этих полководцев раньше одержит победу, тот через несколько дней соединится с войсками другого; воспоминание о предыдущем годе, злосчастном вследствие гибели двух консулов, также приводило в ужас. Граждане, озабоченные всеми этими соображениями, проводили консулов, когда они отправлялись каждый в свою провинцию. Сохранилось известие, что Ливий, отправляясь на войну, все еще полный негодования на граждан, на совет Квинта Фабия не вступать опрометчиво в сражение с неприятелями, не ознакомившись с ними, отвечал, что он сразится тотчас же, как заметит неприятельское войско. На вопрос, что за причина такой поспешности, Ливий отвечал: «Или я добьюсь выдающейся славы, победив неприятеля, или после поражения сограждан испытаю чувство радости, заслуженной, хотя и непочетной!»

Прежде чем консул Клавдий прибыл в свою провинцию, Гай Гостилий Тубул, напав с легковооруженными когортами на Ганнибала, когда тот направлялся с войском вдоль границ Ларинатской области в землю саллентинов, произвел ужасное замешательство в рядах неприятеля, не приготовленного к бою; до 4000 человек было убито, захвачено 9 военных знамен. При известии о движении неприятеля снялся с зимних квартир Квинт Клавдий, войска которого были расположены по городам Саллентинской области. Ввиду этого, избегая сражения с двумя войсками, Ганнибал ночью удалился из Тарентинской области и вступил во владения бруттийцев. Тогда Клавдий повернул войска во владения саллентинов, а Гостилий, двинувшись в Капую, встретился при Венузии с консулом Клавдием. Здесь из того и другого войска было отобрано 40 000 пехотинцев и 2500 всадников; с этими силами консул должен был вести войну против Ганнибала, а остальные войска Гостилию приказано было вести в Капую и передать проконсулу Квинту Фульвию.

41. Стянув со всех сторон свои войска, стоявшие на зимних квартирах или составлявшие гарнизоны в области бруттийцев, Ганнибал пришел к Грументу в Лукании в надежде снова овладеть городами, которые под влиянием страха перешли на сторону римлян. Туда же двинулся от Венузии и римский консул, разведав наперед пути, и расположился лагерем на расстоянии приблизительно полторы тысячи шагов от неприятеля. Окопы карфагенян, как казалось, почти примыкали вплотную к стенам Грумента, между тем как расстояние между ними было в пятьсот шагов. Между пунийским и римским лагерем находилась равнина; обнаженные холмы возвышались с левой стороны у карфагенян, с правой – у римлян, ни у кого не возбуждая подозрения, так как не были покрыты лесом и не имели скрытых мест для засад. С передовых постов того и другого войска воины выбегали на середину равнины, где и происходили не стоящие упоминания стычки. Очевидно было, римляне заботились только о том, чтобы не дать возможности неприятелю уйти, а Ганнибал, всеми силами желая ускользнуть оттуда, выходил из лагеря с войском, построенным в боевой порядок. Тогда консул, действуя в духе неприятеля, тем более что на таких открытых холмах нельзя было бояться засад, приказал пяти когортам с пятью манипулами перейти ночью холмы и засесть с противоположной стороны их. Посланным с этим отрядом военному трибуну Тиберию Клавдию Азеллу и начальнику союзников Публию Клавдию он дал указания о времени выступления из засад и нападения на неприятеля, а сам на рассвете вывел из лагеря все войска, конницу и пехоту, в боевом порядке. Вскоре и со стороны Ганнибала был дан сигнал к сражению, в лагере поднялся крик кинувшихся к оружию воинов; вслед за тем наперерыв друг перед другом устремились из ворот пешие и конные воины и врассыпную бросились по равнине по направлению к врагу. Заметив, что неприятели идут в беспорядке, консул приказал военному трибуну третьего легиона Гаю Аврункулею пустить конницу этого легиона как можно стремительнее на врагов: они-де рассеялись по равнине во все стороны, как стадо скота, в таком беспорядке, что их можно совершенно разбить и уничтожить прежде, чем они построятся в боевой порядок.

42. Ганнибал не вышел еще из лагеря, как услышал крик сражавшихся. Встревоженный этим шумом, он поспешно повел войско против врагов. Ужас уже объял первые ряды при нападении конницы; но за нею вступили в сражение и пехотинцы первого легиона и правый фланг. Неприятель, не приведенный в порядок, вступал в бой с кем попало – с пешими или с конными. Бой все больше разгорался по мере прибытия подкрепления и усиливался, так как в сражение вступали воины, прибежавшие из лагеря. Ганнибал среди смятения и обуявшего его войско страха построил бы воинов в боевой порядок, что возможно разве только для закаленного в боях войска и для опытного полководца, если бы послышавшийся с тыла крик сбегавших по холмам когорт и манипулов не заставил бояться быть отрезанными от лагеря; вследствие этого паника овладела всеми, и началось общее бегство. Но потери со стороны неприятелей были незначительны, так как вследствие близости лагеря пораженному врагу было недалеко бежать, хотя с тыла их преследовала по пятам римская конница, а с флангов нападали когорты, которые быстро сбегали по склону холмов, по открытой и легкой дороге; тем не менее было убито более 8000 человек, свыше 700 взято в плен и отнято 9 военных знамен; из слонов, которые в этой внезапной и беспорядочной битве являлись совершенно бесполезными, убито 4 и захвачено 2. Со стороны победителей пало около 500 человек римлян и их союзников.

На следующий день Ганнибал не предпринимал ничего; вождь римлян вывел свои войска в боевом порядке, но, увидев, что никто не выступает против него, приказал собирать доспехи убитых неприятелей и похоронить тела своих воинов, снеся их в одно место. В следующие затем дни консул так близко подходил к воротам неприятельского лагеря, что казалось, будто он намерен сделать приступ; наконец, Ганнибал в третью стражу, оставив в той части лагеря, которая была обращена к неприятелю, много огней и палаток и немного нумидийцев, чтобы они показывались на валу и в воротах, выступил и быстро направился в Апулию. На рассвете римское войско подошло к окопам; нумидийцы, согласно уговору, короткое время показывались в воротах и на валу, а затем, введя ненадолго римлян в заблуждение, пришпорили коней и пустились вдогонку за остальным войском. Лишь только консул заметил, что в неприятельском лагере полное спокойствие и что нигде не видно даже тех немногих, которые появлялись на рассвете, выслал вперед двух всадников для разведок; узнав точно, что в лагере нет никакой опасности, он приказал вступить туда. Пока воины предавались грабежу, он оставался там, а затем приказал трубить отбой и задолго до наступления ночи отвел свои войска обратно. На рассвете следующего дня он выступил и, двигаясь большими переходами согласно указаниям молвы вслед за неприятельским войском, настиг его недалеко от Венузии. Здесь также произошла беспорядочная схватка, в которой пунийцы потеряли более 2000 убитыми. Отсюда Ганнибал устремился в Метапонт, двигаясь в ночное время и по горам, чтобы избежать сражения с римлянами. Из этого города он послал с небольшим отрядом Ганнона, командира местного гарнизона, в землю бруттийцев для набора нового войска, а затем, присоединив его войска к своим, поспешил по тому же пути, по которому пришел сюда, обратно в Венузию, а оттуда выступил к Канузию. Нерон неустанно шел по пятам неприятеля и, отправляясь сам в Метапонт, призвал в землю луканцев Квинта Фульвия, чтобы эта местность не оставалась беззащитною.

43. Между тем Газдрубал, сняв осаду Плацентии, послал с письмом к Ганнибалу четырех галльских всадников и двух нумидийцев. Следуя за Ганнибалом, отступавшим в Метапонт, они прошли среди врагов почти всю Италию вдоль и, не зная дорог, попали в Тарент; здесь они были захвачены рыскавшими по полям римскими фуражирами и приведены к пропретору Квинту Клавдию; сначала они пытались запутать его уклончивыми ответами, но когда придвинуты были орудия пытки, то страх принудил их открыть истину, и они объяснили, что несут письмо от Газдрубала к Ганнибалу. Вместе с нераспечатанным письмом их было поручено военному трибуну Луцию Вергинию препроводить к консулу Клавдию; для конвоирования были посланы с ними два конных отряда самнитян. Лишь только они прибыли к консулу, письмо через переводчика было прочтено, а пленные допрошены. Тогда Клавдий понял, что положение дел в отечестве не таково, чтобы каждый консул, придерживаясь обычного порядка, вел войну с неприятелем, назначенным ему сенатом, в пределах указанной ему провинции, со своими собственными войсками; он полагал, что необходимо решиться, придумать что-нибудь непредвиденное, неожиданное, что вначале возбудит не меньший страх среди граждан, чем среди врагов, но затем, будучи доведено до конца, обратит великий страх в великую радость. Ввиду этих соображений он послал в Рим сенату письмо Газдрубала и вместе с тем сообщил сенаторам, чтó он намерен предпринять. Кроме того, он советовал, ввиду предстоящей в Умбрии встречи Газдрубала с братом, как он это обещал в письме к нему, отозвать в Рим легион из Капуи, произвести новый набор в Риме и выставить против неприятеля у Нарнии городское войско. Вот что писал сенату консул. В то же время посланы были впереди гонцы по Ларинской, Марруцинской, Френтанской, Претутианской областям, где консул намерен был вести войско, с приказанием всем жителям – заготовить и доставить из деревень и городов на дорогу съестные припасы для воинов и вывести лошадей и других вьючных животных, чтобы для отсталых было достаточное количество повозок. Сам же из всего войска – из граждан и союзников – отделил 6000 отборных пехотинцев и одну тысячу всадников, объявив, что хочет захватить ближайший город в земле луканцев и находящийся в нем карфагенский гарнизон, и приказал, чтобы все были готовы к походу. Выступив ночью, он повернул к Пицену.

Консул вел как можно скорее свой отряд к товарищу, оставив начальником войск в лагере легата Квинта Катия.

44. А в Риме господствовали не меньшие страх и смятение, как за два года перед тем, когда пунийский лагерь находился перед стенами и воротами города. Здесь не знали хорошенько, хвалить ли или порицать такое смелое движение консула. Ясно было только то, что судить о нем будут по результату, что в высшей степени несправедливо: лагерь-де оставлен вблизи такого врага, как Ганнибал, без полководца, с войском, у которого отнято все, что составляло его силу, его украшение; консул сделал вид, что идет в область луканцев, между тем как спешит в Пицен и Галлию, оставляя лагерь, безопасность которого гарантирована только заблуждением врага, так как он не знал, что там нет полководца и части войска. Что будет, если все это откроется и Ганнибал пожелает или преследовать со всем своим войском Нерона, отправившегося с 6000 вооруженных, или напасть на лагерь, оставленный в добычу ему без сил, без власти, без права ауспиций? [945] Наводили страх прежние поражения, понесенные в эту войну, гибель обоих консулов в предыдущем году. И все это произошло в то время, когда в Италии находился один вождь, одно вражеское войско; теперь же стало две войны, в Италии находятся две огромные армии, два, можно сказать, Ганнибала; ведь и Газдрубал сын того же Гамилькара, он такой же деятельный полководец, приобретший в Испании опытность в войне с римлянами, длившейся столько лет, прославившийся двойною победой, так как истребил два войска, причем погибли два замечательных полководца; а быстротой перехода из Испании и призывом галльских народов к оружию он может гордиться гораздо более, чем сам Ганнибал, так как он собрал войско в тех местах, где брат его потерял бóльшую часть своих воинов, погибших от голода и холода, самых ужасных видов смерти. Люди, знавшие события в Испании, ко всему этому прибавляли еще, что Газдрубалу придется вступить в бой с Гаем Нероном, вождем, далеко ему не безызвестным – будучи случайно захвачен им в труднопроходимом ущелье, он ускользнул, введя его в обман, точно ребенка, лукавым предложением условий мира[946]. Вообще римляне считали все военные силы неприятеля гораздо бóльшими, чем это было на самом деле, а свои гораздо меньшими: под влиянием страха люди всегда склонны все перетолковывать в дурную сторону.

45. Удалившись от врага настолько, что было вполне безопасно открыть свое намерение, Нерон обращается к воинам с краткой речью; он говорит, что ни один вождь не придумывал плана действий, более дерзкого по виду и более безопасного на самом деле; он-де ведет их к верной победе. В самом деле, его товарищ отправился на эту войну только тогда, когда вполне был удовлетворен сенатом по вопросу о численности пехоты и конницы; войск у него больше и они гораздо лучше обучены, чем если бы он шел против самого Ганнибала; а между тем дело решат они – сколь ни малую прибавку представляют они из себя. Стоит только, чтобы распространилась молва во время сражения – а чтобы не прежде пошел этот слух, о том он приложит старание – о прибытии другого консула, другого войска – и это сделает победу несомненной. Слух часто решает войну, и самое незначительное обстоятельство вселяет в души или страх, или надежду; по крайней мере, слава, как результат счастливо выполненного дела, почти всецело будет принадлежать им; всегда то, что явилось в конце дела, как добавление считается имеющим решающее значение для всего дела; воины-де сами видят, при каком стечении народа, при каком удивлении и каких добрых пожеланиях совершается их путь. И действительно, все время они шли между выстроившихся рядами мужчин и женщин, которые высыпали отовсюду из деревень и провожали их пожеланиями, мольбами и похвалами; их называли оплотом государства, спасителями Рима и его могущества, говорили, что в их руках и оружии заключается спасение и свобода их и их детей. Они молили всех богов и богинь, чтобы путь войска был благополучен, сражение удачно, чтобы они скоро одержали победу над неприятелем; вместе с тем они сами обязывались исполнить те обеты, которые делали за них, чтобы, как теперь они провожают их с беспокойством, так спустя несколько дней с радостью встретить их, ликующих вследствие победы. Затем каждый из жителей приглашал воинов к себе, предлагал то или другое, настаивал брать именно у него то, что необходимо или для них самих, или для вьючных животных; все они давали с удовольствием и притом в изобилии; воины старались превзойти их своею скромностью, принимая только самое необходимое; они не делали никаких привалов, не отходили от знамен и не останавливались, чтобы поесть; они шли день и ночь и отдыхали едва ли даже столько, сколько необходимо было для удовлетворения естественной потребности тела. К другому консулу были высланы вперед гонцы известить о приближении войска и спросить, желает ли он, чтобы они вошли в лагерь открыто или тайно, днем или ночью и остановиться ли им в одном с ним лагере или отдельно. Признано было за лучшее, чтобы они вошли в лагерь тайно ночью.

46. Консул Ливий вместе с паролем объявил по лагерю приказ, чтобы трибун принял к себе трибуна, центурион центуриона, всадник всадника, пехотинец пехотинца; ибо, с одной стороны, не надо расширять лагерь, чтобы неприятель не заметил прибытия другого консула; с другой стороны, поместиться большому числу людей в тесных палатках будет очень легко, потому что войско Клавдия не взяло с собой в поход почти ничего, кроме оружия. Впрочем, отряд во время самого пути увеличился добровольцами, по собственному почину предлагавшими свои услуги; тут были и старые воины, выслужившие уже срок военной службы, и молодые; все они наперебой изъявляли желание записаться в ряды войска, но консул принимал только тех, которые по внешнему виду и по физической силе казались годными для военной службы. Лагерь другого консула находился у Сены; Газдрубал стоял от него на расстоянии приблизительно пятисот шагов. Итак, Нерон, находясь уже недалеко, остановился под прикрытием гор, чтобы не входить в лагерь до наступления ночи. Отряд вступил в лагерь без шума, воины были отведены в палатки воинами соответствующего положения и приняты радушно при всеобщей величайшей радости.

На следующий день состоялся военный совет, на котором присутствовал и претор Луций Порций Лицин. Лагерь его примыкал вплоть к лагерю консулов, а до их прибытия претор передвигал войско по возвышенностям, то занимая покрытые лесом теснины, чтобы преградить путь неприятелю, то беспрестанно нападая на него с флангов и с тыла, и издевался над ним, употребляя в дело все военные хитрости. Вот он-то тогда и присутствовал на совете. Мнения многих склонялись к тому, чтобы отложить время сражения, пока воины Нерона, утомленные походом и ночными караулами, оправятся и вместе с тем употребят несколько дней на то, чтобы ознакомиться с неприятелем; но Нерон не только советовал, но настоятельно просил не медлить и не делать таким образом опрометчивым его план, безопасность которого гарантирована быстротой выполнения: заблуждение, которое не будет продолжаться долго, держит Ганнибала как бы в оцепенении; он не напал на его лагерь, оставленный без вождя, и не выступил преследовать его. Прежде чем он двинется, можно уничтожить войско Газдрубала и возвратиться в Апулию. А кто, откладывая выполнение дела, дает неприятелю время, тот предает в руки Ганнибала его, Нерона, лагерь и открывает тому путь в Галлию, чтобы он свободно, где пожелает, соединился с Газдрубалом. Тотчас необходимо дать сигнал к сражению, выйти в боевом порядке из лагеря и с выгодой для себя воспользоваться заблуждением неприятелей, как отсутствующих, так и находящихся налицо, пока первые не знают, что имеют дело с менее многочисленным неприятелем, а последние – что имеют дело с более многочисленным и сильным врагом. По роспуску совета выставлен был сигнал к битве, и римляне тотчас же выступили в боевом порядке.

47. Враги, уже готовые к бою, стояли перед лагерем; но начало битвы замедлилось вследствие того, что Газдрубал, выехав впереди строя в сопровождении немногих всадников, заметил у неприятеля старые щиты, каких прежде не видел, и более загнанных лошадей; да и число неприятелей показалось ему значительно бóльшим, чем обыкновенно. Таким образом, подозревая то, что было на самом деле, он поспешно приказал трубить отбой и послал воинов к реке, откуда брали воду; там можно было кого-нибудь захватить и воочию убедиться, нет ли воинов с весьма загорелыми лицами, как бывает с дороги; вместе с тем он приказал издали объехать римский лагерь и посмотреть, не расширен ли в какой-либо части вал, и послушать, один или два раза раздается сигнал трубы в лагере. Обо всем этом были доставлены обстоятельные сведения, но вводил в заблуждение тот факт, что лагерь нисколько не расширен: было два лагеря, как и до прибытия другого консула, – один Марка Ливия, другой Луция Порция; ни у того, ни у другого лагеря ничего не прибавилось к укреплениям, что бы давало возможность увеличить ряды палаток; но старого и искусившегося в войне с римлянами полководца встревожило то, что в лагере претора, как передавали, на трубе играли раз, а в лагере консула – два. Без сомнения, в лагере два консула, но его беспокоило, каким образом другой консул мог уйти от Ганнибала. Меньше всего он мог подозревать то, что было на самом деле, именно что Ганнибал так поддался обману и не знает, где находится полководец, где войско, лагерь которого был расположен возле его лагеря; конечно, из страха после значительного поражения Ганнибал не осмелился преследовать врага. Особенно опасался Газдрубал за то, чтобы его помощь не оказалась слишком поздней, так как дело проиграно, что римляне уже и в Италии имеют такой же успех, как в Испании; иногда ему приходило в голову, что его письмо к брату не дошло и что консул, перехватив его, поспешил напасть на него.

Тревожимый этими соображениями, он, распорядившись погасить огни и дав в первую стражу сигнал с соблюдением тишины готовиться к походу, приказал выступать. Среди суматохи и смятения в ночное время за проводниками следили не особенно зорко, и вот один из них скрылся в заранее уже выбранном им укромном месте, а другой переплыл в известном ему неглубоком месте реку Метавр. Таким образом, войско, оставшись без проводников, сначала блуждало по полям; некоторые воины, утомленные бессонницей и ночными караулами, ложатся где попало на земле и оставляют знамена под весьма слабым прикрытием. Газдрубал приказывает идти по берегу реки, пока свет не покажет пути. Проблуждав напрасно по плесам и поворотам извилистой реки, он ушел вперед весьма немного и остановился, имея намерение перейти ее, лишь только рассвет укажет удобное для перехода место. Но по мере удаления от моря реку окаймляли более крутые берега, а потому он не находил брода и, теряя в поисках день, дал неприятелю время настичь его.

48. Сначала появился Нерон со всей конницей, а вслед за ним прибыл Порций с легковооруженными воинами. Между тем как они тревожили утомленное войско врагов своими постоянными нападениями со всех сторон и Пуниец, прекратив отступление, которое походило на бегство, хотел разбить лагерь на возвышенности над берегом реки, как вдруг появляется со всей пехотой Ливий, не как с похода, а построенной и вооруженной, так чтобы тотчас же вступить в бой. Все римские войска соединились и были выстроены в боевую линию; Клавдий строил войско к бою на правом фланге, а Ливий на левом; центр был поручен командованию претора. Заметив, что битва неизбежна, Газдрубал оставил работы по укреплению лагеря и в первой боевой линии, перед знаменами, поместил слонов, а вокруг них, на левом фланге, именно против Клавдия, поставил галлов, не столько вследствие уверенности в них, сколько потому, что, как он думал, они внушают страх неприятелю; сам взял для себя испанцев на правый фланг против Марка Ливия – тут всю надежду он полагал на ветеранов; лигурийцы были помещены в центре, позади слонов. Но боевая линия карфагенян была более вытянута, чем глубока. Галлов прикрывал выдававшийся вперед холм. Та часть фронта, которую занимали испанцы, вступила в бой с левым флангом римлян; весь правый фланг карфагенян, растянувшийся вне боевой линии, оставался без дела: лежавший перед ним холм мешал им напасть с фронта или с фланга.

Между Ливием и Газдрубалом завязался жаркий бой, сопровождавшийся с обеих сторон страшным кровопролитием: там были оба вождя, там находилась большая часть римской пехоты и конницы, там стояли испанцы, старые воины, приобретшие навык в битвах с римлянами, и лигурийцы, народ, закаленный в боях. Сюда же были направлены и слоны, которые при первом натиске произвели замешательство среди стоявших перед знаменами, подав их назад. Затем, по мере того как разгоралась битва и усиливался крик, управлять ими становилось весьма трудно – они метались между двумя боевыми линиями, как бы не зная, к какой они принадлежат, и весьма походили на суда без руля, бросаемые то в ту, то в другую сторону. После тщетной попытки подняться на противолежащий холм, заметив, что с этой стороны нет никакой возможности проникнуть к врагу, Клавдий крикнул воинам: «К чему же мы совершили столь поспешно такой длинный переход?» и подвел несколько когорт с правого фланга, где, как он видел, не произойдет битвы, а скорее воины будут стоять на месте без дела; он двинулся в обход позади боевой линии и напал на правый фланг врагов неожиданно не только для них, но и для своих; передвижение было совершено с такою быстротою, что не успел он явиться с фланга, как уже завязалось сражение с тыла. Таким образом испанцы и лигурийцы были избиваемы со всех сторон – с фронта, с фланга и с тыла, и кровопролитие уже достигло галлов; но здесь битва была самой слабой, ибо большей части воинов не было у знамен, так как они ночью разбежались и спали повсюду по полям, а те, которые были налицо, утомленные походом и бессонною ночью, как люди, по своему телосложению менее всего способные выдерживать напряжение, едва держали на плечах оружие. Уже был полдень; они изнемогали от жары и жажды, почему, почти без сопротивления, в большом числе были или избиваемы, или захватываемы в плен.

49. Больше слонов погибло от их собственных вожаков, чем от руки врагов. Вожак имел в руках плотничье долото и молоток; лишь только животное начинало беситься и бросаться на своих, он, поставив долото между ушами, в том самом месте, где шея соединяется с головой, вгонял его в тело ударом молотка как можно сильнее. Этот способ признан был самым скорым для умерщвления такого огромного животного, когда оно совершенно отказывается слушаться вожака. Первым ввел его Газдрубал, вождь замечательный и в других случаях, но в особенности выказавший себя в этой битве. Он поддерживал сражавшихся как словами одобрения, так равно и тем, что подвергал себя одинаковой с ними опасности; то просьбами, то порицаниями он возбуждал утомленных и отказывавшихся от битвы вследствие полного изнеможения; он возвращал обратно бегущих и в нескольких местах восстанавливал прекратившийся было уже бой; наконец, когда уже не оставалось никакого сомнения, что счастье на стороне врагов, он, не желая пережить такого сильного войска, последовавшего за ним, пришпорив коня, бросился на римскую когорту; здесь он сражаясь пал, выказав себя достойным отца своего Гамилькара и брата Ганнибала.

Никогда еще в этой войне в одном сражении не было убито столько неприятелей, и казалось, что этим поражением римляне отплатили за поражение при Каннах, принять ли во внимание гибель вождя или истребление армии. Неприятелей пало 56 000, взято в плен 5400 человек; много досталось всякой другой добычи, а также большое количество золота и серебра; кроме того, освобождено свыше 3000 римских граждан, находившихся в плену у неприятеля; последнее обстоятельство служило утешением в потере римских воинов в этой битве: ибо победа досталась римлянам далеко не без кровопролития: почти 8000 римлян и союзников пало в битве. Победители до того пресытились пролитием крови врагов и истреблением их, что на следующий день, когда консул Ливий получил донесение, что предальпийские галлы и лигурийцы, не принимавшие участия в бою или убежавшие во время сражения, уходят беспорядочной толпой без предводителя, без знамен и могут быть истреблены все, если послать один отряд конницы, сказал: «Почему же не оставите в живых некоторых, как вестников и о поражении неприятеля и о нашей доблести!»

50. В ту ночь, которая непосредственно следовала за сражением, Нерон выступил обратно более ускоренным маршем, чем прибыл сюда, и уже на шестой день вернулся в свой лагерь, вблизи неприятеля. На пути его встречали менее многолюдные толпы, чем раньше, так как вперед не было послано никакого вестника, но зато с таким восторгом, что едва помнили себя от радости. А настроение умов в Риме невозможно передать или изобразить – ни в то время, когда граждане в ожидании исхода предприятия были в неизвестности, ни в то время, когда они получили известие о победе. В продолжение всех дней, начиная с того, когда было получено известие о походе консула Клавдия, от восхода и до захода солнца ни один сенатор не уходил из курии и от должностных лиц и народ не оставлял форума. Матроны, не будучи в состоянии ничем помочь, обратились к мольбам и заклинаниям, переходили из одного храма в другой и своими молитвами и жертвами не давали богам покоя. В то время как граждане находились в таком тревожном и напряженном состоянии, прежде всего распространился неопределенный слух, что два всадника из Нарнии прибыли после битвы в лагерь, расположенный в ущельях Умбрии, с извещением, что враги разбиты наголову. Вначале это известие только слушали, не придавая ему особенной веры, – оно было слишком важным и радостным, чтобы его можно было сразу воспринять или отнестись к нему с доверием, да и сама быстрота сообщения заставляла сомневаться, так как, по слуху, сражение происходило два дня тому назад. Вслед за тем приносят письмо, посланное Луцием Манлием Ацидином из лагеря, с сообщением о прибытии всадников из Нарнии. Когда это письмо несли через форум к трибуналу претора, сенаторы поспешили из курии. Народ устремился к дверям курии такими бурными потоками, что вестник не мог войти туда: его увлекали в сторону расспрашивавшие, которые кричали, чтобы письмо было прочитано прежде с ораторской кафедры, а потом в сенате; наконец, должностные лица отстранили и удержали народ, и таким образом могла быть постепенно сообщена всем радостная весть, приведшая всех в восторг. Письмо было прочитано прежде всего в сенате, а затем в народном собрании; сообразно с своим характером, одни принимали это известие, как уже безусловно правдивое, и радовались, а другие хотели верить ему только тогда, когда увидят послов консулов или услышат письменное сообщение от них.

51. Наконец пришло известие, что сами послы приближаются. Вот тогда люди всех возрастов бросились им навстречу, каждый стремился первым увидеть их собственными глазами и первым услышать собственными ушами такую радостную весть. Сплошная масса народа дошла вплоть до Мульвиева моста. Послы Луций Ветурий Филон, Публий Лициний Вар и Квинт Цецилий Метелл, окруженные огромной толпой людей всякого звания, из которых одни расспрашивали о происшедшем их лично, а другие их спутников, достигли форума. Каждый, лишь только узнавал, что войско врагов разбито и главнокомандующий погиб, а римские легионы невредимы и консулы здравствуют, тотчас же спешил сообщить эту радостную весть другим. С трудом добрались послы до курии, еще труднее было сдержать толпу, чтобы она не проникла вместе с сенаторами в курии. Сначала письмо было прочитано в сенате, а затем послы были переведены в народное собрание. Здесь Луций Ветурий, прочитав письмо, гораздо подробнее изложил сам, как все происходило – сначала при возгласах одобрения, наконец с трудом постигаемое чувство радости выразилось общими криками всего собрания.

Отсюда одни бросились к храмам богов принести благодарение, другие домой, чтобы поделиться таким радостным известием с женами и детьми; а сенат, ввиду того что консулы Марк Ливий и Гай Клавдий, сохранив свои войска, истребили неприятельские легионы вместе с вождем, назначил благодарственное молебствие в течение трех дней, о чем объявил претор Гай Гостилий.

Празднество было совершено торжественно, при участии мужчин и женщин: все храмы в течение трех дней были одинаково полны народом; матроны в прекрасной одежде с детьми воссылали богам благодарственные молитвы, без всякого опасения за будущее, как будто война уже была окончена. Вследствие этой победы окрепло и внутреннее состояние государства, так что с этого времени уже смело, как во время мира, граждане начали вступать между собой в сделки: совершались продажи и покупки, давали взаймы деньги и уплачивали долги. Консул Гай Клавдий, возвратившись в свой лагерь, приказал бросить голову Газдрубала, которую он тщательно сохранял и принес сюда, перед неприятельскими аванпостами, показать пленных африканцев как были, связанными, а двух из них, освободив от оков, даже отправил к Ганнибалу передать о том, что произошло. Ганнибал, потрясенный до глубины души таким великим государственным и семейным горем, говорят, сказал, что он узнает судьбу Карфагена. Сняв лагерь, он двинулся; все свои отряды, которые он не мог защищать, так как они были растянуты на огромное пространство, сосредоточил в крайнем углу Италии, в земле бруттийцев; туда же он перевел и всех метапонтинцев, заставив их покинуть свое местожительство, и тех из луканцев, которые были под его властью.

Книга XXVIII

Кельтиберы разбиты Силаном; пунийский вождь уклоняется от битвы (1–2). Взятие Луцием Сципионом Оронгия (3). Удаление римских войск на зимние квартиры. Набег на Африку и победа римского флота над карфагенским (4). Затруднительное положение Филиппа; осада Ореи римлянами и Атталом (5). Взятие Ореи; неудача под Халкидой (6). Филипп спешит на помощь Халкиде, Аттал разоряет город Опунт. Удаление Аттала и отступление римлян; неудача лакедемонского царя Маханида (7). Успокоение Греции (8). Возвращение в Рим консулов и триумф их (9). Выборы должностных лиц на 548 год от основания Рима [206 г. до н. э.] и распределение провинций и военных сил (10). Чудесные знамения; возвращение земледельцев на свои поля; опустошение области Консенции, покорение Лукании (11). Ганнибал бездействует; карфагеняне производят новый набор в Испании (12). Сципион тоже набирает союзных испанцев; удачная стычка с карфагенянами (13). Решительная победа римлян; переход на их сторону испанцев; бегство Газдрубала (14–15). Преследование беглецов; удаление Газдрубала в Африку; Масинисса переходит на сторону римлян; окончательное изгнание карфагенян из Испании (16). Радость в Риме; поездка Сципиона к Сифаку (17–18). Наказание Илитургиса и Кастулона (19–20). Сципион устраивает игры в Новом Карфагене (21). Разгром Астапы; подчинение всей Испании римлянам; осада Гадеса (22–23). Болезнь Сципиона вызывает волнения среди испанцев и в римском лагере под Сукроном (24). Успокоение римских воинов и испанцев (25). Расправа с бунтовщиками из лагеря под Сукроном (26–29). Заговор о передаче Гадеса римлянам раскрыт; столкновение кораблей Лелия с карфагенскими (30). Снятие осады с Гадеса; Сципион решает наказать взбунтовавшихся испанцев (31–32). Поражение испанцев и взятие их лагеря (33). Испанцы изъявили покорность (34). Договор Сципиона с Масиниссой (35). Неудачная попытка Магона овладеть Новым Карфагеном (36). Удаление Магона от Гадеса и сдача их римлянам (37). Прибытие Сципиона в Рим; Сципион выбран в консулы; выбор прочих должностных лиц на 549 год от основания Рима [205 г. до н. э.] (38). Прием сенатом сагунтийского посольства (39). Дебаты в сенате по поводу требования Сципиона назначить ему провинцией Африку (40–45). Сципион набирает добровольцев и отправляется в Сицилию; распоряжения относительно прочих должностных лиц; переправа Магона в Италию (45–46).

1. Хотя переход Газдрубала, по-видимому, настолько же облегчил от войны Испанию, насколько возложил тяжесть ее на Италию, однако там внезапно возгорелась новая война, равносильная первой. Положение в Испании римлян и карфагенян в это время было таково: Газдрубал, сын Гисгона, отступил к самому Океану, именно к Гадесу; берег Нашего моря[947] и почти вся Восточная Испания была во власти Сципиона и римлян. Так как новый главнокомандующий Ганнон, переправившийся из Африки с новым войском на место Газдрубала Баркида и соединившийся с Магоном, успел в короткое время вооружить большое количество воинов в Кельтиберии, лежащей среди двух морей, то Сципион послал против него Марка Силана не более как с 10 000 пехотинцев и 500 всадников. Силан, идя возможно ускоренным маршем – мешали ему неровности пути и многочисленные долины, запертые лесистыми горами, препятствия, обычные в большей части Испании – опередил не только вестников, но и сам слух о своем прибытии и, руководствуясь указаниями перебежчиков из той же Кельтиберии, подошел к неприятелю. Находясь от него приблизительно на расстоянии десяти тысяч шагов, он узнал от тех же перебежчиков, что по обе стороны пути, которого он держится, находятся два лагеря: налево – лагерь кельтиберов, только что набранных в количестве свыше 9000 человек, а направо – пунийский лагерь. Последний защищен и укреплен аванпостами, ночными караулами, всеми надлежащими мерами предосторожности, в первом же царит распущенность и небрежность, как то свойственно варварам-новобранцам – тем менее боящимся, так как они находятся в своей стране. Полагая, что на этот лагерь следует напасть прежде, Силан приказал войску идти, по возможности держась левой стороны, чтобы его не заметили откуда-нибудь с карфагенских аванпостов, и сам, отправив вперед разведчиков, быстро устремился к врагу.

2. Он был на расстоянии почти трех миль, но никто из неприятелей еще не заметил этого: прикрывали его волнистые места и холмы, поросшие кустарником. Здесь в глубокой и потому скрытой от взоров неприятеля долине он приказывает воинам сделать привал и подкрепить себя пищей. Как только возвратились разведчики, подтверждая слова перебежчиков, тогда, сбросав в кучу ранцы, римляне берутся за оружие и выступают на бой в строгом порядке. Они были замечены неприятелем лишь тогда, когда находились от него на расстоянии тысячи шагов и в лагере сейчас же произошло смятение. При первом же крике и шуме Магон примчался из лагеря во весь опор.

В кельтиберийском войске было 4000 тяжеловооруженных и 200 всадников; этот нормальный легион, в котором и заключалась почти вся сила отряда, Магон расположил в первой шеренге, а остальных – легковооруженных – поместил в резерве. В таком порядке он стал выводить их из лагеря; но едва они выступили из-за вала, как римляне пустили в них дротики. Испанцы присели, избегая залпа неприятельских дротиков, а затем сами вскочили для того, чтобы ответить тем же неприятелю. Когда римляне, сплотившись по обыкновению, приняли этот залп на свои сомкнутые щиты, тогда противники встретились грудь с грудью и начался бой мечами. Но неровность местности сделала бесполезными быстрые движения кельтиберов, в обычае которых было во время сражения перебегать с места на место. Те же самые неровности очень помогали римлянам, привыкшим сражаться на одном месте: только теснины и покрывавшие их заросли разъединяли ряды, и они принуждены были вступать в бой поодиночкеили по два человека, как бы с равными противниками. То, что являлось для врагов препятствием к бегству, в то же время отдавало их в жертву римлянам, как бы связанными. И так как почти все тяжеловооруженные кельтиберы были уже истреблены, то легковооруженные и карфагеняне, пришедшие на помощь из другого лагеря, были напуганы, и римляне начали избивать их. Не более 2000 пехотинцев и вся конница, едва вступив в сражение, бежали с Магоном. Другого главнокомандующего, Ганнона, берут живым в плен вместе с теми воинами, которые пришли последними, когда сражение уже было проиграно. Вся почти конница и старые пехотинцы последовали за бежавшим Магоном и на десятый день прибыли под Гадес к Газдрубалу; кельтиберийское же войско, состоявшее из новобранцев, рассеялось по ближайшим лесам, а оттуда разбежалось по домам.

Весьма кстати одержанная победа положила конец не столько уже разгоревшейся войне, сколько той войне, которая возникла бы, если бы карфагенянам дана была возможность, подняв племя кельтиберов, призвать к оружию и другие народы. Поэтому Сципион, милостиво похвалив Силана и надеясь положить конец войне, если он сам не промедлит и тем не затянет ее, быстро направился против Газдрубала в крайние пределы Испании, чтобы нанести последний удар остаткам войны. Пуниец стоял в это время в Бетике, чтобы держать в повиновении союзников, но вдруг он выступил в поход и устремился к самому Океану, к Гадесу, не обычным маршем, а будто убегая. Но полагая, что, пока он будет держать все войско вместе, внимание неприятелей будет обращено исключительно на него, и прежде чем переправиться через пролив в Гадес, он разделил все войско по разным городам, с тем чтобы эти отряды, защищая оружием стены, сами прикрывались этими стенами.

3. Как только Сципион заметил, что приходится вести войну в разных местах и что обходить с войском отдельные города требует не столько сильного, сколько продолжительного напряжения, повернул назад. Однако, чтобы не уступать неприятелям этой области, он послал для осады богатейшего в тех местах города – варвары называют его Оронгий – своего брата Луция Сципиона с 10 000 пехотинцев и 1000 всадников. Город этот расположен в пределах испанского племени месессов, в плодородной местности; жители добывают также серебро. Город этот служил Газдрубалу укрепленным пунктом, откуда он предпринимал набеги против народов, живущих внутри страны.

Расположившись лагерем вблизи города, прежде чем обнести его валом, Сципион отправил к городским воротам людей, которые, разговаривая с жителями, постарались бы разузнать их настроение и склоняли бы их изведать дружбу римлян, а не их силу. Не получив никакого миролюбивого ответа, он окружил город рвом и двойным валом и разделил войско на три части так, чтобы одна непрерывно вела осаду, в то время как две другие будут отдыхать. Когда первая часть начала свою атаку, то произошло весьма упорное сражение, исход которого был сомнителен; нелегко было под градом сыпавшихся дротиков подойти к стенам города или приставить к ним лестницы; даже тех, кто успевал пододвинуть лестницу, или сталкивали рогатками, нарочно для этого приготовленными, или набрасывали на них сверху железные крючья, так что они рисковали быть зацепленными и вытащенными на стену. Лишь только Сципион заметил, что вследствие чрезмерной малочисленности его войска битва становится равной и что враг имеет уже то преимущество, что сражается со стены, отозвал обратно первую часть войска, а две остальные одновременно двинул на город. Этот маневр навел такой страх на врага, утомленного уже сражением с первым отрядом, что горожане, покинув стены, вдруг бежали, а карфагенский гарнизон, опасаясь, что город предан, покинул свои посты и собрался в одно место. Затем городских жителей обуял страх, как бы неприятель, в случае вступления в город, не стал избивать повсюду всех встречных, не разбирая, будь то испанец или карфагенянин. И внезапно открыв ворота, они толпою ринулись из города, прикрывая себя щитами, чтобы не пострадать от стрел, пускаемых издали, и показывая пустые правые руки, чтобы было видно, что они бросили мечи; неизвестно почему, – потому ли, что неприятели издали плохо это рассмотрели или они заподозрили какую-нибудь хитрость, но только на бегущих сделано было нападение, словно на врагов, и били их, как строевое войско. Через те же ворота римляне вошли в город. Ворота ломали и рубили секирами и топорами и в других частях города, и по мере того как всадники попадали в город, они, исполняя приказ, во весь опор мчались занять форум; к коннице был присоединен также отряд триариев. Легионеры захватили остальные части города. Из попадавших им навстречу они никого не грабили и не убивали, кроме тех, которые защищались с оружием в руках. Все карфагеняне и около 300 человек из городских жителей, именно те, которые заперли ворота, были отданы под стражу, остальным был возвращен их родной город и их имущество. При осаде этого города неприятелей пало около 2000, а римлян не более 90 человек.

4. Взятие этого города обрадовало не только непосредственных участников дела, но также главнокомандующего и остальное войско; и прибытие их в лагерь представляло блестящую картину, так как им предшествовала огромная толпа пленных. Восхвалив своего брата в самых почетных выражениях, именно приравняв завоевание Оронгия с совершенным им самим завоеванием Нового Карфагена, Сципион отвел все свои войска в Ближнюю Испанию, ввиду наступления зимы, которая не позволяла ни сделать попытку взять Гадес, ни преследовать войско Газдрубала, рассеянное по всей провинции; затем, распустив легионы на зимние квартиры и отправив брата своего Луция Сципиона с неприятельским главнокомандующим Ганноном и прочими знатными пленниками в Рим, сам он отправился в Тарракон.

В том же году римский флот, под предводительством проконсула Марка Валерия Левина, переправился из Сицилии в Африку, и на большом пространстве были произведены опустошения в области Утики и Карфагена. Даже в крайних пределах карфагенян около самых стен Утики была захвачена добыча. На обратном пути в Сицилию он встретил карфагенский флот, состоявший из 70 военных кораблей. Из них 17 было захвачено римлянами, 4 потоплено в открытом море, а остатки флота рассеяны и обращены в бегство. Победив на суше и на море, проконсул возвратился в Лилибей с огромной добычей всякого рода. Затем, так как неприятельский флот был прогнан, плавание по морю было безопасно, и в Рим привезли большие запасы хлеба.

5. В начале того лета, в которое произошли вышеописанные события, проконсул Публий Сульпиций и царь Аттал, перезимовав, как сказано было выше, на Эгине, переправились отсюда с соединенным флотом, состоявшим из 25 пентер римлян и 35 – царя, на Лемнос. Со своей стороны и Филипп, чтобы быть готовым противодействовать всякого рода попыткам со стороны неприятеля захватить его врасплох на море или на суше, спустился сам к морю в Деметриаду, а войску назначил день, в который оно должно собраться в Ларису. Когда разнесся слух о прибытии царя, со всех сторон сошлись в Деметриаду посольства союзников. Ибо, под влиянием союза с римлянами и по прибытии Аттала, этолийцы подняли головы и принялись опустошать владения своих соседей. И не только акарнанцы, беотийцы и жители Эвбеи были в большом страхе, но также и ахейцы, на которых, помимо войны с этолийцами, наводил ужас тиран Лакедемона Маханид, расположившись лагерем вблизи пределов аргивян. Все эти народы просили у царя помощи, указывая на опасности, угрожавшие с суши и с моря городам каждого из них. Даже из собственных владений царя доходили тревожные вести: Скердилед и Плеврат восстали, а из фракийских племен особенно меды собирались сделать набег на ближайшую часть Македонии, когда царь будет занят какою-нибудь войною в отдаленных странах. Беотийцы и народы внутренней Греции сообщили, что этолийцы загораживают рвом и валом Фермопильский проход там, где путь идет через ущелье, чтобы не дать возможности Филиппу пройти для обороны союзнических городов.

Столько тревожных известий не могли не взволновать даже беспечного вождя. Царь отпустил посольства, обещая всем городам помощь, насколько позволят время и обстоятельства. В данную же минуту он послал вооруженный отряд в помощь городу на остров Пепарет[948], что являлось неотложной необходимостью, так как оттуда получено было изветие, что Аттал, переправившись с флотом из Лемноса, опустошил все окрестности города. Полифанта он послал с небольшим отрядом в Беотию; равным образом Мениппа, одного из царских вождей, отправил в Халкиду с 1000 пельтастов (пельта весьма похожа на кетру) [949]. К ним присоединено было 500 агрианов для того, чтобы они были в состоянии защитить все части острова. Сам Филипп отправился в Скотусу и туда же велел перевести македонские войска из-под Ларисы. Сюда пришло известие о том, что у этолийцев назначено собрание в Гераклее и что царь Аттал прибудет туда для обсуждения общего плана войны. Чтобы внезапным своим появлением расстроить это собрание, Филипп, делая большие переходы, поспешил в Гераклею. Но пришел он уже по закрытии собрания; однако он опустошил поля, покрытые почти созревшим хлебом, преимущественно у энианцев по берегам залива, и отвел свои войска обратно в Скотусу. Оставив здесь все войско, он отступил в Деметриаду с одной царской когортой[950]. Затем, чтобы иметь возможность предупреждать все движения неприятеля, он послал в Фокиду, Эвбею и Пепарет людей выбрать возвышенные места, с которых бы можно было видеть разложенные на них сигнальные огни. Сам же царь на горе Тизей[951], вершина которой возвышается над окрестностями на огромную высоту, соорудил сторожевую башню, для того чтобы по зажженным вдали сигнальным огням в одну минуту узнавать, где неприятель замышляет какое-либо движение.

Римский главнокомандующий и царь Аттал от Пепарета переправились в Никею, оттуда отослали свой флот к эвбейскому городу Орею, который является первым из городов Эвбеи на левой стороне, если плыть от Деметриадского залива по направлению к Халкиде и Еврипу. Аттал и Сульпиций согласились между собой так, чтобы римляне осадили город с моря, а царские войска – с суши.

6. Через четыре дня, после того как флот пристал у берегов, началась осада города. Эти же четыре дня прошли в тайных переговорах с Платором, которому Филипп вверил начальство над городом. В городе было две крепости: одна возвышалась над морем, а другая находилась посреди города; из последней был проход через подземелье к морю, замыкавшийся со стороны моря пятиярусной башней, служившей крепким оплотом городу. Здесь прежде всего и завязалось самое упорное сражение, так как и башня была снабжена всякого рода метательными снарядами, и с судов были сняты метательные орудия и осадные машины для штурма этой башни. Когда этим боем было отвлечено общее внимание, Платор впустил в ворота прилегавшей к морю крепости римлян, и он в одну минуту был занят. Горожане были сбиты оттуда в средину города и устремились к другой крепости; но и там уже были поставлены воины, чтобы поспешно запереть перед ними ворота; запертых таким образом горожан на пространстве между двумя крепостями частью избили, частью взяли в плен. Македонский отряд, сплотившись под стеной крепости, стоял неподвижно, не обратившись в беспорядочное бегство и не вступив в упорное сражение. Испросив для них у Сульпиция помилование, Платор посадил их на суда у города Деметрия, в Фтиотиде, а сам возвратился к Атталу.