17. Освободившись от забот относительно Капуи, римский сенат назначил Гаю Нерону 6000 пехоты и 300 всадников, по его собственному выбору, из тех двух легионов, которые тот имел под Капуей, и столько же пехотинцев с 8 сотнями конницы из союзников латинского племени. Посадив это войско на корабли в Путеолах, Нерон переправился с ним в Испанию. Прибыв на кораблях в Тарракон, он высадил там войско и, вытащив корабли на берег, вооружил для пополнения численности воинов также и моряков. Затем, отправившись к реке Ибер, он принял войско от Тиберия Фонтея и Луция Марция. Отсюда он продолжал путь на врагов. Газдрубал, сын Гамилькара, стоял лагерем у Черных Камней. Эта местность находится в земле авсетанов между городами Илитургисом и Ментиссой. Нерон занял ущелье этого горного хребта.

Находясь в стесненном положении, Газдрубал прислал к нему парламентера с обещанием вывести из Испании все свое войско, если получит свободный пропуск отсюда. Так как римский полководец с радостью принял это предложение, то Газдрубал попросил назначить для переговоров следующий день, чтобы в его личном присутствии были подписаны условия относительно капитуляции городских крепостей и назначения срока, к которому должны быть выведены гарнизоны и вывезено пунийское имущество без всякого обмана. Добившись этого, Газдрубал тотчас с наступлением сумерек и затем в продолжение целой ночи приказал выбираться из гор, какими только можно было путями, наиболее тяжелым частям своего войска. Тщательно позаботились о том, чтобы в эту ночь не уходило много воинов, для того чтобы обмануть врагов тишиной, да и ускользнуть от них благодаря малочисленности по узким и неудобным тропинкам было легче. На следующий день сошлись для переговоров, но, благодаря тому, что говорили и писали больше, чем следовало, о таких предметах, которые не относились к делу, потратили на это день и отложили переговоры до следующего. Выигранная таким образом следующая ночь дала время вывести и других воинов. И на следующий день дело не кончилось. Таким образом провели несколько дней в том, что открыто спорили из-за условий, и столько же ночей в том, что тайно выпускали из лагеря карфагенян; а после того как ушла бóльшая часть их войска, они уже не держались даже тех условий, которые были предложены ими добровольно, и все менее и менее становилось возможным прийти к общему соглашению, так как вместе с ослаблением у карфагенян страха перед римлянами исчезала и верность своему слову. Уже удалилась из гор почти вся пехота их, как вдруг на рассвете густой туман окутал кругом весь хребет и равнины. Заметив это, Газдрубал отправил к Нерону посла просить его отложить переговоры до следующего дня на том основании, что-де в этот день карфагенянам не подобает вести какое-либо важное дело. Так как даже тогда все-таки не заподозрили обмана, то подарили снисходительно карфагенянам и этот день, и тотчас Газдрубал, выступив со слонами и конницей из лагеря, спокойно выбрался на безопасное место. Около четвертого часа дня солнце рассеяло туман, стало ясно и римляне увидали опустелый лагерь врагов. Тогда-то Клавдий, догадываясь о коварстве пунийцев, лишь только увидел себя обманутым, горячо начал преследовать уходивших врагов, готовый сразиться с ними; но враги уклонялись от сражения. Однако происходили легкие стычки между пунийским арьергардом и передовыми отрядами римлян.

18. Между тем те испанские народы, которые отпали после понесенного римлянами поражения, не переходили обратно на их сторону, но и вновь никто не отпадал от карфагенян. И в Риме после взятия Капуи для сената и римского народа составляла предмет бóльших забот уже не Италия, а Испания; находили нужным увеличить там войско и послать туда главнокомандующего. Однако вопрос, кого послать туда, не был выяснен столь же достаточно, как было очевидно то, что в страну, где в тридцатидневный промежуток времени погибли два величайших полководца[897], нужно было с особенной тщательностью выбирать того, кто явился бы преемником их обоих. Так как одни называли одно имя, другие – другое, то наконец прибегли к тому, чтобы народ собрался на комиции для избрания проконсула в Испании, и консулы назначили день для комиций. Сначала ожидали, что те, которые считали себя достойными такой власти, заявят предварительно о своей кандидатуре; но когда обманулись в этом ожидании, снова поднялись вопли о понесенном поражении, и стали сожалеть о потере главнокомандующих. Таким образом, опечаленные граждане, почти не находя решения делу, сошлись, однако, в назначенный для комиций день на Марсово поле. Обратив свои взоры на магистратов, они искали глазами знатнейших граждан, вопросительно посматривавших друг на друга, и громко сетовали, до того-де плохи обстоятельства и до того отчаянно положение дел в государстве, что никто не осмеливается принять на себя верховную власть в Испании. В это время вдруг встал на возвышенном месте, откуда его можно было видеть, Публий Корнелий, сын погибшего в Испании Публия Корнелия, едва достигший двадцати четырех лет юноша, и заявил о своих притязаниях. Когда все обратили на него свои взоры, тотчас полными одобрения криками выразили ему предзнаменование счастливого и благополучного служения. Затем, получив приказание приступить к голосованию, все без исключения не только центурии, но и отдельные лица постановили, чтобы Публий Сципион имел верховную власть в Испании. Впрочем, после того как дело было кончено и поостыл уже пыл одушевления, внезапно наступили тишина и молчаливое размышление о том, что же сделали. Неужели же расположение к личности победило рассудок? Особенно раскаивались, думая о его возрасте. Некоторых страшила также судьба его фамилии и имя человека, который, покидая две находившиеся в трауре семьи, отправлялся в те провинции, где ему предстоял круг деятельности среди могил отца и дяди.

19. Лишь только Сципион заметил это беспокойство и озабоченность народа, после того как дело было решено с таким воодушевлением, он пригласил народ на сходку и с таким достоинством и благородством рассуждал о своем возрасте, о врученной ему власти, о войне, которую ему дóлжно было вести, что вновь возбудил поостывший было пыл энтузиазма и вселил во всех более прочную надежду, чем надежда, обыкновенно внушаемая доверием к человеческим обещаниям, или соображения, основанные на уверенности в успехе дела. Ибо Сципион возбуждал удивление не только действительными своими доблестями, но и обладал с юношеских лет особым умением выставлять их на вид, действуя во многих случаях на глазах толпы или по указанию бывших ему ночных видений, или как бы по внушению свыше, потому ли, что и сам он был до некоторой степени суеверен, или же для того, чтобынемедленно приводились в исполнение его предначертания и планы, как бы внушенные изречением оракула. С намерением приучить к этому других с самого начала своей общественной деятельности он, с тех пор как надел мужскую тогу, ни разу не выполнял какого-либо государственного или частного дела, прежде чем не сходит на Капитолий, и, войдя в храм, не расположится там и не проведет время по большей части в одиночестве и в уединении. Этим обычаем своим, соблюдаемым в жизни, Сципион, намеренно ли или не намеренно, вселил среди некоторых лиц веру в распространенное мнение о том, что он – человек, происшедший от божества, и воскресил в своем лице такое же пустое и баснословное сказание, как существовавшее раньше об Александре Великом, будто бы он был зачат от сожительства с громадным змеем, что в спальне его матери очень часто замечали облик этого чудовища и что при появлении людей оно внезапно скатывалось с ложа и исчезало из глаз. Никогда сам Сципион не издевался над верой в эти чудеса; мало того, он придал ей больше силы, с особым умением не отрицая подобных слухов и не уверяя прямо в их действительности. Много других толков в том же роде, и достоверных, и вымышленных, внушало удивление к этому юноше более, чем к обыкновенному смертному; полагаясь на это, государство тогда поручило столь трудное дело, соединенное с такою властью, человеку совсем незрелого возраста.

К тем боевым силам, которые оставались в Испании от прежнего войска, в соединении с войсками, переправленными туда из Путеол вместе с Гаем Нероном, присоединено было 10 000 пехотинцев и 1000 всадников; был назначен также помощником в ведении дел пропретор Марк Юний Силан. Таким образом, Сципион с флотом из тридцати кораблей – все они были пентеры – направился от устьев Тибра вдоль этрусских берегов и, обогнув Альпы, Галльский залив и затем мыс, образуемый Пиренеями, высадил войско в Эмпориях, греческом городе, так как и сами эмпорийцы родом из Фокеи. Затем он, приказав флоту следовать за собою, отправился сухим путем в Тарракон; там он председательствовал в собрании всех союзников, ибо при слухе об его прибытии явились во множестве посольства из каждой провинции. Здесь он приказал вытащить на берег корабли, отослав обратно четыре триремы массилийцев, сопровождавших его ради почета от своего города. Затем Сципион начал объявлять свои решения посольствам, колебавшимся вследствие превратностей судьбы в столь многих случаях, проявляя при этом достоинство, вытекавшее из высокой уверенности в своих доблестях, но так, что у него не срывалось ни одного заносчивого слова, и все, что он ни говорил, и обнаруживало величие его духа, и возбуждало к нему доверие.

20. Выступив из Тарракона, Сципион посетил как города союзников, так и зимние квартиры войска и похвалил воинов за то, что они, потерпев два таких следовавших одно за другим поражения, удержали за собою провинцию и, не позволив неприятелю воспользоваться плодами своих побед, держали его в отдалении от всех местностей по сю сторону Ибера и добросовестно защищали союзников. Марция Сципион держал при себе в таком почете, из которого легко можно было видеть, что он менее всего опасался, как бы кто не стал на дороге его славы. Позже Нерона сменил Силан, и на зимние квартиры были отведены новые войска. Заблаговременно осмотрев и покончив с тем, что нужно было осмотреть и кончить, Сципион удалился в Тарракон. Ничуть не меньшей славою пользовался он среди врагов, чем у сограждан и союзников, а какое-то предчувствие будущего внушало им тем больше опасения, чем меньше они могли дать себе отчет в беспричинно появившемся страхе. На зимние квартиры разошлись по противоположным направлениям: Газдрубал, сын Гисгона, к Океану до города Гадеса, Магон – во внутреннюю часть страны, именно, выше Кастулонского хребта, Газдрубал же, сын Гамилькара, зазимовал поблизости Ибера, в окрестностях Сагунта.

На исходе того лета, когда была взята Капуя и прибыл в Испанию Сципион, пунийский флот, призванный из Сицилии в Тарент, для того чтобы мешать доставке провианта для находившегося в тарентинской крепости римского гарнизона, хотя и заградил все доступы к крепости со стороны моря, но, вследствие затянувшейся блокады, сделал более затруднительным пропитание для своих союзников, чем для врагов. Хотя побережье отличалось безопасностью, порты, находясь под охраной пунийских кораблей, были открыты, но через них нельзя было подвозить для жителей города столько же хлеба, сколько истреблял его сам пунийский флот вследствие многочисленности своего экипажа, состоявшего из сброда всякого рода людей. Так что гарнизон крепости, ввиду своей малочисленности, мог просуществовать на ранее заготовленном хлебе и без привозного, а для тарентинцев и флота не хватало даже привозного. Наконец, этот флот отпустили к большей радости, чем встречали; но продовольствие немногим стало дешевле, так как, с удалением прикрытия со стороны моря, нельзя было подвозить хлеб.

21. На исходе того же лета Марк Марцелл прибыл из своей провинции Сицилии в Рим; претор Гай Кальпурний для него созвал сенат в храм Беллоны[898]. После того как здесь Марцелл рассказал о своих действиях, посетовав слегка как на свою собственную участь, так особенно на участь своих воинов, так как ему нельзя было увести с собой войска, несмотря на покорение провинции, он потребовал себе позволения вступить в город с триумфом, но не достиг этого. Много рассуждали о том, чтó менее прилично: отказать ли в триумфе при личном присутствии в городе тому человеку, в честь которого заочно было назначено торжественное молебствие с жертвоприношением бессмертным богам за счастливое ведение войны под его предводительством. Или в отсутствии войска (свидетеля, заслужен или не заслужен триумф), как бы по окончании войны, допустить к триумфу то лицо, которому приказано передать войско преемнику, а это постановление состоялось бы, если бы война в провинции не продолжалась. Остановились на среднем решении: вступить ему в город с овацией. По постановлению сената народные трибуны внесли предложение к народу о том, чтобы Марк Марцелл сохранял власть главнокомандующего в тот день, когда будет с овацией вступать в Рим. Накануне своего вступления в город Марцелл отпраздновал триумф на Альбанской горе[899]; затем он с овацией вступил в город, предшествуемый громадной добычей: вместе с изображением взятых Сиракуз несли катапульты, баллисты и всякие другие военные орудия; затем драгоценности, накопленные благодаря продолжительному миру и царской роскоши: массу искусно сделанных серебряных и бронзовых вещей, прочую утварь, дорогие материи и множество замечательных статуй, которыми были украшены Сиракузы наряду с выдающимися городами Греции. В знак победы и над пунийцами вели восемь слонов; весьма замечательное зрелище представляли собою также выступавшие с золотыми венками на голове сиракузец Сосис и испанец Мерик; по указанию первого вступили ночью в Сиракузы, другой же предал остров со всем тамошним гарнизоном. Им обоим было дано право римского гражданства и подарено по пятьсот югеров земли – Сосису на сиракузской территории, из земель, принадлежавших или царям, или врагам римского народа; был дан ему также дом в Сиракузах, любой из числа принадлежавших тем, которые были наказаны по праву войны. Мерику же и перешедшим вместе с ним на сторону римлян испанцам было приказано подарить в Сицилии город с его округом из числа отпавших от римлян городов. Марку Корнелию было поручено отвести им город и землю там, где ему заблагорассудится. В той же самой области было назначено четыреста югеров земли Беллигену, который склонил Мерика перейти на сторону римлян.

После удаления Марцелла из Сицилии пунийский флот высадил туда 8000 пехоты и 3000 нумидийских всадников. На их сторону передались города Мургантия и Эргетий. Их примеру последовали Гибла, Мацелла и некоторые другие менее известные города. Между тем нумидийцы под предводительством Муттина, бродя по всей Сицилии, жгли поля союзников римского народа. Сверх того, римское войско, рассерженное отчасти тем, что не было увезено вместе с главнокомандующим из провинции, отчасти тем, что ему было запрещено зимовать в городах, вяло несло военную службу и ему скорее недоставало зачинщика к возмущению, чем расположения к тому. Среди этих затруднений претор Марк Корнелий усмирил воинов, то ободряя, то наказывая их, привел снова к покорности все отпавшие города и, согласно решению сената, назначил из числа их для испанцев, которым должно было дать город и землю, Мургантию.

22. Так как оба консула занимали войсками провинцию Апулию, а между тем пунийцы с Ганнибалом были уже не так страшны, то они получили приказание распределить между собою по жребию театр военных действий в Апулии и в Македонии. Сульпицию досталась Македония, и он заменил собою Левина. Когда Фульвий, вызванный ради выборов в Рим, председательствовал в комициях для избрания консулов, то подававшая первой свой голос центурия младших Вотуриевой трибы назначила консулами Тита Манлия Торквата и отсутствовавшего Тита Отацилия. Когда к присутствовавшему лично Манлию сходилась толпа для принесения поздравлений, и в согласии народа не было сомнения, он, окруженный большой толпой, предстал пред трибуналом консула и попросил его выслушать несколько слов и приказать отозвать назад подавшую уже свой голос центурию. Когда все напряженно ждали, что он заявит, Манлий выразил свой отказ под предлогом болезни глаз, сказав, что бесстыдно поступает как кормчий, так и вождь, предлагающий вверить ему жизнь и судьбу других, тогда как ему все должно делать при помощи чужих глаз. Поэтому, если консулу угодно, пусть он прикажет центурии младших Вотуриевой трибы снова подавать голоса и помнить при выборе консулов о войне, гнездящейся в Италии, и о временах, переживаемых государством. Только что ведь успокоился слух от шума и смятения, производимых неприятельским войском и заставлявших за несколько месяцев перед этим содрогаться почти стены Рима. Когда же после этого большинство в центурии воскликнуло, что оно ни в чем не изменяет своего решения и назначит консулами тех же самых лиц, тогда Торкват сказал: «Ни я, будучи консулом, не буду в состоянии выносить ваш характер, ни вы мою верховную власть. Подавайте снова голоса и думайте о том, что в Италии война с пунийцами, а вождем врагов состоит Ганнибал». Тогда центурия, как из уважения к этому мужу, так и из-за раздававшихся кругом криков удивления, попросила консула, чтобы он пригласил центурию старших Вотуриевой трибы: они-де хотят переговорить со старшими и избирать консулов согласно с их решением. Когда были призваны старшие члены центурии Вотуриевой трибы, младшим дали время переговорить с теми наедине в овиле[900]. Центурия старших сказала, что следует обсуждать вопрос о трех лицах, из которых двое уже были отличены многими почестями, именно о Квинте Фабии и Марке Марцелле, а если они непременно желают избрать кого-нибудь не бывшего еще консулом для войны с пунийцами, то о Марке Валерии Левине, так как он отлично вел войну на суше и на море против царя Филиппа. Таким образом, когда было предложено на выбор три лица и старшие были отпущены, младшие приступили к голосованию. Выбрали заочно консулами Марка Клавдия Марцелла, прославленного тогда покорением Сицилии, и Марка Валерия. Все центурии последовали решению той, которая первою подавала голос.

Пусть теперь издеваются над поклонниками древности. Я, конечно, если бы существовало какое-либо государство мудрецов, которое философы скорее рисуют в своем воображении, чем знают в действительности, не думал бы, чтобы в нем могли явиться вельможи, проникнутые большим нравственным достоинством и менее жаждущие власти, или народ с лучшими свойствами характера. А то обстоятельство, что в наш век даже родительский авторитет ничтожен и в пренебрежении у детей, делает почти невероятным желание центурии младших посоветоваться со старшими, кому вручить власть по голосованию.

23. Затем произошли комиции для выбора преторов. Были выбраны Публий Манлий Вольсон, Луций Манлий Ацидин, Гай Леторий и Луций Цинций Алимент. Случайно вышло так, что по окончании комиций возвестили о смерти в Сицилии Тита Отацилия, которого, по-видимому, народ намерен был назначить в его отсутствие товарищем Титу Манлию, если бы не был нарушен порядок комиций. Игры в честь Аполлона происходили в предыдущем году, и на предложение претора Кальпурния праздновать их и этот год сенат постановил утвердить это чествование божества на вечное время.

В тот же год видели и сообщили о нескольких чудесных знамениях. Стоявшая на крыше храма Согласия статуя Победы была поражена ударом молнии и, сброшенная к стоявшим на орнаментах из жженой глины фигуркам Победы, застряла и не упала оттуда. Были слухи, что как в Анагнии, так и в Фрегеллах в городскую стену и ворота ударила молния, что на Субертанской площади целый день текли потоки крови, в Эрете шел каменный дождь, а в Реате ожеребилась самка мула. Эти чудесные знамения предотвратили принесением в жертву крупных животных, и было назначено для народа на один день общественное молебствие и девятидневное празднество.

В тот год умерло несколько государственных жрецов и были назначены новые: на место Марка Эмилия Нумидийского, одного из коллегии децемвиров, был назначен Марк Эмилий Лепид; понтифика Марка Помпония Матона сменил Гай Ливий; авгура Спурия Карвилия Максима – Марк Сервилий. Так как понтифик Тит Отацилий Красс умер в конце года, то поэтому не состоялось назначения на его место; фламин Юпитера Гай Клавдий покинул должность фламина, так как не по обряду принес в жертву внутренности животного.

24. В то же самое время Марк Валерий Левин, ознакомившись предварительно путем секретных переговоров с настроением этолийских вельмож, прибыл с находившимся в боевой готовности флотом на заранее нарочито назначенное собрание этолийцев. Здесь он, в доказательство счастливого оборота дел у римлян в Италии и Сицилии, сослался на взятие Сиракуз и Капуи, прибавив к этому, что издревле от предков перешел к римлянам обычай заботиться о своих союзниках, из которых одних они приняли в число своих граждан, наделив их одинаковыми с собою правами, других же держали в таком прекрасном положении, что те предпочитали быть союзниками, чем римскими гражданами. Этолийцы же будут у них в тем большем почете, что первыми из живущих по ту сторону моря народов вступят в дружбу с ними. Ведь Филипп и македоняне стеснительные для них соседи; и он уже сломил силу и упорство их и доведет их до того, что они удалятся не только из тех городов, которые насильственно отняли у этолийцев, но и сама Македония станет подвергаться опасности нападений; и акарнанцев, на отторжение которых от своего политического целого негодовали этолийцы, он снова поставит в определенные древней договорной формулой права и подчиненные отношения к ним.

Эти речи и обещания римского полководца подтвердили своим авторитетом Скопада, бывший тогда претором этолийского народа, и Доримах, этолийский вельможа, с меньшей скромностью, но с большей уверенностью, чем сами римляне, превознося могущество и величие римского народа. Однако больше всего действовала надежда завладеть Акарнанией. Итак, составлены были условия вступления этолийцев в дружбу и союз с римским народом, и кроме того прибавлено, чтобы, если им угодно и желательно, элейцы, лакедемоняне, азиатский царь Аттал и Плеврат с Скердиледом, фракийский и иллирийский цари находились в дружественном союзе на тех же правах; постановлено, чтобы этолийцы тотчас начали войну с Филиппом на суше, а римляне оказывали им помощь не менее как двадцатью пятью пентерами; чтобы, начиная с Этолии вплоть до Коркиры, земля, дома и стены городов вместе с их окрестностями принадлежали этолийцам, а вся прочая добыча – римскому народу; римляне также должны постараться, чтобы этолийцам принадлежала Акарнания. Если бы этолийцы заключили мир с Филиппом, то пусть они поставят в договоре условие, что мир будет иметь силу лишь в том случае, если Филипп воздержится от враждебных действий против римлян, их союзников и подвластных им народов; равным образом и римский народ, если бы заключил договор с царем, пусть выговорит, чтобы тот не имел права идти войной на этолийцев и их союзников. На этом согласились, и спустя два года подписанные условия были положены этолийцами в Олимпии, а римлянами в Капитолии, для того, чтобы засвидетельствовать их ненарушимость священными памятниками. Причиной такого замедления было то, что этолийских послов задержали довольно долго в Риме. Однако это не послужило препятствием к ведению дела, и этолийцы тотчас поднялись войною против Филиппа, а Левин взял штурмом Закинф, кроме его крепости, – это маленький остров подле Этолии с единственным городом, носящим одно с ним имя, – но, овладев акарнанскими городами Эниадами и Насосом, отдал их этолийцам; затем он возвратился на Коркиру, полагая, что Филипп достаточно связан войною на своих границах, для того чтобы не обращать внимания на Италию, пунийцев и договоры с Ганнибалом.

25. Филиппу донесли об отпадении этолийцев, в то время как он зимовал в Пелле; поэтому он, намереваясь с наступлением весны двинуть войско в Грецию, неожиданно предпринял поход в область жителей городов Орика и Аполлонии, для того чтобы из-за страха перед Македонией иллирийцы и соседние с ними города оставались спокойными в тылу у нее, и заставил аполлонийцев, выступивших против него, отступить за стены своего города, наведя на них великий страх и ужас; опустошив ближайшие местности Иллирии, он с той же поспешностью направился в Пелагонию, затем взял штурмом город дарданов – Синтию, которая могла открыть тем дорогу в Македонию. Быстро покончив с этим, он, помня о войне с этолийцами и связанной с нею войне с римлянами, спустился через Пелагонию, Линк[901] и Боттиею в Фессалию: он думал, что можно побудить ее жителей начать в союзе с ним войну против этолийцев. Оставив Персея с 4000 вооруженных у горного прохода в Фессалию, для того чтобы тот заграждал доступ к нему этолийцам, сам он, прежде чем заняться более важными делами, повел свое войско в Македонию, а отсюда во Фракию и землю медов. Это племя обыкновенно делало набеги на Македонию, всякий раз как видело, что царь ее занят внешней войной и царство беззащитно. Поэтому Филипп, для того чтобы усмирить их, начал опустошать их поля и осаждать город Иамфорину, столицу и крепость медийской области.

Скопад, услыхав, что царь отправился во Фракию и занят там войною, вооружил всю этолийскую молодежь и готовился начать войну с Акарнанией. Акарнанский же народ, не равняясь с ними силами и видя, что, сверх потери Эниад и Насоса, ему угрожает война с римлянами, готовился к войне против этолийцев с большим озлоблением, чем обдуманностью. Отослав жен, детей и старцев свыше шестидесяти лет в близлежащий Эпир, мужчины от пятнадцати до шестидесяти лет дают друг другу клятву в том, что они вернутся домой лишь победителями; если же кто, будучи побежденными, покинет поле сражения, то пусть никто не принимает его ни в свой город, ни в свой дом, не допускает ни к своему столу, ни к очагу. Они составили для своих сограждан эту страшную клятву и священнейшие воззвания к дружественным им народам и, вместе с тем, обратились с мольбою к эпирцам, чтобы они погребли под одним курганом тех из них, которые падут в сражении, написав над могилою следующую эпитафию: «Здесь лежат акарнанцы, которые пали, сражаясь за отечество против насилия и несправедливости этолийцев». Воодушевившись они расположили лагерь на дороге, по которой должен был идти враг, у самых своих границ. Когда же они послали Филиппу вести о том, в какой опасности находятся, то принудили его оставить войну, которой он был тогда занят, несмотря на сдачу Иамфорины и успех его в других случаях. Нападение же этолийцев задержал сначала слух о взаимном уговоре акарнанцев, а затем известие о приближении Филиппа заставило их даже отступить внутрь своей страны. Но и Филипп, хотя и двигался большими переходами, чтобы не были разбиты акарнанцы, не пошел далее Дия и, услышав об удалении этолийцев из Акарнании, сам возвратился отсюда в Пеллу.

26. В начале весны, когда Левин, отплыв из Коркиры и обогнув Левкатский мыс, прибыл в Навпакт, то объявил, что отсюда сделает нападение на Антикиру, приказав Скопаду быть там наготове с этолийцами. Антикира находится в Локриде с левой стороны для того, кто входит в Коринфский залив: от Навпакта туда короткий путь как сушей, так и морем. Почти на третий день началась с той и с другой стороны ее осада. Но со стороны моря она велась энергичнее, так как на кораблях были метательные орудия и военные машины всякого рода и с этой стороны вели осаду римляне. Поэтому через несколько дней город сдался и был передан этолийцам; добыча по уговору досталась римлянам. Между тем Левин получил письмо с известием о том, что он в свое отсутствие провозглашен консулом и что заместитель его Публий Сульпиций находится в дороге. Впрочем, Левин, подвергнувшись там продолжительной болезни, явился в Рим позднее, чем все этого ждали.

Марк Марцелл, вступив в мартовские иды в консульскую должность [210 г.], лишь исполняя обычай созвал в этот день собрание сената, заявив, что в отсутствие товарища он не будет предпринимать никаких решений ни относительно государства, ни относительно провинций; он знает, что вблизи города в поместьях его недоброжелателей находится очень много сицилийцев; он нисколько не мешает им открыто распространять в Риме обвинения против него, придуманные его врагами; мало того, он сам тотчас дал бы им аудиенцию у сената, если бы они не делали вида, что до некоторой степени боятся жаловаться на консула в отсутствие его товарища; конечно, когда прибудет его товарищ, он не допустит обсуждения чего-либо прежде, чем сицилийцы не получат аудиенцию в сенате. Марк Корнелий, говорил Марцелл, произвел чуть не набор по всей Сицилии, для того чтобы как можно больше народу пришло в Рим жаловаться на него, Марцелла; он же засыпал Рим ложными донесениями о том, что в Сицилии война, чтобы умалить его славу. Приобретя себе в этот день репутацию человека скромного, консул распустил собрание сената. И почти казалось, что предстоит остановка всяких дел до прибытия в Рим другого консула.

Бездействие, как обыкновенно бывает, возбудило толки в народе: жаловались на продолжительность войны, на опустошение полей вокруг города в тех местах, где прошел Ганнибал с вражеским войском, на то, что Италия истощена наборами и что почти ежегодно гибнут армии; сетовали, что в консулы выбрали двух мужей воинственных, чересчур горячих и отважных, которые даже среди глубокого мира могли бы поднять войну, не говоря уже о том, чтобы они дали возможность государству вздохнуть свободно во время войны.

27. На время прекратил эти толки пожар, вспыхнув в ночь накануне Квинкватрий[902] около форума сразу в нескольких местах. Одновременно загорелось семь меняльных лавок, которых впоследствии стало пять, и те лавки менял, называемые теперь «Новые» [903]. Затем огонь охватил дома частных лиц – тогда еще не было базилик[904], – тюремный квартал, рыбный ряд и Царский атрий[905]. Едва отстояли храм Весты, преимущественно стараниями тринадцати рабов, которые были выкуплены за счет государства и затем освобождены. Пожар продолжался ночь и день; и никто не сомневался в том, что он произведен со злым умыслом, так как огонь вспыхнул одновременно в нескольких местах и притом с противоположных сторон. Поэтому консул, по постановлению сената, объявил в народном собрании, что указавшему на лиц, которые были виновниками пожара, будут наградой, если он свободный человек, деньги, если же раб, то свобода. Этой наградой соблазнился раб кампанцев Калавиев, по имени Ман, и донес, что его господа и, сверх того, пять знатных кампанских юношей, родители которых были казнены Квинтом Фульвием, устроили этот пожар и произведут повсеместно другие, если не будут арестованы. Арестовали их и их слуг. И сначала они старались кинуть тень подозрения на доносчика и на его донос, утверждая, что тот накануне пожара был наказан розгами, сбежал от своих господ и по злобе и легкомыслию воспользовался случайным происшествием для вымышленного обвинения их. Впрочем, когда их стали изобличать на очной ставке и начали пытать посреди форума участников их преступления, все они сознались и получили как господа, так и сообщники их – рабы, наказание. Доносчику же дали свободу и двадцать тысяч ассов.

Когда консул Левин ехал в Капую, на дороге его окружила толпа кампанцев, которые со слезами молили разрешить им идти в Рим к сенату просить его, если только можно его преклонить на какое-либо милосердие к ним, не губить их совершенно и не дозволить Квинту Флакку стереть с лица земли имя кампанское. Флакк же утверждал, что лично он не имеет никакой вражды против кампанцев, но, как римлянин, он им враг и будет таковым, пока будет знать, что они так настроены против римского народа. Ибо нет на земле ни одного племени, ни одного народа более враждебного римлянам. Поэтому-то он и держит их за стенами города, так как, если кому-нибудь из них удастся вырваться оттуда, то он, подобно диким зверям, рыскает по полям, терзая и умерщвляя все, что ни попадется навстречу. Одни из них бежали к Ганнибалу, другие ушли, чтобы поджечь Рим. На полусожженном форуме консул найдет следы преступления кампанцев. Они простерли свою руку на храм Весты, вечные огни и связанный с роком залог римского владычества[906], скрытый во внутреннем святилище. Он отнюдь не считает безопасным дать возможность кампанцам проникнуть за стены Рима. После того как Флакк обязал кампанцев клятвой возвратиться в Капую на пятый день по получении ими ответа от сената, Левин приказал им следовать за собою в Рим. Окруженный этой толпой с вышедшими навстречу и провожавшими его в Рим сицилийцами, Левин производил впечатление человека, который скорбел о разрушении знаменитейших городов, и вводил с собою в город побежденных в качестве обвинителей доблестнейших мужей. Однако прежде всего оба консула сделали доклад сенату о государственных делах и о распределении провинций.

28. Тут Левин изложил, в каком положении находились Македония, Греция, этолийцы, акарнанцы и локрийцы, а также что он там совершил сам на суше и на море. Он говорил, что Филипп, готовившийся идти войной на этолийцев, прогнан им обратно в Македонию и удалился в самую глубь своего царства, так что оттуда можно вывести легион; для отражения нападений Филиппа на Италию достаточно флота. Это было сказано консулом о себе лично и о провинции, над которой он начальствовал. Затем последовало общее донесение о театрах военных действий. Сенаторы постановили, чтобы одному из консулов назначена была Италия и ведение войны с Ганнибалом, другой же вместе с претором Луцием Цинцием заведывал провинцией Сицилией и флотом, которым раньше командовал Тит Отацилий. Назначены были им две армии, находившияся в Этрурии и Галлии; то были четыре легиона; постановили, чтобы в Этрурию посланы были два городских легиона предыдущего года, а в Галлии – два, которыми командовал консул Сульпиций. Над легионами в Галлии пусть начальствует тот, кого поставит консул, получивший ведение войны в Италии. В Этрурию был послан Гай Кальпурний, которому после претуры была продлена власть на год; Квинту Фульвию была назначена провинцией Капуя и продлена власть на год. Приказано было уменьшить численность войск из граждан и союзников, так чтобы из двух легионов составился один в 5000 пехотинцев и 300 всадников, после того как будут распущены те воины, которые считают за собою самое большее число лет военной службы; из союзников же решили оставить 7000 пехотинцев и 300 всадников, приняв в расчет также число лет службы при роспуске старых воинов. Гню Фульвию, консулу предыдущего года, без всяких изменений оставили провинцией Апулию и то же войско; только власть его была продлена на один год. Публий же Сульпиций, его товарищ, получил приказание распустить все свое войско, кроме воинов, служивших во флоте. Точно также приказано было распустить войско в Сицилии, которым командовал Марк Корнелий, лишь только консул прибудет в эту провинцию. Претору Луцию Цинцию для удержания за собой Сицилии были даны воины, сражавшиеся при Каннах, числом около двух легионов; столько же легионов было назначено в Сардинию для претора Публия Манлия Вольсона; ими в предыдущем году в той же провинции командовал Луций Корнелий. При наборе же городских легионов консулам было приказано не брать никого из тех, которые служили в войсках Марка Клавдия, Марка Валерия и Квинта Фульвия, и не допускать, чтобы в этот год число римских легионов превышало двадцать один.

29. Покончив с этими постановлениями сената, консулы распределили между собою по жребию провинции. Сицилия и заведование флотом достались Марцеллу, Левину же выпала на долю Италия и ведение войны с Ганнибалом. Эти результаты жеребьевки до такой степени ошеломили сицилийцев, которые стояли в ожидании решения дела жребием на глазах у консулов, что они, как будто бы снова были взяты Сиракузы, своим плачем и жалобными речами как в этот момент обратили на себя общее внимание, так и впоследствии дали повод к толкам. Ибо сицилийцы в траурных одеждах обходили дома сенаторов, уверяя, что каждый из них покинет не только свой отечественный город, но и вообще Сицилию, если туда снова вернется Марцелл с властью главнокомандующего. Он, говорили сицилийцы, и раньше был неумолим по отношению к ним, без всякой вины с их стороны; как же он поступит с ними, когда он разгневан, так как ему известно, что сицилийцы пришли в Рим с жалобой на него? Лучше бы было их острову погибнуть под огненными потоками Этны или быть поглощенным морем, чем быть как бы выданным своему врагу для кары!

Эти жалобы сицилийцев сначала раздавались по домам знатных лиц и о них было много разговору, возбуждаемые, частью, состраданием к сицилийцам, частью же, ненавистью к Марцеллу; дошли они также и до сената. Потребовали от консулов, чтобы те предложили на обсуждение сената вопрос об обмене провинциями. Марцелл говорил, что если бы сицилийцы были уже выслушаны сенатом, то его решение могло бы, пожалуй, быть и иным; теперь же он готов поменяться провинцией, если это безразлично для его товарища, чтобы никто не мог говорить, что сицилийцев страхом удерживают от открытого выражения своих жалоб на человека, во власть которого им вскоре предстоит перейти; но он просит предварительного заключения сената: ибо если было несправедливым предоставлять его товарищу выбор провинции вне жребия, то насколько несправедливее, мало того, унизительнее для него передать тому провинцию, доставшуюся ему по жребию.

Таким образом сенат, скорее намекнув на свое решение, чем выразив его особым постановлением, был распущен. Обмен провинциями произведен был по взаимному соглашению между самими консулами, так как судьба влекла Марцелла против Ганнибала, чтобы он, первым[907] из римских полководцев стяжав себе после несчастнейших сражений славу счастливой победы над Ганнибалом, последним из них погиб, для того чтобы возвеличить славу противника, как раз в тот именно момент, когда военное счастье благоприятствовало римскому народу.

30. После того как произошел обмен провинций, дали аудиенцию в сенате сицилийцам; они много говорили о постоянной верности царя Гиерона римскому народу, стараясь вменить это в заслугу своим гражданам. Гиероним, а впоследствии тираны Гиппократ и Эпикид, говорили они, были им ненавистны как по другим причинам, так особенно за отпадение их от римлян к Ганнибалу: поэтому-то и убили Гиеронима лучшие их юноши почти по решению всего народа, и составлен был семьюдесятью знатнейшими их юношами заговор для убиения Эпикида и Гиппократа; но они, покинутые на произвол судьбы вследствие медлительности Марцелла, так как он не придвинул к назначенному заранее времени своих войск к Сиракузам, по раскрытии заговора, все были казнены тиранами. Этой же тирании Гиппократа и Эпикида снова придал силы Марцелл, страшно разграбив Леонтины[908]. Впоследствии никогда не переставали переходить на его сторону знатнейшие сиракузцы и давать ему обещания передать, когда ему угодно, свой город, но он предпочел сначала брать его штурмом, а затем, когда, несмотря на все попытки и с суши, и с моря, не мог овладеть им, пожелал лучше сделать виновниками сдачи Сиракуз медника Сосиса и испанца Мерика, чем знатнейших сиракузцев, столько раз напрасно предлагавших ему добровольно сделать это; поступал он так, конечно, с той целью, чтобы иметь более справедливый повод к избиению и разграблению стариннейших союзников римского народа. Если бы не Гиероним, а сиракузский народ и сенат перешли на сторону Ганнибала, если бы сиракузцы по решению народа заперли ворота перед Марцеллом, а не тираны их, Гиппократ и Эпикид, принудив их к тому насилием, если бы они с ожесточением карфагенян вели войну с римским народом, то в чем бы мог Марцелл проявить свою вражду к ним более того, что он сделал, разве только в полном разрушении Сиракуз? Без сомнения, в Сиракузах ничего не осталось, кроме стен, опустошенных городских зданий, разрушенных и разграбленных храмов, после того как увезли самые статуи богов с их украшениями. У многих вдобавок были отняты их земельные владения, так что даже на голой земле остатками разграбленного имущества они не могут пропитать себя и своих. Поэтому они умоляют сенаторов, чтобы те приказали возвратить владельцам, если не могут всего, то, по крайней мере, то, что уцелело и что можно узнать. Когда Левин после таких жалоб приказал сиракузцам выйти из курии, чтобы сенаторы могли совещаться относительно их требований, Марцелл воскликнул: «Нет, пусть они остаются, чтобы я в их присутствии дал им ответ, так как мы, сенаторы, ведем для вас войны при таком положении, что побежденные оружием выступают нашими обвинителями, а два завоеванных в этом году города обвиняют: Капуя – Фульвия, Сиракузы – Марцелла».

31. Когда послы были опять приведены в курию, консул сказал: «Я не до такой степени, сенаторы, забыл о величии римского народа и о власти, представителем которой я являюсь, чтобы иметь намерение защищаться, будучи консулом, перед обвиняющими меня греками, если будет назначено разбирательство относительно возведенного на меня обвинения. Но расследованию подлежит не то, что я сделал, так как право войны оправдывает меня во всяких моих действиях по отношению к врагам, но что должно было послужить для них наказанием. Если они не были врагами, то безразлично, теперь ли или при жизни Гиерона разорил я Сиракузы. Но раз они отпали от римского народа, открыли врагам ворота, напали на наших послов с мечом и оружием, закрыли нам доступ за стены города и защищали его против нас с помощью карфагенского войска, то кто станет негодовать, что с ними обошлись как с врагами, раз они поступили таким образом? Я отверг намеревавшихся передать город сиракузских вельмож и предпочел довериться в таком важном деле Сосису и испанцу Мерику. Вы не принадлежите к самым последним сиракузцам, так как бросаете упрек в низком происхождении другим; кто же из вас давал мне обещание открыть ворота города и впустить в него моих вооруженных воинов? Вы ненавидите и проклинаете тех, кто это сделал, и даже в этом месте не удерживаетесь от произнесения брани на них. До такой степени не похоже на то, чтобы вы сами имели в намерении сделать что-либо подобное. Самая низость происхождения тех людей, которым меня упрекают, служит, сенаторы, важнейшим доказательством того, что я не отвергал никого, кто желал оказать услугу нашему государству. И прежде чем осаждать Сиракузы, я сделал попытку к примирению: то посылая послов, то лично вступая в переговоры, и после того как они не посовестились оскорбить послов и не давали мне ответа, когда я сам у ворот города сошелся для переговоров с их вельможами, я, перенеся много тягостных трудов и на суше и на море, овладел наконец Сиракузами силой оружия. На то, что случилось с ними после сдачи, им бы справедливее было жаловаться Ганнибалу и побежденным карфагенянам, чем сенату победоносного народа. Если бы я, сенаторы, намерен был отрицать то, что я разграбил Сиракузы, то никогда бы я не украшал сиракузской добычей города Рима. Что же касается того, что я или отнял у отдельных лиц как победитель, или раздал, то я вполне убежден, что сделал это как на основании права войны, так и соответственно заслугам каждого. Считаете ли вы, сенаторы, эти действия законными или нет, важно скорее для государства, чем для меня: я исполнил все, требуемое возложенным на меня доверием; дело государственной важности, чтобы вы, уничтожая мои постановления, не заставили на будущее время других полководцев быть менее деятельными. И так как вы, сенаторы, в личном моем присутствии выслушали и речи сицилийцев, и мои, мы вместе уйдем из курии, чтобы сенат в мое отсутствие мог совещаться свободнее». Таким образом, сицилийцы были отпущены, а сам он ушел на Капитолий, чтобы производить набор.

32. Другой консул предложил на обсуждение сенаторов просьбы сицилийцев. Здесь после долгих разногласий во мнениях большинство сената с Титом Манлием Торкватом, подавшим первым нижеприведенное мнение, высказались в том смысле, что войну должно было вести с тиранами, врагами как сиракузцев, так и римского народа, принять сдачу города, а не брать его штурмом; приняв же, обеспечить его благосостояние древними законами и дарованием самоуправления, а не разорять его войной, когда он был истомлен возбуждающим жалость рабством. Погиб назначенный наградою победителю в борьбе между тиранами и римским полководцем прекраснейший и знаменитейший город, бывший некогда житницей и сокровищницей римского народа, который щедростью своей и многими дарами много раз раньше и, наконец, в эту самую войну с пунийцами оказал помощь и прославил Римское государство. Если бы мог восстать из мертвых царь Гиерон, вернейший почитатель римской власти, то какими глазами можно бы было смотреть на него, показывая ему Сиракузы или Рим, раз он увидел бы полуразрушенный и ограбленный свой отечественный город, а при въезде в Рим узрел бы в преддверии его, почти в воротах, добычу, увезенную из его отечества? Хотя и это и другое в том же роде говорили с целью возбудить ненависть против консула и сострадание к сицилийцам, однако сенаторы дали более мягкое заключение, именно: действия Марка Марцелла, совершенные им во время войны и в качестве победителя, следует одобрить; положение же сиракузцев на будущее время будет составлять предмет заботы сената, и консулу Левину будет поручено принять меры к охране имущественных интересов граждан этого города, насколько это можно сделать без ущерба для государства. Двое сенаторов были посланы на Капитолий к Марцеллу с приказанием ему вернуться в курию и, когда были введены в нее сицилийцы, прочли сенатское постановление; к послам обратились с благосклонными словами, и, когда отпустили их, они бросились на колени перед консулом Марцеллом, горячо умоляя его простить их за то, что они сказали, чтобы излить свое горе и облегчить свое несчастье, и принять их и город Сиракузы под свою защиту и покровительство. Консул, обещая это, обратился к ним с милостивой речью и отпустил их.

33. Затем дана была аудиенция в сенате кампанцам, речи которых были жалостнее, а дело хуже. Ибо они не могли утверждать, что понесли наказание незаслуженно, и не было у них тиранов, на которых можно было бы свалить свою вину. Но они полагали, что понесли достаточное наказание, после того как столько их сенаторов погибли от яда и столько были обезглавлены. Осталось немного знатных лиц, которых не заставила предпринять относительно себя какое-либо суровое решение их собственная совесть и не присудил к казни гнев победителя. Поэтому они умоляют римских граждан, из которых многие связаны с ними свойством и даже близким родством, основанным на древних брачных союзах, дать свободу им и их близким вместе с известной частью имущества.

Когда они были удалены из курии, явилось на некоторое время колебание, не должно ли вызвать из Капуи Квинта Фульвия – ибо консул Клавдий после ее взятия умер, – чтобы разбирать дело в личном присутствии полководца, который вел военные действия, подобно тому как происходило разбирательство дела между Марцеллом и сицилийцами. Но затем, когда увидели в сенате Марка Атилия, Гая Фульвия, брата Флакка, легатов Фульвия и Квинта Минуция с Луцием Ветурием Филоном, также легатов Клавдия, которые участвовали во всех военных действиях, решили не вызывать из-под Капуи Фульвия и не откладывать дела кампанцев. Марк Атилий Регул, пользовавшийся наибольшим влиянием из лиц, бывших под Капуей, когда спросили его мнение, сказал: «Сидетельствую, что, когда по взятии Капуи разбиралось дело о том, не оказал ли кто из кампанцев услуги нашему государству, я присутствовал на совещании консулов. Таковыми оказались две женщины: Вестия Оппия из Ателл, проживавшая в Капуе, и Пакула Клувия, промышлявшая некогда своим телом. Первая ежедневно приносила жертвы за благосостояние и победу римского народа, вторая же тайно доставляла пищу находившимся в нужде пленникам; а все прочие кампанцы были настроены против нас так же, как и карфагеняне; и Квинт Фульвий обезглавил скорее выдававшихся среди других своим положением, чем виновностью. Я не нахожу возможным разбирать дело кампанцев, римских граждан, в сенате без одобрения народа; точно также поступили и наши предки по отношению к сатриканцам, когда те отпали, решив, чтобы народный трибун Марк Антистий внес предварительно предложение к народу, а тот постановил, чтобы сенат имел право дать свое решение о сатриканцах. Поэтому я думаю, что следует вступить в соглашение с народными трибунами, чтобы один или несколько из них внесли предложение к народу, основываясь на котором мы имели бы право постановить свое решение по делу кампанцев». Народный трибун Луций Атилий по постановлению сената внес предложение к народу в следующих словах: «Спрашиваю вас, квириты, как вы желаете поступить со всем тем, что касается всех кампанцев, ателланцев, калатийцев и сабатинцев, которые сдались проконсулу Квинту Фульвию на волю и усмотрение римского народа, а также тех, с кем вместе они сдались, и того, что они выдали вместе с собою, землю ли, город ли, то, что составляло собственность богов и людей, утварь или что другое». Народ дал такое решение: «Мы желаем и повелеваем то, что решит сенат, большинством присутствующих лиц под клятвою!»

34. На основании этого народного решения сенат по совещании прежде всего возвратил Оппии и Клувии их имущество и свободу; если же они желают добиваться у сената каких-либо других наград, приказано было им прийти в Рим. Для каждой кампанской семьи в отдельности сделаны были постановления; все их перечислять не стоит труда. Решили, что дóлжно конфисковать имущество одних, самих же их с женами и детьми продать в рабство, кроме дочерей, вышедших замуж ранее, чем перейти под власть римского народа; других дóлжно заключить в темницы, и позже постановить о них решение; для третьего рода кампанцев приняли во внимание также разницу в стоимости их имущества, чтобы решить, конфисковать ли его или нет. Постановлено было возвратить владельцам захваченный на войне скот, кроме лошадей, рабов, кроме взрослых мужеского пола, и все движимое имущество. Всем же кампанцам, ателланцам, калатийцам и сабатинцам, исключая тех из них, которые или сами, или их родители находились у врагов, решили дать свободу с тем условием, чтобы никто из них не был римским или латинским гражданином и чтобы никто из находившихся в Капуе, пока были заперты ее ворота, не оставался долее назначенного срока ни в городе, ни в его окрестностях; место же для их поселения дать по ту сторону Тибра, но не прилегающее к нему. Тех, кто в продолжение войны не жил ни в Капуе, ни в отпавшем от римского народа кампанском городе, решили переселить по сю сторону реки Лирис, по направлению к Риму; тех же, которые перешли на сторону римлян, прежде чем Ганнибал прибыл к Капую, переселить по сю сторону Волтурна, с тем чтобы никто из них не имел ни поля, ни жилища ближе пятнадцати тысяч шагов от моря. Относительно тех из них, кто был переселен за Тибр, постановили, чтобы ни сами они, ни их потомки не приобретали себе и не владели земельной собственностью в каком-либо месте, кроме области Вейской, Сутринской и Непетской, лишь бы только размер поля ни у кого не превышал пятидесяти югеров. Имущество всех сенаторов и лиц, занимавших государственные должности в Капуе, Ателле и Калатии, определено было распродать в Капуе; свободных же людей, назначенных в продажу, послать в Рим и там продать. Что же касается изображений и медных статуй, которые, как говорили, были взяты у врагов, то предоставили коллегии понтификов решить, какие из них были священными и какие несвященными. Затем кампанцев отпустили, и вследствие этих постановлений они были в гораздо боле печальном настроении, чем с каким они прибыли в Рим. И они уже жаловались не на свирепство Квинта Фульвия, а на несправедливость богов и на свою проклятую участь.

35. Когда отпустили сицилийцев и кампанцев, произвели воинский набор. Затем, когда произвели набор сухопутного войска, начали обсуждать вопрос о пополнении числа гребцов. Так как, с одной стороны, не находилось достаточно людей для этой цели, с другой же, в государственной казне в то время совсем не было денег, на которые их можно бы было завербовать и платить им жалованье, то консулы обнародовали, чтобы частные лица, сообразно со своим цензом и принадлежностью к тому или другому сословию, доставили гребцов, как раньше[909], дав им жалованье и съестных припасов на тридцать дней. Этот эдикт вызвал среди народа такой ропот и такое негодование, что скорее недоставало руководителя к восстанию, чем повода к нему. Говорили, что консулы вслед за кампанцами и сицилийцами выбрали себе римский народ, чтобы погубить и растерзать его: у плебеев, истощенных податями за столько лет, ничего не осталось, кроме голой и опустошенной земли. Жилища их сожгли враги; рабов, возделывавших поля, отняло у них государство, то покупая их за малую плату для военной службы, то приказывая поставлять их в качестве гребцов. Если и было у кого сколько-нибудь серебра или меди, то это потрачено на жалованье гребцам или на ежегодные подати. Никакой силой, никакой властью нельзя принудить их отдавать то, чего они не имеют; пусть продают их имущество, пусть наложат руки на их свободу, последнее их достояние: у них не остается никаких средств даже выкупиться. Такими словами выражала свой ропот, рассыпавшись во все стороны, громадная толпа не тайно, но на виду всех, на форуме, и притом на глазах самих консулов; и консулы не могли успокоить ее ни упреками, ни утешениями. Затем они сказали, что дают народу трехдневный срок на размышление, а сами воспользовались этим временем, чтобы точнее расследовать и решить дело. На следующий день они созвали совещание сената по делу о пополнении числа гребцов. После многих рассуждений, почему признать справедливым отказ народа, они перешли к тому, что стали говорить, справедливо ли или нет, но это бремя дóлжно возложить на частных лиц. Ибо откуда же, когда в казне нет денег, они достанут гребцов? А между тем каким образом без флота можно удерживать за собою Сицилию, или не пустить в Италию Филиппа, или обезопасить ее берега?

36. Когда ввиду столь затруднительных обстоятельств медлили с решением и умами сенаторов овладело какое-то почти оцепенение, консул Левин сказал, что должностные лица должны быть примером для сената, а сенат для народа, принимая на себя все тягости и невзгоды соответственно занимаемому ими высшему положению. «Если желаешь, – говорил он, – возложить что-либо на лицо, ниже тебя стоящее, то легче заставишь всех слушаться тебя, если раньше сам вменишь это в обязанность себе и своим близким. И издержки не тяжелы, когда видят, что каждый из высших лиц берет из них на себя более, чем ему следует. Итак, если мы хотим, чтобы римский народ имел флот и снарядил его, а частные лица без отговорок доставили гребцов, то заставим прежде всего сделать это нас самих! Пожертвуем завтра, сенаторы, в казну золото, серебро, всю чеканную медь, так чтобы каждый оставил перстни для себя, супруги и детей, для сына – буллу[910], а у кого есть дочь или жена, то по одной унции золота им; из серебра же занимавшие курульную должность пусть оставят конские уборы и по фунту его, чтобы быть в состоянии иметь серебряные солонку и блюдо для жертвоприношения богам; прочие же сенаторы пусть оставят себе лишь по фунту серебра; медной же монеты оставим на каждого отца семейства по пяти тысяч ассов. А все остальное золото, серебро и медную монету немедленно снесем к государственным банкирам без всякого предварительного постановления сената, чтобы добровольным пожертвованием и нашим соревнованием в оказании помощи государству побудить к тому же прежде всего всадническое сословие, а затем и остальной народ. Мы, консулы, находим после многих переговоров только один этот путь; с помощью богов вступайте на него. Благополучие государства легко обеспечивает и частные интересы; пренебрегая же государственными интересами, напрасно станешь оберегать свои».

На это предложение все согласились с таким единодушием, что даже приносили благодарность консулам. Затем, когда сенат был распущен, каждый от себя несет в казну золото, серебро и медь, причем возбудилось такое соревнование в желании записать свое имя в квесторские списки первым или в числе первых, что не хватало ни банкиров для приема денег, ни писцов для занесения полученного в книги. За сенатом последовало в этом единодушии всадническое сословие, а за ним и народ. Таким образом, без распоряжения, без принуждения со стороны властей государство перестало терпеть нужду в гребцах для пополнения их численности и в жалованьи им, и, приготовив все для войны, консулы отправились в свои провинции.

37. Не было другого момента войны, в который бы карфагеняне и римляне, под влиянием равномерно чередовавшихся у тех и других различных случайностей, в большей степени колебались между надеждой и опасениями. Ибо у римлян перемешивалась радость с печалью вследствие действий в провинциях, то неудачных – в Испании, то удачных – в Сицилии; равным образом и в Италии потеря Тарента принесла им ущерб и горе, но зато доставило неожиданную радость удержание за собой его крепости вместе с его гарнизоном; внезапный страх и боязнь осады и нападения на Рим сменились радостью по поводу последовавшего спустя несколько дней взятия Капуи. И в действиях римлян за морем неудачи некоторым образом уравновешивались удачами, так как, хотя Филипп стал врагом римлянам в не очень-то удобное для них время, но зато были приобретены новые союзники в лице этолийцев и царя Азии Аттала, как будто судьба уже обязывалась предоставить римлянам владычество над Востоком. С другой стороны, и у карфагенян потеря Капуи вознаграждалась взятием Тарента, и как вменяли они себе во славу то, что подошли к стенам города Рима, не встречая ни от кого сопротивления, так досадовали на безрезультатность своего предприятия и стыдились, что их настолько презирали, что, в то время как они в бездействии стояли под самыми стенами Рима, через другие ворота римское войско выводилось оттуда в Испанию. Даже в самой Испании, чем ближе была надежда на окончание войны после гибели двух таких выдающихся полководцев с их армиями и на изгнание оттуда римлян, тем больше негодования возбуждал факт, что от их победы остался один призрак и дело свелось к нулю благодаря Луцию Марцию, этому на скорую руку избранному вождю. Итак, тем и другим, при одинаковом военном счастье, все представлялось нерешительным, и они были полны надежд и опасений, как будто бы теперь впервые начинали войну.

38. Ганнибала более всего тревожило то обстоятельство, что судьба Капуи, при осаде которой римляне проявили более настойчивости, чем он при ее защите, лишила его расположения многих народов Италии. Между тем он не мог удерживать всех их на своей стороне при помощи гарнизонов, если не желал раздробить свою армию на множество мелких частей, что в то время для него было менее всего выгодным; вместе с тем он не мог вывести оттуда гарнизоны и таким образом предоставить союзникам свободу выбора или даже заставить их опасаться за последствия верности ему. Наклонность Ганнибала к жадности и жестокости побудила его разграблять то, чего он не был в состоянии защищать, только для того чтобы это доставалось врагу разоренным. Это решение было позорным как по своему началу, так и по результатам. Ибо оно отчуждало от Ганнибала не только тех, которые терпели незаслуженные насилия, но и прочих, так как пример действовал на большее число людей, чем самое разорение. И римский консул не упускал случаев к попытке завладеть городами, если представлялась какая-либо надежда на это.

В Салапии главными лицами были Дазий и Блатий. Дазий был расположен к Ганнибалу, Блатий же, насколько это можно было делать, не нарушая своей личной безопасности, покровительствовал римским интересам и через тайно посылаемых послов подавал Марцеллу надежду на измену. Но без помощи Дазия нельзя было выполнить этого дела. Поэтому после многих и долгих колебаний Блатий обратился к Дазию, и теперь еще скорее вследствие своей беспомощности, чем в надежде на успех. Но тот, отчасти из нерасположения к самому замыслу, отчасти из вражды к сопернику его по значению, раскрывает план Ганнибалу. Когда тот, призвав обоих, разбирал с трибунала какие-то дела, намереваясь вскоре производить следствие по делу Блатия, и обвинитель с обвиняемым стояли перед ним, оттеснив назад толпу, Блатий заговорил с Дазием относительно измены. Тут-то последний, как бы дело не требовало уже доказательства, восклицает, что с ним говорят об измене на глазах Ганнибала. Чем дерзостнее было это дело, тем менее оно показалось похожим на правду Ганнибалу и находившимся при нем лицам. Это без сомнения, думали они, соперничество и ненависть, и в обвинение приводится то, что особенно удобно сочинить, так как в этом деле нельзя представить свидетеля. С таким решением отпустили их оттуда. Однако Блатий не прежде отступился от своего такого смелого предприятия, чем, надоедая и доказывая Дазию одно и то же, а именно, что это дело благодетельно для них самих и родного города, не достиг передачи Марцеллу пунийского гарнизона – а в нем было 500 нумидийцев – и Салапии. Однако нельзя было передать город без сильного кровопролития. Эти нумидийцы во всем пунийском войске были самыми храбрыми из всадников. Поэтому, хотя это было неожиданными и в городе нельзя было воспользоваться лошадьми, тем не менее нумидийцы, схватив среди суматохи оружие, попытались сделать вылазку и, не будучи в состоянии прорваться, пали все до последнего в бою. И не более пятидести из них достались врагам живыми. Потеря этого отряда конницы для Ганнибала была гораздо более чувствительным уроном, чем утрата Салапии. И никогда уже после того Ганнибал не имел над римлянами перевеса конницей, которая раньше составляла его главную силу.

39. В это самое время, когда голод в тарентинской крепости едва был выносим, римский гарнизон, находившийся там, и начальник его и крепости, Марк Ливий, возлагали всю надежду на провиант, высланный из Сицилии; в Регии стояла эскадра приблизительно из двадцати кораблей, для того, чтобы с безопасностью провести его вдоль берегов Италии. Флотом и доставкой провианта заведовал Децим Квинкций, человек низкого происхождения, но отличавшийся воинской славою вследствие многих доблестных подвигов. Сначала Марцелл поручил ему командование пятью кораблями, из которых самыми большими были две триремы; потом, так как он неоднократно доказывал свое усердие к делу, ему были прибавлены три пентеры. Наконец он сам, требуя с союзников, жителей Регия, Веллии и Пестума, следовавшие с них по договору корабли, составил себе флотилию из двадцати судов, как было сказано раньше. С этой флотилией, отплывшей из Регия, встретился почти в пятнадцать тысяч шагов от Тарента у Саприпорта Демократ с таким же числом тарентинских кораблей. Римлянин, не предвидя предстоявшего сражения, плыл как раз тогда под парусами, но в окрестностях Кротона и Сибариса он пополнил экипаж гребцами и, таким образом, имел прекрасно снаряженную и вооруженную сообразно с величиной судов флотилию. И случайно в то же время, как увидали неприятелей, ветер совершенно стих, так что оставалось достаточно времени для того, чтобы убрать снасти и подготовить к предстоявшему бою гребцов и воинов. Редко настоящие флоты вступали в бой с таким воодушевлением, так как сражались, чтобы решить дело, имевшее большее значение, чем они сами: тарентинцы сражались с целью отвоевать у римлян почти через сто лет свой город, освободить крепость в надежде на то, что прекратится также и подвоз провианта врагам, и, победив в морском сражении, отнять у них обладание морем; римляне же, чтобы, удержав за собой крепость, доказать, что они потеряли Тарент, уступая не силе и доблести, а предательству и обману. Итак, когда по знаку с той и с другой стороны корабли столкнулись носами, то те и другие не отступали назад и не позволяли отступить врагу, а так как каждым из кораблей были наброшены абордажные железные крючья на тот корабль, который он настиг, то сражение происходило на таком близком расстоянии, что действовали не только дротиками, но бились даже почти лицом к лицу мечами. Носы кораблей цеплялись друг за друга, кормы же поворачивались благодаря гребцам вражеских судов. Корабли были скучены в таком тесном пространстве, что почти ни один метательный снаряд не падал попусту в море. Как бы войска в сухопутном сражении, корабли теснили друг друга с фронта, и сражавшиеся могли переходить с одного из них на другой. Однако выделялся среди других бой, происходивший между двумя судами, которые, находясь во главе флотилии, вступили в сражение друг с другом! На римском корабле находился сам Квинкций, на тарентинском же – Никон, имевший прозвище Перконий; он был ненавистен и враждебен римлянам не только из-за неприязни к ним своего родного города, но и по личной своей ненависти, так как был одним из предателей, сдавших Тарент Ганнибалу. Он пронзил копьем Квинкция, в то время как тот, не приняв мер предосторожности, сражался, ободряя вместе с тем своих воинов. Когда Квинкций с оружием в руках стремглав низринулся с носа корабля, победитель-тарентинец проворно перешел на его корабль, пользуясь смятением экипажа, вызванным потерею вождя, и оттеснил назад врагов. Уже передняя часть корабля была во власти тарентинцев и римляне, сбившись в кучу, с большим трудом защищали корму, как вдруг со стороны кормы показалась и другая неприятельская трирема. Таким образом римский корабль был окружен и взят в плен. Поэтому, лишь только было замечено пленение корабля военачальника, и на команду прочих кораблей напал страх. Одни из них были потоплены в море, в то время как убегали в разные стороны; другие же, достигнув на веслах берега, скоро стали добычей жителей Фурий и Метапонта. Из транспортных судов, следовавших с провиантом, очень немногие достались врагу, а другие, ставя наискось паруса с той и с другой стороны, сообразно с переменою ветра, ушли в открытое море.

В Таренте же в эти дни дела шли совсем не с таким счастьем. Ибо когда до 4000 людей вышли для фуражировки из города и повсюду бродили по окрестностям, начальник крепости и римского гарнизона Ливий, внимательно следивший за каждым благоприятным для ведения дела моментом, выслал из крепости расторопного человека Гая Персия вместе с 2500 вооруженных. После того как он долгое время повсюду убивал рассеявшихся по полям и бродивших врассыпную тарентинцев, немногих из громадного числа их он прогнал в город, в то время как те в паническом бегстве вламывались в него через полураскрытые створки ворот, и город едва не был взят при этом же нападении. Таким образом под Тарентом успехи уравновесились, так как римляне были победителями на суше, тарентинцы же – на море. Но тех и других одинаково обманула имевшаяся в виду надежда на провиант.

40. В то же самое время, когда уже истекла бóльшая часть года, прибыл в Сицилию консул Левин, давно ожидаемый старыми и вновь присоединившимися союзниками, и счел первой и важнейшей своей обязанностью устроить дела в Сиракузах, находившиеся в беспорядке вследствие недавнего заключения мира. Затем он повел легионы в Агригент, где еще гнездилась война и который был занят сильным карфагенским гарнизоном. И счастье благоприятствовало его предприятию. Главнокомандующим карфагенян был Ганнон, но они возлагали всю надежду на Муттина и нумидийцев. Последний, рыская по всей Сицилии, угонял в добычу скот у римских союзников, и нельзя было ни силой, ни какой-либо хитростью отрезать его от сообщения с Агригентом или помешать ему прорваться там, где он хотел. Так как эта его известность затемняла уже даже славу главнокомандующего, то наконец она вызвала зависть к нему, так что Ганнона уже не очень радовали даже удачи благодаря их виновнику. Наконец Ганнон передал его должность своему сыну, полагая, что вместе с властью он лишит Муттина и влияния на нумидийцев.

Но вышло совсем иное. Ибо прежнее расположение к Муттину еще более увеличила ненависть к нему Ганнона, и Муттин не снес незаслуженной обиды и немедленно тайно послал к Левину вестников для переговоров относительно передачи Агригента. Когда они уверили римлян и условились относительно способа выполнения этого плана, нумидийцы заняли ворота, ведущие к морю, прогнав оттуда или перебив стражей их, и впустили в город римлян, посланных для этой самой цели. И когда римляне уже шли в боевом порядке в центр города и на форум, производя большое смятение, Ганнон, считая это не чем иным, как шумом и мятежом, затеянными нумидийцами, что случалось и раньше, выступил для подавления возмущения. Но когда Ганнон издали увидел толпу, превышавшую по численности нумидийцев, и до ушей его доходил прекрасно знакомый ему крик римлян, он обратился в бегство, прежде чем дойти до них на расстояние полета дротика. Выпущенный через ворота на противоположной стороне, он, взяв себе в спутники Эпикида с небольшим отрядом, достиг моря; они нашли как раз кстати небольшое судно и, предоставив врагам Сицилию, из-за которой столько лет вели борьбу, переправились в Африку. Остальная же толпа пунийцев и сицилийцев, даже не попытавшись сопротивляться, была перебита около ворот, в то время как слепо стремилась в бегство, а выходы были заперты.

Заняв город, Левин казнил тех, которые были главными лицами в Агригенте, предварительно наказав их розгами, прочих же жителей и добычу продал, а все деньги отослал в Рим.

Когда прошел по Сицилии слух о погроме агригентинцев, все внезапно склонилось на сторону римлян. В короткое время было изменнически передано им двадцать городов, шесть было взято штурмом, до сорока перешло под власть их благодаря добровольной сдаче. Воздав правителям этих городов сообразно с заслугами каждого награды и наказания и принудив сицилийцев сложить наконец оружие и обратиться к возделыванию полей, Левин – для того чтобы остров был плодоносным не только для пропитания его жителей, но и понижал цену на хлеб для Рима и Италии, что он делал часто при многих обстоятельствах – приказал перевезти в Италию из Агафирны беспорядочную толпу народа. Тут были 4000 человек, составлявших смесь всякого сброда, – большинство ссыльные, должники и совершившие уголовные преступления, в то время как жили в своих городах под покровительством законов, а с тех пор как одинаковая участь по разным причинам собрала их вместе в Агафирну, поддерживали свое существование разбоями и грабежами. Левин, с одной стороны, не счел достаточно безопасным оставить на острове этот, так сказать, горючий материал, в то время, когда начинал укрепляться недавно заключенный мир; с другой стороны, они могли быть полезны регийцам, которые искали шайку людей, привыкших к грабежам, для опустошения области бруттийцев. И насколько это касается Сицилии, война в ней была в тот год закончена.

41. В Испании с началом весны Публий Сципион, спустив в море корабли и вызвав эдиктом в Тарракон вспомогательные войска союзников, отдал приказание флоту и транспортным судам плыть отсюда в устье реки Ибер. Приказав собраться сюда же со своих зимних квартир легионам, сам он с 5000 союзников отправился от Тарракона к войску. Прибыв туда, он полагал, что следует главным образом обласкать старых воинов, которые уцелели после стольких поражений, а потому созвал собрание и держал на нем такую речь: «Не было еще до меня ни одного нового вождя, который справедливо и по заслугам мог изъявить благодарность своим воинам раньше, чем воспользоваться их службою. Меня же, прежде чем увидеть провинцию или лагерь, уже сделала обязанным вам судьба, во-первых, за то, чтобы с такой преданностью относились к моему отцу и дяде как при жизни, так и по смерти их; затем по той причине, что вы благодаря вашей доблести в неприкосновенности удержали обладание провинцией, утраченной после такого поражения, как для народа римского, так и для меня, преемника прежних вождей. Но так как мы с помощью богов готовимся и имеем в виду уже не то, чтобы удержаться в Испании самим, а чтобы в ней не оставалось пунийцев, не то, чтобы мы, находясь у берега Ибера, удерживали врагов от перехода через него, но чтобы самим переправившись перенести военные действия по ту сторону его, то я опасаюсь, как бы кому из вас не показался этот план слишком смелым сравнительно с памятными вам недавними поражениями и с моим возрастом. В моей душе менее, чем в чьей-либо, могут изгладиться несчастные сражения в Испании, так как там у меня за тридцать дней были убиты отец и дядя; одна смерть в нашей семье непрерывно следовала за другою. Но если мой дух удручает мое почти сиротство в семье и одиночество, то, с другой стороны, ни судьба моего отечества, ни моя храбрость не дозволяют мне отчаиваться в благополучии государства. Судьбою нам некоторым образом уделен тот жребий, чтобы мы во всех великих войнах побеждали после собственных наших поражений.

Не упоминаю о древних примерах: о Порсене, галлах, самнитах. Начну с Пунических войн. Сколько флотов, сколько вождей и армий было потеряно в первую войну! К чему мне упоминать о случившемся в эту войну? При всех наших поражениях я или сам находился, или если где и не был очевидцем, то в одиночестве более всех перечувствовал их тяжесть. Требия, Тразименское озеро, Канны – что иное представляют собою, как не напоминание об избиении армий и римских консулов? Присоединим к этому отпадение Италии, большей части Сицилии, Сардинии! Прибавим сюда доходивший до невероятия страх и ужас, пунийский лагерь, разбитый между Аниеном и стенами Рима, и появление почти в воротах его победителя Ганнибала! При таких ударах судьбы стояла одна нетронутой и непоколебимой доблесть римского народа. Она воздвигла и подняла все лежавшее в прахе. Вы, воины, прежде всех, под личным предводительством и главным начальством моего отца, оказали сопротивление Газдрубалу, когда он после поражения при Каннах шел к Альпам и Италии; если бы он соединился со своим братом, то не оставалось бы уже имени римского народа. И эти удачные действия подкрепили нас в перечисленных неудачах. Теперь же милостью богов все военные действия в Италии и Сицилии ведутся благополучно, счастливо, со дня на день отраднее и лучше. В Сицилии взяты Сиракузы и Агригент; враги изгнаны со всего острова, и возвращенная назад провинция находится во власти римского народа. В Италии мы снова завладели Арпами и взяли Капую. Ганнибал, пройдя весь путь от Рима в паническом бегстве и загнанный в самый дальний угол бруттийских владений, ни о чем уже более не молит богов, кроме того, чтобы ему можно было благополучно отступить и удалиться из вражеской земли. Итак что же, воины, было бы менее приличным, чем теперь, когда там все благополучно и отрадно, падать духом вам, которые, в то время как надвигались одни поражения за другими и сами боги почти стояли на стороне Ганнибала, здесь вместе с моими отцами (да будут они оба ради почета носить одно имя) поддержали падающее счастье римского народа? О, если бы и недавние события также без печали для меня <…>[911].

Теперь же бессмертные боги, хранители Римского государства, внушившие всем центуриям изъявить свою волю на предоставление мне власти, одновременно через птицегадания и знамения, а также через ночные видения предвещают во всем удачу и счастье. И мой дух, наиболее достоверный для меня пророк до сего времени, возбуждает во мне предчувствие, что Испания – наша и что вскоре все, что носит имя пунийцев, будучи изгнано отсюда, огласит моря и земли вестью о своем позорном бегстве. Что мне предрекает сердце, то же самое не ложно внушает и рассудок. Измученные карфагенянами союзники умоляют через послов о нашей помощи. Трое их вождей, находящихся друг с другом в таких распрях, что они почти действуют один против другого, рассеяли армию по отдаленнейшим странам, раздробив ее на три части. Грозит им та же участь, которая недавно обрушилась на нас. Ибо их, с одной стороны, покидают союзники, как раньше кельтиберы покинули нас, с другой – они разъединили войска, а подобное обстоятельство было причиной гибели для моего отца и дяди. Внутренние раздоры не позволят им слиться воедино, а поодиночке они не будут в состоянии оказывать нам сопротивление. Только вы, воины, будьте благосклонны к имени Сципионов, потомку ваших вождей, как бы побегу от срубленных пней. Ну же, ветераны, переправляйте через Ибер новое войско с новым вождем, ведите его в страны, которые часто вы обходили, совершая много доблестных подвигов. Подобно тому как вы теперь замечаете в моем лице и его выражении, а также в сложении тела сходство с отцом и дядей, так в скором времени вы увидите живой образ их характера, верности и доблести, для того чтобы каждый говорил себе, что ожил или снова родился главнокомандующий Сципион».

42. Возбудив этой речью мужество воинов, Публий Сципион оставил для охраны местности Марка Силана с 3000 пехоты и 300 всадников, а все остальные войска – было же их 25 000 пехоты и 2500 конницы – переправил за Ибер. Ввиду того что пунийские войска разошлись по трем столь противоположным местностям, некоторые советовали ему напасть на ближайший отряд; но он, опасаясь, что это действие заставит все их соединиться вместе и что вследствие этого ему одному не под силу будет бороться со столькими армиями, решил пока осаждать Новый Карфаген, город, который как сам по себе изобиловал богатством, так и был переполнен всякого рода военными запасами, принадлежавшими врагу: ибо там находились оружие, деньги и заложники со всей Испании. Сверх того, этот город, с одной стороны, был расположен очень удобно для переправы из него в Африку, с другой, он находился у гавани, достаточно вместительной для какого угодно флота и чуть ли не единственной на том побережье Испании, которое обращено к Средиземному морю. Никто не знал, куда шли, кроме Гая Лелия. Он, посланный в объезд с флотом, получил приказание так рассчитать время плавания кораблей, чтобы флот входил в гавань в тот самый момент, когда со стороны суши покажется войско Сципиона. Двинувшись от Ибера, на седьмой день подошли к Новому Карфагену, в одно время и с суши, и с моря. Лагерь был разбит с той стороны города, которою он обращен к северу. Позади лагеря был проведен двойной вал, так как передняя его часть была защищена природою местности.

Новый Карфаген расположен следующим образом: морская бухта, находящаяся почти посередине испанского берега, наиболее обращенного в сторону ветра, дующего от Африки, врезывалась внутрь материка приблизительно на две с половиной тысячи шагов, простираясь в ширину немного более чем на тысячу двести шагов. У входа в эту бухту лежит со стороны моря небольшой остров, который защищает порт от всех ветров, кроме юго-западного. С внутренней части залива вдается в море полуостров, тот самый холм, на котором выстроен город, окруженный морем с востока и с юга. С запада он замыкает в себе озеро, простирающееся также немного на север, неопределенной глубины, смотря по тому, бывает ли прилив или отлив на море. С материком соединяется город горной цепью, которая простирается почти на двести пятьдесят шагов в длину. С этой стороны римский полководец не провел вала, хотя укрепление ее стоило так мало труда, с намерением ли горделиво выказать перед врагом свою самоуверенность или с той целью, чтобы при частых приступах к городским стенам ему был открыт путь к отступлению.

43. Построив прочие необходимые для него укрепления, Сципион привел в боевую готовность и корабли в гавани, как бы угрожая также и блокадой с моря. Затем, объехав флот, он напомнил начальникам кораблей о том, чтобы они тщательно выполняли ночные караулы, так как, по его словам, осажденный враг сначала отважится на все, возможное для него. Возвратившись в лагерь, Сципион, чтобы раскрыть воинам побудительные причины своего намерения, так как он начал войну прямо с осады города, и подать им своими увещаниями надежду на взятие его, созвал собрание и сказал следующее: «Кто думает, что я привел вас для осады лишь одного города, тот, воины, подводит итог скорее вашему труду, чем вашей выгоде. Ибо, правда, вы будете осаждать стены только одного города, но вместе с этим одним городом вы завоюете всю Испанию. Здесь находятся заложники от всех значительных царьков и племен ее. Лишь только они будут в вашей власти, то тотчас вам подчинится все, над чем теперь господствуют карфагеняне. Здесь находятся все деньги врагов, без которых, с одной стороны, они не могут вести войну, так как содержат наемные войска, и которые, с другой стороны, будут весьма полезны нам, для того чтобы привлечь к себе расположение варваров. Здесь находятся метательные машины, оружие, всякие военные снаряды, которыми будете снабжены вы, в то время как лишится их враг. Сверх того, мы завладеем городом, и прекраснейшим, и богатейшим, отличный порт которого представляет величайшие удобства для того, чтобы через него подвозить и сушей и морем то, чего требуют военные надобности. Владея этими важными преимуществами, мы лишим врага гораздо большего. Это ведь твердыня, это житница, казнохранилище, арсенал, склад всякого рода вещей. Сюда прямой путь из Африки, это единственная морская станция между Пиренеями и Гадесом. Отсюда Африка угрожает всей Испании[912]. [Но так как я вижу, что вы вооружены и находитесь в полном порядке, то бодро, со всеми силами, приступим к осаде Нового Карфагена». И когда все в один голос воскликнули, что должно приступить к таким действиям, Сципион повел их на Карфаген. Затем он приказал осаждать его с суши и с моря.

44. Со своей стороны, Магон, вождь пунийцев], видя, что делаются приготовления к осаде города с суши и с моря, так размещает войска: 2000 горожан с той стороны, где находился римский лагерь; 500 воинов в крепости; 500 человек на городском холме, обращенном к востоку. Остальной массе народонаселения приказывает, внимательно следя за всем происходящим, бежать на помощь туда, куда призовут ее крики или неожиданная случайность. Затем, открыв ворота, он выпускает через них тех, которых построил на дороге, ведущей к лагерю врагов. Римляне по приказанию самого вождя на мгновение подались назад, чтобы находиться поближе к резервам, которые пришлось бы посылать им во время самого боя. И сначала обе боевые линии сражались с одинаковым успехом, но затем посылавшиеся то и дело римлянам из лагеря подкрепления не только обратили врагов в бегство, но даже так горячо преследовали бегущих толпою, что, казалось, готовы были ворваться вместе с беглецами в город, если бы не дан был сигнал к отступлению.

Но по всему городу было не меньше смятения, чем во время сражения. Много сторожевых постов было покинуто врагами при панике во время бегства, и они оставили стены, так как спрыгнули с них, как кому было всего ближе. Как только Сципион, взойдя на так называемый холм Меркурия, заметил, что во многих местах стены лишены защитников, то, двинув всех воинов из лагеря, приказал им идти на штурм города и нести лестницы. Сам же, прикрытый щитами трех сильных юношей – со стен уже летело громадное количество всякого рода метательного оружия, – подступает к городу, ободряет, отдает нужные приказания и, что было весьма важно для того, чтобы воспламенить мужество воинов, является свидетелем и зрителем храбрости и трусости каждого из них. Поэтому они рвутся вперед, под дротики, чтобы получать раны, и ни стены, ни находящиеся на них вооруженные враги не могут помешать им наперегонки взбираться на крепость. В то же время с кораблей начался штурм той части города, которая омывается морем. Впрочем, с этой стороны можно было производить больше сумятицы, чем действовать силой оружия. Ибо пока причаливают корабли и высаживают с них воинов с лестницами, то, в то время как каждый из них спешит выбраться на берег там, где ему всего ближе, они мешают друг другу поспешностью своей и рвением.

45. Между тем пунийский вождь уже снова занял стены вооруженными людьми; с другой стороны, не было недостатка в громадном количестве дротиков, благодаря тому, что был свален сюда большой запас их. Но ни люди, ни дротики, ни что-либо иное не защищало стен с таким же успехом, как они себя сами. Ибо немногие лестницы могли прийтись вровень с высотою стен, и чем длиннее были они, тем менее прочные. Поэтому, в то время как находившиеся на самом верху лестниц не могли вскарабкаться на стены и тем не менее за ними лезли другие, лестницы ломились от самой тяжести людей. Некоторые падали на землю, вследствие того что от высоты у них темнело в глазах, хотя лестницы стояли непоколебимо. И когда повсюду падали люди вместе с лестницами и вследствие самого успеха возрастала смелость и бодрость врагов, был дан сигнал к отступлению. Это обстоятельство не только внушило осажденным надежду на немедленный отдых после такого сражения и усилий, но даже вселило в них и на будущее время уверенность в том, что город нельзя взять с помощью лестниц и штурма со всех сторон, что укрепления его неприступны и будут давать их полководцам время прийти на помощь.

Едва смолк первоначальный шум, как Сципион приказывает отбирать лестницы от утомленных уже и израненных воинов другим, свежим и нетронутым силам и с большим ожесточением вести атаку на город. Сам же, лишь только ему возвестили о наступлении отлива, повел по направлению к озеру 500 вооруженных воинов; через тарраконских рыбаков, изъездивших озеро как на легких челноках, так и избродивших его по отмелям, в местах, где те садились на мель, он знал, что вброд через него легко подойти к городским стенам. Было около полудня, и, кроме того что вода убывала в море сама собою вместе с удаляющимся приливом, появился также резкий северный ветер, который гнал воду из озера в том же направлении, куда и отлив, и произвел такие мели на неглубоких местах, что в одних из них вода доходила до пояса, в других же была едва выше колен. Хотя Сципион узнал об этом благодаря заботливым розысканиям и расчетам, но относя это явление к чудесному делу богов, которые повернули море в другую сторону, чтобы дать возможность перейти по нему римлянам, отклонили русло озерных вод и открыли путь, на который доселе никогда не ступала нога человека, побуждал следовать за Нептуном, как проводником в пути, и прямо через озеро выйти к городским стенам.

46. Для римлян, подступивших к городу с суши, представлялись большие затруднения: им не только мешала высота стен, но они подвергались также с обеих сторон действию дротиков защитников города, так что при наступлении доставалось больше их бокам, чем груди. Между тем, на другой стороне для пяти сотен воинов было легко как переправиться через озеро, так и взлезать затем на стену: ибо, с одной стороны, она не была укреплена осадными сооруженьями, как пункт, в защите которого самим его местоположением и озером достаточно были уверены; с другой стороны, здесь не было поставлено ни одного сторожевого отряда или караула, так как все были заняты оказанием помощи той части города, откуда опасность была очевидной. Лишь только римляне без сражения проникли в город, они затем устремились бегом, как можно быстрее, к тем воротам, вокруг которых был сосредоточен весь бой. На него до такой степени было обращено не только всеобщее внимание, но даже глаза и уши сражавшихся, зрителей и тех, которые поощряли бьющихся, что о взятии города с тыла узнали только тогда, когда стали попадать в них сзади дротиками и с той и с другой стороны их очутились враги. После того как защитники вследствие страха пришли в замешательство, были взяты стены города и одновременно изнутри и снаружи начали разламывать ворота. И вскоре, когда от ударов створки ворот были разломаны и разбросаны, чтобы они не мешали движению вперед, вооруженные сделали приступ. Огромное число воинов перелезало и через стены, но они повсюду рассеялись для избиения горожан; то же настоящее войско, которое вошло в ворота, под предводительством своих начальников, сохраняя полный порядок, проследовало через средину города вплоть до форума. Затем, видя, что враги бегут двумя путями – одни на холм, обращенный к востоку, который был занят гарнизоном из 500 воинов, другие же в крепость, куда бежал и сам Магон почти со всеми вооруженными, прогнанными со стен, Сципион посылает часть войск взять холм, а другую ведет сам к крепости. Холм был взят при первом же приступе, и Магон, попробовав защищать крепость и видя, что все переполнено врагами и на это нет никакой надежды, сдался сам и сдал крепость с его гарнизоном. Пока не сдалась крепость, по всему городу в разных местах происходило избиение горожан, и не щадили никого из взрослых, попадавшихся навстречу. Тогда же, по данному сигналу, убийствам был положен конец; победители обратились к добыче, которая была громадна и разнообразна. 47. Свободных людей мужеского пола было захвачено в плен до 10 000 человек. Затем Сципион отпустил тех, которые были гражданами Нового Карфагена, и возвратил им город со всем имуществом, уцелевшим у них после войны. Среди пленных было до 2000 ремесленников; он объявил, что они будут римскими государственными рабами с надеждой на скорое освобождение, если проявят усердие в выполнении службы во время войны. Прочую же массу жителей, состоявшую из молодых людей и сильных рабов, Сципион отдал во флот для пополнения числа гребцов, а флот увеличил восемью взятыми в плен кораблями. Кроме вышеупомянутых людей, оставались еще испанские заложники, о которых он заботился так же, как если бы они были детьми союзников. Вместе с тем, захвачено было множество военных орудий: 120 катапульт весьма больших размеров, 281 – меньших, 23 баллисты большой величины, 52 – меньшей, огромное множество больших и меньших размеров машин для метания стрел, а также оборонительного и наступательного оружия и 74 воинских знамени. Кроме того, принесено было к главнокомандующему большое количество золота и серебра: было 276 золотых чаш, каждая почти по фунту весом. Серебра в слитках и монете было 18 300 фунтов и большое число серебряных сосудов. Все это перевесили и сдали квестору Гаю Фламинию. Пшеницы захвачено было 400 000 модиев, ячменя – 270 000; 63 транспортных судна были взяты в гавани с бою, причем некоторые с их грузом, состоявшим из хлеба, оружия, сверх того меди, железа, холста, испанского ковыля[913] и других материалов для постройки кораблей. По сравнению с таким громадным военным имуществом, захваченным римлянами, сам Новый Карфаген представлял из себя наименьшую ценность.

48. В этот день Сципион, поручив Гаю Лелию вместе с моряками охранять город, сам отвел легионы в лагерь и приказал подкрепиться воинам, утомленным за один только день военными работами всякого рода: ведь они, сверх битвы в строю, приняли на себя столько труда и опасности при взятии города, а взяв его, сражались, вдобавок на неудобном месте, с теми, которые убежали в крепость. На следующий день он, созвав воинов и моряков, прежде всего воздал хвалу и благодарение бессмертным богам за то, что они в один день не только сделали его обладателем самого богатого города в Испании, но и предопределили заранее свезти сюда богатства всей Африки и Испании, чтобы, с одной стороны, у врагов ничего не оставалось, с другой же, у него и его воинов всего было в избытке. Затем Сципион похвалил храбрость воинов, так как ни вылазка врагов, ни высота стен, ни неизведанная глубина отмелей озера, ни расположенное на высоком холме укрепление, ни сильно защищенная крепость не помешали им преодолеть и пробиться через все препятствия. Поэтому, хотя он, Сципион, и обязан во всем каждому воину, но особенная честь получить «стенной» венок принадлежит тому, кто взобрался на стену первым; пусть заявит об этом тот, кто считает себя достойным такого дара. Заявили двое: Квинт Требеллий, центурион четвертого легиона, и Секст Дигитий, моряк. И не так горяч был спор их самих между собою, как велики были страсти, которые возбудил тот и другой в своих сослуживцах. Сторону моряков держал начальник флота Га й Лелий, сторону же легионеров Марк Семпроний Тудитан. Так как этот спор переходил почти в мятеж, то Сципион объявил, что назначит трех судей для того, чтобы они, расследовав дело и выслушав свидетелей, решили, кто первым перебрался в город через стены, и присоединив к ходатаям за ту и другую сторону, Гаю Лелию и Марку Семпронию, стороннее лицо, Публия Корнелия Кавдина, он приказал им заседать в качестве трех судей и расследовать дело. Так как при разбирательстве было тем больше спору, что из среды спорящих были удалены люди, которые с таким достоинством не столько стояли за свою кандидатуру, сколько умеряли ее притязания, то Гай Лелий, покинув совещание, подошел к трибуналу Сципиона и донес ему, что дело разбирают, выходя из границ приличия, и близко уже к тому, чтобы воины вступили врукопашную. Впрочем, хотя бы и не было насилий, тем не менее гнусный пример подается ведением дела, так как здесь слава доблести снискивается путем обмана и клятвопреступления. По одну сторону стоят легионеры, по другую – моряки, готовые всеми богами клясться не столько в том, что знают за достоверное, сколько в том, чего они желают, и они связывают преступной клятвой не только самих себя лично, но и воинские знамена, орлы легионов и святость присяги под знаменем. Об этом он доносит ему, согласно с мнением Публия Корнелия и Марка Семпрония. Похвалив Лелия, Сципион созвал собрание и объявил, что, как достоверно им узнано, Квинт Требеллий и Секст Дигитий одновременно взошли на стену и поэтому он обоим им дарит за храбрость «стенные венки». Затем он одарил прочих, сообразно с заслугами и доблестью каждого, и, отличив перед всеми Гая Лелия, начальника флота, поставил его наравне с самим собою во всякого рода почестях и подарил ему золотой венок и тридцать быков.

49. Затем Сципион приказал позвать заложников от испанских государств. О том, как было велико число их, не хочется писать, так как в одном месте я нахожу, что их было около 300, а в другом – 3724. Точно также авторы не сходятся между собою и в других известиях. Один из них пишет, что пунийский гарнизон состоял из 10 000, другой из 7000, третий же, что не более как из 2000 человек. В одном месте я нахожу, что пленных было взято 10 000 человек, в другом же свыше 25 000. Мне пришлось бы показать, что стрелометных машин большей и меньшей величины было захвачено до 60, если я буду следовать греческому автору Силену[914]; если же следовать Валерию Антиату, то стрелометных машин большего размера было 6000, меньшего же 13 000. До такой степени у него нет никакой меры в выдумках. Даже относительно полководцев нет у писателей согласия. Большинство называет начальником римского флота Лелия, некоторые же Марка Юния Силана. Валерий Антиат сообщает, что командовал пунийским гарнизоном и сдался римлянам Арин, другие писатели передают, что Магон. Не согласны между собою писатели относительно числа взятых кораблей, относительно веса золота и серебра и суммы собранных денег. Если необходимо примкнуть к кому-нибудь из них, то всего правдоподобнее средние цифры.

Как бы то ни было, Сципион, призвав к себе заложников, прежде всего ободрил их всех, так как-де они перешли во власть римского народа, который предпочитает привязывать к себе людей не столько страхом, сколько благодеяниями, и вступать с иностранными народами во внушающий им доверие союз, чем предавать их плачевному рабству. Затем, выслушав названия их родных городов, он исчислил, в каком количестве и к какой народности принадлежат пленники, и отправил на их родину послов для того, чтобы каждая община прислала за своими. Если же случайно при этом находились послы каких-либо из этих общин, то Сципион возвращал им лично их соотечественников. Квестору Гаю Фламинию поручил он заботиться о радушном обхождении с остальными. В это время из средины толпы заложников с плачем бросилась к ногам главнокомандующего знатная женщина, супруга Мандония, брата Индибилиса, царька илергетов, и начала умолять его, чтобы он наказал стражам старательнее относиться к заботам и уходу за женщинами. Когда же Сципион заявлял, что, наверное, они ни в чем не будут нуждаться, тогда женщина заговорила снова: «Не высоко это мы ценим, ибо чего не достаточно для нас в таком положении! Но меня беспокоит забота о другом, когда я думаю о возрасте вот этих женщин, так как сама я уже нахожусь вне опасности подвергнуться оскорблению женской чести». Около нее стояли прекрасные дочери Индибилиса в цветущем возрасте и другие девушки одинаковой с ними знатности, которые все почитали ее как мать. Тогда Сципион возразил на это: «Уже ради военной дисциплины народа римского, соблюдаемой мною, не допустил бы я оскорблять у нас ничего, считающегося где-либо священным. Теперь же заставляет меня еще тщательнее заботиться об этом и ваша добродетель и достоинство, так как вы даже среди несчастий не позабыли о своей женской чести». Затем он передал их человеку испытанной нравственности и приказал ему так же оберегать их целомудрие и скромность, как если бы они были женами и матерями гостей.

50. Затем к Сципиону приводят воины пленницу, взрослую девицу, такой выдающейся красоты, что она обращала на себя взоры всех, где бы она ни появлялась. Спросив об ее отечестве и родителях, Сципион узнал между прочим, что она помолвлена с молодым знатным кельтибером; имя этому юноше было Аллуций. Поэтому Сципион немедленно вызвал с родины родителей и жениха ее, и так как между тем он слышал, что тот сгорает любовью к невесте, то обратился к нему с более тщательно обдуманной речью, чем к ее родителям: «Я обращаюсь к тебе, как юноша к юноше, чтобы тем меньше стеснял нас наш разговор. Когда твоя невеста была приведена ко мне, как пленница, нашими воинами и я слышал, что она тебе по сердцу, а красота ее заставляла верить этому, то я сам, если можно было бы мне наслаждаться радостями, свойственными моему возрасту, особенно при чистой и законной любви, и не владело бы всецело моей душой государство, при более страстной любви к твоей невесте, желал бы дать себе поблажку в этом. Теперь же я делаю то, что для меня возможно – покровительствую твоей любви. Твоя невеста хранила у меня свою чистоту так же, как у своих родителей, твоих тестя и тещи. Она сохранена для тебя, чтобы можно было вручить тебе ее, как неприкосновенный и достойный меня и тебя дар. За этот дар я выговариваю себе одну только следующую награду: будь другом римского народа, и если ты считаешь меня честным человеком, какими уже раньше признали эти народы отца моего и дядю, то знай, что в Римском государстве много людей, подобных нам, и что до сего дня нельзя назвать на земле ни одного народа, который бы внушал тебе более сильное желание иметь его другом для себя и твоих близких и более сильное нежелание иметь его врагом».

В то время как юноша, одновременно под влиянием чувства целомудрия и радости, держа Сципиона за правую руку, призывал всех богов воздать ему за него, так как сам он отнюдь не в состоянии достаточно отблагодарить его сообразно со своими чувствами и с услугой, ему оказанной, приглашены были родители и родственники девицы. Так как им возвращалась даром девица, для выкупа которой они принесли достаточно большое количество золота, то они начали умолять Сципиона, чтобы тот принял его от них себе в подарок, уверяя, что за это они ему будут благодарны не менее, чем за возвращение девицы непорочною. Сципион, пообещав ввиду усиленных просьб взять золото, приказал положить его у ног своих и, призвав к себе Аллуция, сказал: «Сверх приданого, которое предстоит тебе получить от тестя, я добавлю тебе это как свадебный подарок». Вместе с тем он велел ему поднять золото и владеть им на правах собственности. Обрадованный этими подарками и почетом, юноша был отпущен домой и осыпал повсюду среди своих земляков Сципиона заслуженными им похвалами, говоря, что прибыл юноша, совершенно похожий на богов, который побеждает все, как силою оружия, так своей добротой и благодеяниями. Поэтому он, произведя набор между своими приближенными, с тысячей и четырьмя сотнями отборных всадников через несколько дней возвратился к Сципиону.

51. Сципион удерживал при себе Лелия, пока распределял по его совету пленников, заложников и добычу, а после того как все было достаточно устроено, дал ему пентеру из числа взятых у врага и, посадив на нее Магона и до пятнадцати сенаторов, взятых вместе с ним в плен, послал его в Рим вестником победы. Сам же те несколько дней, в течение которых решил оставаться в Карфагене, употребил на маневры морских и сухопутных войск. В первый день легионы в вооружении делали маневры на пространстве четырех римских миль; на второй день они получили приказание приводить в порядок и чистить перед палатками свое оружие; на третий день вступили в состязание друг с другом на рапирах наподобие настоящего сражения и перестреливались дротиками с шариками на концах их; на четвертый день дан был им отдых, на пятый же снова происходили маневры в полном вооружении. Такого порядка держались они в занятиях и отдыхе все время, пока оставались в Карфагене. Гребцы же и моряки в тихую погоду выезжали в открытое море и испытывали ходкость своих кораблей подобиями морского сражения. Эти упражнения, производившиеся вне города, как на суше, так и на море, закаляли для войны одновременно тело и дух воинов. В самом городе раздавался грохот от работ для военных надобностей, так как в городских мастерских были засажены всякого рода мастеровые. Вождь ходил повсюду, наблюдая за всем с одинаковой рачительностью: то он находился у флота и на верфи, то производил маневры с легионами, то отдавал свое время обозрению работ и тех сооружений, которые каждый день с большим рвением строило огромное количество мастеров в мастерских, в арсеналах и на верфях. Положив начало этим приготовлениям, починив стены в тех местах, где они были расшатаны, и разместив караулы для охраны города, Сципион отправился в Тарракон, и тотчас на дороге стали обращаться к нему многие посольства, которые частью он отпустил во время пути, дав им свои указания, частью же – отослал в Тарракон, куда предписал собраться всем новым и старым союзниками. Собрались туда не только почти все народы, живущие по сю сторону Ибера, но и многие из провинции, находившейся по ту сторону его.

Полководцы карфагенян сначала намеренно подавляли слух о взятии Нового Карфагена, но затем, когда факт стал слишком известен, чтобы можно было скрывать его или умалчивать о нем, они старались уменьшить его значение следующими речами: мол, неожиданным приступом и почти обманом в один день был захвачен один только испанский город, и такому ничтожному успеху в этом деле надменный юноша, возгордившись им, в избытке радости придал вид значительной победы. Но если он услышит о приближении трех вождей, трех победителей вражеского войска, то тотчас придет ему на ум воспоминание о бывших в его семье похоронах. Такие речи распускали они в народе, сами прекрасно зная, как много потеряли они с утратой Нового Карфагена.

Книга XXVII

Взятие римлянами Мармореи и Мелеса и поражение их при Гердонии (1). Битва при Нумистроне; отступление Ганнибала (2). События в Кампании (3). Отношения с Сифаком; посольство в Александрию; предзнаменования (4). Прибытие в Рим консула Валерия; набег римлян на Утику; тревожные известия из Карфагена; отъезд консула в Сицилию; назначение диктатора для выборных компаний (5). Выборы (6). Доклад Лелия в сенат о событиях в Испании; распределение провинций и армий на 545 год от основания Рима [209 г. до н. э.] (7). Замещение жреческих должностей; положение Сицилии (8). Недовольство плебеев; отказ двенадцати колоний от военной службы; верность остальных колоний; устранение денежных затруднений (9-10). Предзнаменования; выбор цензоров и главы сената; распоряжения цензоров (11). Отъезд консулов из Рима; поражение Марцелла близ Канузия (12). Речь Марцелла к воинам (13). Поражение Ганнибала (14). Итальянские племена покидают Ганнибала; взятие римлянами Тарента (15–16). Неудавшийся план Ганнибала относительно Фабия (16). Сципион приобретает в Испании новых союзников (17). Поражение Газдрубала (18). Сципион отказывается от предложенного ему испанцами титула царя; освобождает нумидийца Массиву (19). Газдрубал решается идти в Испанию; нападки в Риме на Марцелла (20). Оправдание его; выборы в Риме; волнения в Этрурии (21). Распределение провинций и армий на 546 год от основания Рима [208 г. до н. э.] (22). Предзнаменования; чума в Риме (23). Занятие римлянами Арретия (24). Суд над тарентинцами и Ливием; построение храма Храбрости; неудачная осада Локр римлянами (25). Гибель Марцелла (26–27). Неудавшаяся попытка Ганнибала хитростью взять Салапию; освобождение Локр от новой осады римлянами (28). Тревога в Риме; удачный набег римлян на Африку (29). Появление Филиппа в Греции; неудачи этолийцев; переговоры о мире (29–30). Неудачная высадка римлян в Греции; торжество Филиппа и раздражение против него греков (31). Неудача царя у Элиды; взятие им Пирга; удаление его в Фессалию (32). Отступление царя в Македонию; выборы консулов на 547 год от основания Рима [207 г. до н. э.] (33–34). Заботы о делах в Греции; примирение новых кореулов (35). Слухи о движении Газдрубала в Италию; события в Риме (36). Предзнаменования; праздник в честь Юноны (37). Пополнение армий новыми наборами (38). Переход Газдрубала через Альпы (39). Тревога в Риме; неудачи Ганнибала (40). Поражение его у Гадрумента; отступление в Апулию; консул Нерон преследует его (41–42). Вестники Газдрубала перехвачены римлянами; план Нерона (43). Тревога в Риме (44). Быстрое движение Нерона на соединение с другим консулом (45). Соединение их и решение дать немедленно битву Газдрубалу (46). Попытка Газдрубала избежать битвы (47). Решительное поражение его (48–49). Возвращение Нерона; радость в Риме; опечаленный Ганнибал удалился в землю бруттийцев (50–51).

1. Таково было положение дел в Испании. Между тем в Италии консул Марцелл, отняв благодаря измене Салапию, штурмом взял у самнитян Марморею и Мелес; здесь погибло до 3000 воинов Ганнибала, оставленных им в качестве гарнизона, а добыча – ее было весьма значительное количество – была предоставлена воинам; оказалось там также 240 000 модиев пшеницы и 110 000 модиев ячменя. Впрочем, радость по случаю этой победы не так была велика, как сильна была печаль, вызванная поражением римлян несколько дней спустя недалеко от города Гердонии. Здесь расположился лагерем проконсул Гней Фульвий в надежде взять обратно этот город, отпавший от римлян после поражения при Каннах, но лагерь его не был расположен на достаточно прочной позиции и не был защищен гарнизоном. Врожденную беспечность римского полководца усиливала еще надежда, что, по его соображениям, верность жителей карфагенянам поколеблена, после того как стало известно, что Ганнибал, потеряв Салапию, ушел из тех мест в землю бруттийцев. Все сообщения об этом, доходившие секретно до Ганнибала из Гердонии при посредстве вестников, побуждали его приложить старание удержать в своей власти союзный город и подавали надежду врасплох напасть на неприятеля. Ввиду этого Ганнибал ускоренным маршем устремляется к Гердонии, так что его прибытие почти предупредило слухи о его выступлении, и, с целью внушить неприятелю еще больший страх, подступает к лагерю римлян с войском, выстроенным в боевой порядок. Фульвий, не уступавший Ганнибалу в отваге, но в то же время и не обладавший расчетливостью и силами последнего, быстро вывел войска из лагеря и вступил в сражение. Храбро вступили в бой пятый легион и левое крыло. Между тем Ганнибал отдал приказание коннице: в то время как все внимание неприятеля в предстоящем сражении будет сосредоточено на пехоте, одной части объехать кругом и напасть на лагерь, а другой – в тыл врагов, уже пришедших в замешательство. Сам он, издеваясь над сходством имени «Фульвий» (два года тому назад на этом же самом месте он разбил наголову претора Гнея Фульвия), уверял, что подобный исход будет и этой битвы. Надежда его оправдалась вполне. Хотя много римлян пало в рукопашном бою и конной схватке, однако их ряды и знамена остались бы на прежних позициях, – но смятение, произведенное неприятельской конницей с тыла, вместе с тем раздавшийся воинский крик врагов со стороны лагеря принудили отступить прежде всего шестой легион (он стоял первым во второй боевой линии и раньше других был приведен в замешательство нумидийскими всадниками), а затем пятый легион и затем тех, которые стояли впереди: часть обратилась в бегство, а часть, окруженная неприятелем, была перебита; здесь же пал и сам Гней Фульвий с одиннадцатью военными трибунами. Сколько тысяч пало в этом сражении римлян и их союзников, едва ли кто может утвердительно сказать, когда у одних писателей я нахожу 13 000, а у других не более 7000. Лагерь и вся добыча достались победителям; Гердонию Ганнибал сжег, переселив наперед из нее всех жителей в Метапонт и Фурии, так как ему стало известно, что этот город собирался перейти на сторону римлян и изменить ему, лишь только он уйдет из этой местности; знатнейшие лица, уличенные в тайных сношениях с Фульвием, были казнены. Те из римлян, которые ускользнули из такой страшной резни, полувооруженные разными дорогами прибыли к консулу Марцеллу в Самний.

2. Это страшное поражение у Гердонии не особенно сильно встревожило Марцелла; сообщая письменно сенату о потере у этого города войска и полководца, консул добавляет, что он – тот самый Марцелл, который после ужасного сражения при Каннах обуздал гордого своею победою Ганнибала, идет против него и сделает непродолжительной радость его, от которой он вне себя. В Риме сильно горевали о прошедшем и особенно боялись за будущее. Между тем Марцелл, перейдя из Самния в Луканий, расположился лагерем у Нумистрона на равнине в виду Ганнибала, занимавшего позицию на холме; кроме того, консул и тем еще выказал свою решительность, что первым вывел в боевом порядке войска из лагеря. Заметив, что римское войско выступило из ворот, Ганнибал со своей стороны тоже не стал уклоняться от битвы. Однако оба полководца так построили войска, что правое крыло карфагенян занимало холм, а левый фланг римлян примыкал к городу. Битва затянулась с третьего часа до наступления ночи; первые боевые ряды – со стороны римлян первый легион и правое крыло, а со стороны Ганнибала испанские воины и балеарские пращники (в начале сражения были введены в дело также и слоны) – были уже утомлены. Победа долго не склонялась ни на ту ни на другую сторону. И вот у римлян первый легион был заменен третьим и правое крыло – левым, и у неприятеля точно так же вместо утомленных отрядов вступили в сражение свежие; внезапно, с новым воодушевлением и свежими силами, вместо ставшего уже вялым возгорался новый ожесточенный бой.

Но ночь прекратила сражение, оставив победу нерешенной. На следующий день с восхода солнца римляне простояли в боевом порядке большую часть дня; но никто из неприятелей не выступал против них, и вот они не спеша собрали оружие и, снеся в одно место трупы своих, сожгли их. С наступлением ночи Ганнибал тихо снял лагерь и ушел в Апулию. Лишь только с рассветом обнаружилось бегство врагов, Марцелл устремился по пятам преследовать неприятеля, оставив раненых в Нумистроне под прикрытием незначительного гарнизона с военным трибуном Луцием Фурием Пурпурионом во главе. У Венузии он настиг Ганнибала. Здесь в продолжение нескольких дней между всадниками, выступавшими с аванпостов, и пехотинцами происходили стычки, которые больше производили шума, чем имели серьезное значение; почти все они были удачны для римлян. Отсюда оба войска двинулись через Апулию, не дав ни одного сражения, заслуживающего упоминания: Ганнибал выступал в поход ночью, ища случая для засады, а Марцелл преследовал его только днем и притом после предварительных рекогносцировок.

3. Между тем Флакк тратил время в Капуе, занимаясь продажей имущества знатнейших граждан и отдавая в аренду отобранные в казну земли – все они были отданы в аренду за определенное количество хлеба. В это время, для того чтобы иметь повод применять все меры строгости по отношению к жителям Кампании, обнаружен был вследствие доноса новый преступный замысел, державшийся в тайне и принимавший мало-помалу довольно серьезные размеры. Удалив своих воинов из городских помещений, с одной стороны, с целью получать выгоду от отдачи внаймы вместе с полевыми участками городских домов, с другой – из опасения, как бы и его войско, подобно войску Ганнибала, не изнежилось под влиянием слишком больших удобств жизни в городе, Флакк сделал распоряжение, чтобы воины выстроили сами для себя вблизи ворот и стен помещения, годные для лагерной жизни. Большая часть их была сделана из хвороста или досок, а некоторые сплетены из тростника; все они были покрыты соломой, как будто с умыслом, чтобы дать пищу огню. И вот сто семьдесят кампанцев с братьями Блоссиями во главе составили заговор поджечь все эти постройки ночью в одно время. Но некоторые из рабов, принадлежавших Блоссиям, донесли об этом. Тотчас же, по приказанию проконсула, ворота были заперты; по данному сигналу воины сбежались к оружию, все злоумышленники были схвачены и, после сурового расследования, осуждены и преданы казни. Доносчики получили свободу и по десять тысяч ассов награды.

Жителей Нуцерии и Ацерр, которые жаловались, что им негде жить[915], так как Ацерры частью сожжены, а Нуцерия разрушена, Фульвий отослал в Рим к сенату. Ацерринцам было разрешено возобновить постройки, уничтоженные пожаром; нуцерийцы, согласно их желанию, переведены в город Ателлу, жители которого получили приказание переселиться в Калатию. Несмотря на все эти многочисленные и важные события, которые сосредоточивали на себе все внимание римлян то счастливым для них исходом, то несчастным, не забыли они и о тарентинской крепости: в Этрурию были отправлены легаты Марк Огульний и Публий Аквилий скупать хлеб и отправлять его в Тарент; туда же вместе с хлебом, в виде подкрепления, был послан отряд из тысячи городских воинов и такого же числа союзников.

4. Лето уже приближалось к концу, и наступало время комиций для избрания консулов. Но письмо Марцелла, утверждавшего, что противно интересам государства и на шаг уйти от Ганнибала, который при упорном его преследовании отступает и уклоняется от битвы, вызвало беспокойство, не будет ли отозван Марцелл с театра войны как раз в то время, когда он занят важными делами, или в течение года не будет консулов. Сочли за лучшее – отозвать консула Валерия из Сицилии, хотя он и находился вне пределов Италии. По распоряжению сената к нему было послано претором Луцием Манлием письмо, к которому было приложено и письмо Марцелла, чтобы из этого последнего он увидел, какое основание было у сенаторов отзывать из провинции именно его, а не его товарища.

Около этого же времени пришли в Рим послы от царя Сифака, сообщавшие, какие удачные сражения имел этот царь с карфагенянами. Они уверяли, что он ни к какому народу не настроен более враждебно, чем к карфагенянам, и более дружелюбно, чем к римлянам; он-де и прежде посылал послов в Испанию к римским полководцам Гнею и Публию Корнелиям, а теперь пожелал искать дружбы с римлянами, так сказать, у самого источника. Сенат не только дал милостивый ответ послам, но и со своей стороны отправил к Сифаку с дарами послов Луция Генуция, Публия Петилия и Публия Попилия; они понесли ему в дар пурпурную тогу и тунику, кресло из слоновой кости и золотую чашу, весом в пять фунтов. Прямо оттуда послам приказано было посетить и других африканских царьков. И им были отправлены в дар обшитые пурпуром тоги и золотые чаши по три фунта весом. Также и в Александрию к царю Птоломею и Клеопатре были отправлены послы Марк Атилий и Маний Ацилий, чтобы напомнить о прежних дружественных отношениях и возобновить их; царю они понесли в дар пурпурную тогу и тунику и кресло из слоновой кости, а царице – изящно расшитое платье и пурпурный плащ.

В то лето, когда происходило все это, из ближайших городов и деревень были получены сообщения о многих знамениях: в Тускуле родился ягненок с выменем, полным молока; в вершину храма Юпитера ударила молния, и была сорвана почти вся крыша; в эти же приблизительно дни молния ударила в Анагнии у городских ворот в землю, и она пылала день и ночь, хотя и не было никакой пищи для огня; при скрещении дорог около Анагнии, в роще Дианы, птицы покинули на деревьях свои гнезда; в Таррацине, недалеко от гавани, огромной величины змеи выпрыгивали из моря словно играющие рыбы; в Тарквиниях родился поросенок с человеческим лицом; на капенском поле, у рощи Феронии, на четырех статуях день и ночь выступал сильный кровавый пот. Все эти чудесные знамения, по постановлению понтификов, озаботились отвратить, принеся в жертву крупных животных; кроме того, у всех храмов, где были ложи богов, в Риме было назначено на один день всенародное молебствие, а на другой день – на капенском поле у рощи Феронии.

5. Консул Марк Валерий, вызванный в Рим письмом, поручил управление провинцией и начальство над войском претору Луцию Цинцию, а Марка Валерия Мессалу, начальника флота, послал с частью кораблей к берегам Африки – произвести опустошения и вместе с тем разведать, что думают и что замышляют карфагеняне. Сам же с десятью кораблями отправился в Рим и, благополучно прибыв туда, тотчас созвал сенат. Здесь он сделал сообщение о своей деятельности: он окончательно умиротворил провинцию Сицилию, в которой почти шестьдесят лет велась война на суше и на море и немало понесено больших поражений. В Сицилии нет ни одного карфагенянина; все сицилийцы, бежавшие оттуда под влиянием страха, налицо – все они возвращены в родные города и села и занимаются земледелием; снова наконец возделывается покинутая земля, доставляя все в изобилии самим возделывателям ее и служа самой надежной житницей для римского народа и в мирное и в военное время. После этого были введены в сенат Муттин и другие лица, которые оказали услуги римскому народу[916], и всем им, согласно данному консулом слову, были оказаны почести, а первый даже получил право римского гражданства, о чем было, с утверждения отцов, внесено предложение к народу народным трибуном.

Между тем как все это происходило в Риме, Марк Валерий Мессала, подойдя до рассвета с пятьюдесятью кораблями к берегам Африки, неожиданно высадился в Утике. Опустошив ее на далекое пространство и захватив вместе с прочей добычей много пленных, он возвратился к судам, отправился обратно в Сицилию и на тринадцатый день по выступлении отсюда вернулся в Лилибей. Все сведения, которые были добыты от пленных путем допроса, были обстоятельно сообщены консулу Левину, чтобы познакомить его с положением дел в Африке: 5000 нумидийцев во главе с Масиниссой, сыном Галы, весьма отважным молодым человеком, находятся в Карфагене; кроме того, нанимают и других воинов по всей Африке для переправы в Испанию к Газдрубалу, чтобы он, перейдя при первом удобном случае в Италию с возможно бóльшим войском, соединился с Ганнибалом; от этого, по мнению карфагенян, зависит победа. Сверх того, с целью снова завладеть Сицилией, снаряжается огромный флот, который, по его мнению, в скором времени переправится туда.

Когда консул прочитал донесение Валерия, сенат до того был встревожен, что тотчас же решил, что консулу не дóлжно ожидать комиций, а назначив для созыва их диктатора, немедленно возвратиться в провинцию. Но задержку составляло разногласие по следующему поводу: консул говорил, что он назначит в Сицилии диктатором Марка Валерия Мессалу, в то время начальствовавшего над флотом, а сенаторы утверждали, что вне римских пределов, которые ограничиваются Италией, диктатор не может быть назначен. Когда народный трибун Марк Лукреций руководил совещанием по этому предмету, сенат постановил: прежде чем оставить город, консул должен спросить народ, кого он желает иметь диктатором[917], и назначить того, кого велит народ; если консул не пожелает, то претор должен предложить этот вопрос народу; если же и последний откажется, то трибуны должны войти с этим предложением к плебеям. Так как консул заявил, что он не намерен вносить подобного предложения – а это было в его власти, – и запретил претору сделать это, то предложили этот вопрос народные трибуны, и плебеи решили назначить диктатором Квинта Фульвия, находившегося в то время у Капуи. Но в ночь перед тем днем, в который должно было состояться собрание плебеев, консул тайно ушел в Сицилию. Оставленные консулом, сенаторы постановили послать письмо к Марку Клавдию, чтобы он пришел на помощь покинутому его товарищем государству и назначил диктатором того, кого выбрал народ. Таким образом консул Марк Клавдий назначил диктатором Квинта Фульвия; на основании того же постановления плебеев диктатор Квинт Фульвий назначил начальником конницы верховного понтифика Публия Лициния Красса.

6. Придя в Рим, диктатор послал легата Гая Семпрония Блеза, находившегося при нем у Капуи, к войску в Этрурию на место претора Гая Кальпурния, которого он вызвал оттуда письмом, чтобы поручить ему управление Капуей и состоявшим под его командой войском. Затем диктатор назначил комиции на первый же день, когда это было возможно. Но вследствие разногласия, возникшего между трибунами и диктатором, они не могли быть доведены до конца. Центурия младших Галериевой трибы, которая по жребию первой подавала голоса, избрала консулами Квинта Фульвия и Квинта Фабия; и прочие центурии, приглашенные для подачи голоса по установленному законом порядку, присоединились бы к ней, если бы этому не воспротивились народные трибуны Гай и Луций Аррении; последние утверждали, что, с одной стороны, продление власти не совсем согласно с гражданскою равноправностью, с другой – еще гораздо худший пример подает избрание того самого лица, которое руководит выборами. Итак, если диктатор примет поданные за него голоса, то они заявят протест против выборов, а если будут приняты во внимание все другие, кроме него самого, то они не станут препятствовать комициям. Диктатор защищал образ действий комиций, основываясь и на решении сената, и на постановлении плебейского собрания, и на бывших примерах: ибо, в консульство Гнея Сервилия, когда другой консул Гай Фламиний пал у Тразименского озера, согласно утверждения отцов, было сделано предложение плебеям, и плебеи постановили, что, пока война ведется в Италии, народ имеет право вновь избирать консулами лиц, которые уже исполняли эту должность, – кого и сколько раз захочет. Пример подобного явления в древности он имеет в лице Луция Постумия Мегелла, который, будучи междуцарем, на тех комициях, в которых сам председательствовал, был избран консулом[918] вместе с Гаем Юлием Бубульком; из недавнего времени – пример Квинта Фабия, который конечно никогда не допустил бы продления ему консульства, если бы не считал это полезным для государства. Долго спорящие обменивались такими речами, наконец диктатор и трибуны согласились держаться того, за что выскажется сенат. Сенаторы признали настоящее положение государства требующим, чтобы управление было в руках старых, испытанных и сведущих в военном деле людей, а поэтому они не считали правильным задерживать комиции. Трибуны уступили, и комиции состоялись: консулами были объявлены – Квинт Фабий Максим в пятый раз, Квинт Фульвий Флакк в четвертый раз; затем преторами были избраны Луций Ветурий Филон, Тит Квинкций Криспин, Гай Гостилий Тубул и Гай Аврункулей. После избрания на год должностных лиц Квинт Фульвий сложил с себя звание диктатора.

В конце этого лета карфагенский флот, состоявший из сорока кораблей, под начальством Гамилькара переплыл к Сардинии и прежде всего опустошил землю около города Ольвии, а затем, когда туда явился претор Публий Манлий Вольсон с войском, обогнул остров, пристал с другой стороны, опустошил область Карал и возвратился в Африку со всякой добычей.

В этом же году умерло несколько жрецов в Риме, которые были заменены новыми: понтификом на место Тита Отацилия Красса был назначен Гай Сервилий; Тиберий Семпроний Лонг, сын Тиберия, авгуром на место Тита Отацилия Красса, точно так же децемвиром для совершения жертвоприношений на место Тиберия Семпрония Лонга, сына Гая, был назначен Тиберий же Семпроний Лонг, сын Тиберия. Умер Марк Марций, царь-жрец, и Марк Эмилий Пап, верховный курион; но их места в этом году остались незамещенными.

Цензорами в этом году были Луций Ветурий Филон и Публий Лициний Красс, верховный понтифик. Красс Лициний до времени своего назначения цензором не был ни консулом, ни претором, он был назначен цензором непосредственно из эдилов. Но эти цензоры не производили выборов в сенат и совершенно не занимались делами, касающимися всего государства: смерть Луция Ветурия прекратила цензорство, и вслед за тем отказался от цензорства и Лициний. Курульные эдилы – Луций Ветурий и Публий Лициний Вар возобновили Римские игры в течение одного дня, а плебейские эдилы – Квинт Катий и Луций Порций Лицин – на деньги, полученные от штрафов, поставили медные статуи у храма Цереры и устроили игры с величайшей по тому времени пышностью.

7. В конце этого года прибыл в Рим Гай Лелий на тридцать четвертый день по отплытии из Тарракона. Его вступление в город с толпою пленных вызвало большое стечение народа. На следующий день он доложил сенату о завоевании в течение одного дня столицы Испании Нового Карфагена, о возвращении некоторых отпавших городов и о принятии в союз новых. Сведения, полученные от пленных, почти во всем согласовались с письменными донесениями Марка Валерия Мессалы. На сенаторов особенно удручающее впечатление произвело движение Газдрубала в Италию, которая с трудом могла противостоять одному Ганнибалу с его войском. Явившись в народное собрание, Лелий высказал и там то же самое. По случаю успешных военных действий Публия Сципиона сенат назначил всенародное молебствие на один день, а Гаю Лелию приказал возможно скорее возвратиться в Испанию с теми кораблями, на которых он прибыл. Завоевание Нового Карфагена, основываясь на свидетельствах многих писателей, я отнес на этот год, хотя хорошо знаю, что некоторые историки относят это событие к следующему году[919]: мне кажется маловероятным, чтоб Сципион целый год провел в Испании, ничего не делая.

В мартовские иды, когда консулы Квинт Фабий Максим (избранный в пятый раз) и Квинт Фульвий Флакк (в четвертый) вступили в отправление своих обязанностей, им обоим была назначена провинцией Италия, но власть каждого распространялась на известный округ; Фабий должен был действовать у Тарента, Фульвий – в земле луканцев и бруттийцев; Марку Клавдию власть была продлена на год. Преторы разделили между собою провинции по жребию: городскую претуру получил Гай Гостилий Тибул, суд над иностранцами вместе с Галлией Луций Ветулий Филон; Тит Квинкций Криспин – Капую, Гай Аврункулей – Сардинию.

Войска так были распределены по провинциям: Фульвию назначены два легиона в Сицилии, состоявшие под начальством Марка Валерия Левина, Квинту Фабию – те, которыми командовал в Этрурии Гай Кальпурний. Городское войско должно было двинуться в Этрурию; Га ю Кальпурнию предписано управлять той же провинцией, что и раньше; Капую и войско, которое имел Квинт Фульвий, должен принять Тит Квинкций; Гай Гостилий должен принять от пропретора Гая Летория провинцию и войско, стоявшее в то время в Аримине. Марку Марцеллу были назначены те легионы, с которыми он вел войну в звании консула; Марку Валерию с Луцием Цинцием, которым также была продлена власть в Сицилии, были даны войска, сражавшиеся при Каннах, и приказано пополнить их воинами, оставшимися в живых из легионов Гнея Фульвия. Разыскав их, консулы отправили этих воинов в Сицилию, причем на их службу наложено было точно такое же позорное наказание, с каким несли ее воины, сражавшиеся при Каннах, и те, которые были посланы туда сенатом из войска претора Гнея Фульвия, раздражение против которых было вызвано подобным же бегством. Гаю Аврункулею были назначены те же самые легионы, находившиеся в Сардинии, с которыми занимал раньше эту провинцию Публий Манлий Вольсон. Публий Сульпиций получил приказание с тем же самым легионом и тем же флотом занимать Македонию, причем власть была ему продлена на год. Тридцать пентер приказано было отправить из Сицилии в Тарент в распоряжение консула Квинта Фабия; с остальным флотом должен переправиться в Африку для разграбления берегов ее или сам Марк Валерий Левин, или послать туда либо Луция Цинция, либо Марка Валерия Мессалу. Не было сделано никаких перемен относительно Испании, за исключением того, что Сципиону и Силану была продлена власть, но не на год, а до тех пор, пока их не отзовет сенат. Так на тот год были распределены провинции и начальство над войсками.

8. Среди забот о более важных делах комиций происходили выборы верховного куриона на место умершего Марка Эмилия; вспыхнул старинный спор. Патриции заявляли, что кандидатуру Гая Мамилия Ателла, который единственный из плебеев искал эту должность, не дóлжно принимать во внимание, потому что эту жреческую обязанность исполняли до сих пор только патриции. Призванные трибуны решение этого вопроса передали в сенат, а последний предоставил его на благоусмотрение народа. Таким образом Гай Мамилий Ателл был первым верховным курионом из плебеев. И верховный понтифик Публий Лициний принудил Гая Валерия Флакка против его воли посвятить себя в жрецы Юпитера. В коллегию децемвиров для совершения жертвоприношения был избран Гай Леторий наместо умершего Квинта Муция Сцеволы. Я бы охотно умолчал об обстоятельствах насильственного посвящения во фламины, если бы репутация Флакка из дурной не превратилась в хорошую. Он был назначен во фламины верховным понтификом Публием Лицинием вследствие беспорядочной и расточительной его жизни в юности, за что его ненавидели родной брат Луций Флакк и другие родственники. Как только он всецело отдался заботе о жертвоприношениях и священных обрядах, то сразу отказался от своих прежних привычек, так что никто между всеми юношами не считался выше его и никто не пользовался бóльшим почетом со стороны самых первых сенаторов, как родных, так и посторонних. Общее признание за ним этой славы довело его до справедливой самоуверенности, и он потребовал себе места в сенате; это право было нарушаемо много лет, так как прежние фламины были люди недостойные. Когда Гай Флакк вошел в курию и претор Луций Лициний вывел его оттуда, он обратился к народным трибунам; фламин требовал возвращения ему древнего права, принадлежавшего этому жреческому званию: ему-де это право предоставлено вместе с тогой, обшитой пурпуром, вместе с курульным креслом и должностью фламина. Претор утверждал, что право основывается не на примерах, пришедших в забвение вследствие ветхости летописей, но на применении всяких позднейших обычаев: никакой-де жрец Юпитера не пользовался этим правом ни во времена отцов, ни во времена дедов. Трибуны высказались в том смысле, что нарушение этого обычая вследствие бездействия жрецов по справедливости только послужило во вред им самим, а не званию жреца вообще, и так как и сам претор не противодействовал, то они ввели фламина в сенат при большом одобрении сенаторов и народа; при этом общее мнение было таково, что жрец достиг этого не столько по праву, принадлежащему званию жреца, сколько благодаря своему безукоризненному образу жизни.

Прежде чем отправиться в провинцию, консулы произвели набор двух городских легионов для пополнения, насколько это было необходимо, прочих войск. Прежнее городское войско консул Фульвий поручил легату Гаю Фульвию Флакку – он был брат консула – отвести в Этрурию, а легионы, которые находились там, привести в Рим.

Также и консул Фабий отдал распоряжение своему сыну Квинту Максиму отвести в Сицилию остатки войска Фульвия, которые были собраны – их было около 4344 человек, – к проконсулу Марку Валерию и принять от него два легиона и 30 пентер. Удаление этих легионов с острова нисколько не уменьшило военных сил этой провинции ни по существу, ни по виду. Ибо, помимо отлично укомплектованных двух старых легионов, Валерий имел значительное число нумидийских перебежчиков – конных и пеших, – а также произвел набор между сицилийцами, которые служили уже в войске Эпикида или карфагенян и были весьма опытны в военном деле. Присоединив эти чужеземные вспомогательные войска к каждому из двух римских легионов, он сохранил вид двух армий. С одной из них он приказал Луцию Цинцию охранять часть острова, которая прежде составляла государство Гиерона; с другой он сам оберегал остальную часть его, разделенную когда-то между римлянами и карфагенянами; и флот, состоявший из 70 кораблей, был так разделен, чтобы на всем протяжении морские берега были защищены, а сам Валерий с конницей Муттина обходил провинцию, чтобы осмотреть поля, лично удостовериться, какие из них возделаны и какие нет, и, смотря по обстоятельствам, похвалить хозяев или высказать им порицание. Таким образом благодаря такой его заботливости оказалось столько хлеба, что он мог послать и в Рим и увезти в Катину с тем, чтобы отсюда доставить войску, которому предстояло провести лето у Тарента.

9. Впрочем, переправа в Сицилию воинов – то были большей частью латины и союзники – чуть не сделалась причиной большого волнения: так часто важные события обусловливаются маловажными причинами. Дело в том, что между латинами и союзниками в собраниях поднялся ропот, что они за десять лет истощены наборами и налогами; почти ежегодно происходят битвы с большим для них уроном, одни гибнут, а других истребляют болезни; у них погибает больше граждан, взятых римлянами в военную службу, чем захваченных карфагенянами в плен, так как враг безвозмездно отсылает их на родину, между тем как римляне отправляют их за пределы Италии не столько на войну, сколько в изгнание; там уже восьмой год томятся воины, сражавшиеся при Каннах; они умрут прежде чем удалится из Италии враг, могущество которого именно теперь находится в полном расцвете. Если старые воины не возвратятся в отечество, а новые будут вербуемы, то скоро никого не останется; поэтому прежде, чем дойти до последней степени потери людей и бедности, необходимо отказать римскому народу в том, в чем в скором времени откажет само положение дел. Если римляне заметят, что союзники в этом единодушны, то, конечно, они подумают о заключении мира с карфагенянами; в противном случае никогда Италия не освободится от войны, пока жив Ганнибал. Такие толки шли в собраниях.

В то время римский народ имел тридцать колоний. Из них двенадцать (посольства всех находились в Риме) объявили консулам, что им неоткуда дать ни воинов, ни денег. То были: Ардея, Непет, Сутрий, Альба, Карсиолы, Сора, Свесса, Цирцеи, Сетия, Калы, Нарния и Интерамна. Пораженные этим необыкновенным обстоятельством, консулы, желая отклонить их от столь ужасного замысла и держась того мнения, что порицанием и упреками они больше достигнут, чем лаской, объявили, что союзники осмелились сказать им то, чего они, консулы, не могут и подумать высказать в сенате, ибо это не уклонение от исполнения обязанностей военной службы, но открытое отпадение от римского народа. Итак, пусть они поспешно возвратятся в свои колонии и, как будто ничего еще не случилось – то были только разговоры, а не самое проявление дерзости, – пусть посоветуются со своими согражданами; пусть напомнят, что они не кампанцы и не тарентинцы, но римляне; от них они произошли и из Рима были посланы в колонии и завоеванные земли для увеличения потомства; чем дети обязаны своим родителям, тем они обязаны римлянам, если только у них есть хотя бы какое-нибудь сознание долга, если есть память о прежней родине. Итак, пусть они снова посоветуются обо всем этом; ибо то, что они теперь так безрассудно замышляют, является изменой Римскому государству, передачею победы Ганнибалу.

Хотя консулы долгое время попеременно произносили подобные речи, все-таки послы оставались непоколебимыми и заявили, что им не о чем сообщить домой, их сенату не о чем новом советоваться, так как нет ни воинов для набора, ни денег на жалованье. Видя их упорство, консулы донесли об этом деле в сенат. Тут сердцами сенаторов овладел такой страх, что весьма многие считали государство погибшим; они полагали, что то же самое сделают другие колонии, то же союзники: все-де согласились предать Рим Ганнибалу.

10. Консулы ободряли и утешали сенат и говорили, что другие колонии останутся верными и будут по-прежнему исполнять свой долг; даже те, которые уклонились от исполнения своих обязанностей, с уважением будут относиться к государству, если только к этим колониям будут посланы посольства, которые сделают им выговор, а не будут прибегать к просьбам. Получив от сената полномочие поступать и действовать так, как они считают полезным для государства, и выведав предварительно о настроении других колоний, консулы призвали послов и спросили их, имеют ли они наготове воинов, согласно договору. От имени восемнадцати колоний Марк Секстилий Фрегеллан ответил, что согласно договору воины готовы и если окажется надобность в большом числе, то они дадут и большее, ревностно исполнят все другие приказания и желания римского народа: для этого-де у них нет недостатка в средствах, а готовность даже в избытке.

Консулы заявили, что, сообразно с заслугами союзников, похвала от них лично, по их мнению, не достаточна, если не выскажут им благодарности в курии все сенаторы, почему и пригласили их следовать за ними в сенат. Сенат приветствовал их самым почетным, насколько то возможно, постановлением и поручил консулам представить их народу и, в числе многих других прекрасных услуг, оказанных им самим и их предкам, также упомянуть и о их недавней заслуге перед Римским государством; даже теперь, после столь многих столетий, не должны оставаться не упомянутыми их имена и не подобает лишать их заслуженной похвалы. То были представители Сигнии, Норбы, Сатикулы, Фрегелл, Луцерии, Венузии, Брундузия, Адрии, Фирма, Аримина и с побережья другого моря – Понтии, Пестума и Кóзы, а из внутренней страны – Беневента, Эзернии, Сполетия, Плацентии и Кремоны. Благодаря поддержке этих колоний устояло тогда государство римского народа, и им была выражена признательность сенатом и народом. О других двенадцати колониях, которые отказались повиноваться, сенат запретил даже упоминать; кроме того, консулам не было разрешено ни отпустить послов, ни удерживать их, ни обращаться к ним с речью. Это наказание, выразившееся в полном молчании, признано было наиболее согласным с достоинством римского народа.

Стараясь заготовить все прочее, что было необходимо для войны, консулы решили вынуть золото, получившееся из пяти процентов взносов[920], которое сберегалось в неприкосновенном казнохранилище[921] на случай крайней нужды. Было взято до 4000 фунтов золота; да него было дано по 500 фунтов консулам, проконсулам Марку Марцеллу и Публию Сульпицию и претору Луцию Ветурию, которому по жребию досталась провинция Галлия. Кроме того, консулу Фабию было дано особо 100 фунтов, которые он должен был доставить в тарентинскую крепость; остальное золото было употреблено на поставку с подряда за наличные деньги одежды для войска, сражавшегося в Испании к славе своей и своего вождя.

11. Решено было также до отъезда консулов из Рима предотвратить исполнение чудесных знамений. На Альбанской горе молния ударила в статую Юпитера и в дерево, находившееся недалеко от храма, у Остии – в озеро, в Капуе – в стену и храм Фортуны, в Синуэссе – в стену и ворота; во все эти места ударила молния. Некоторые также утверждали, что вода Альбанского озера имела кровавый цвет. Кроме того, в Риме, внутри храма Счастливого случая[922], упало само собою с головы на руку этой богини изображение, находившееся на короне; в Приверне, как было достоверно известно, заговорил бык; коршун, в то время как площадь была полна народу, влетел в лавку; в Синуэссе родился сомнительного – между мужчиной и женщиной – пола ребенок, таких обычно простой народ называет андрогинами[923], так как греческий язык с большею легкостью соединяет слова; далее, шел молочный дождь, и родился ребенок с головой слона. Эти знамения были искуплены принесением в жертву крупных животных, и у всех лож богов было назначено на один день всенародное молебствие и покаянная молитва; было также постановлено, чтобы претор Гай Гостилий обещал и устроил игры в честь Аполлона, как они были обещаны и устроены в течение последних лет.

В эти дни консул Квинт Фульвий председательствовал и в комициях для избрания цензоров. Были избраны в цензоры Марк Корнелий Цетег и Публий Семпроний Тудитан – оба не бывшие еще консулами. С утверждения отцов было сделано предложение плебеям, которые и решили, чтобы эти цензоры отдали в аренду Кампанскую равнину. Выбор сенаторов задержало пререкание между цензорами относительно избрания главы сената. Право выбора принадлежало Семпронию; но Корнелий утверждал, что в данном случае нужно следовать обычаю, переданному предками, чтобы избирался главою сената тот, кто из оставшихся в живых раньше всех был цензором. Таковым был Тит Манлий Торкват. Семпроний же, напротив, настаивал, что кому боги дали жребий выбирать, тому же они дали и право свободного выбора; он-де сделает это по своему собственному усмотрению и выберет Квинта Фабия Максима, который был в то время первым человеком Римского государства, как он может это доказать, основываясь даже на суждении о нем Ганнибала. После долгих пререканий, с согласия товарища, Квинт Фабий Максим был избран Семпронием главою сената. Затем происходил выбор остальных членов сената, причем восемь человек были обойдены, в числе их и Марк Цецилий Метелл, пользовавшийся дурной репутацией за совет покинуть Италию, данный после поражения при Каннах; это же обстоятельство имело силу при замечаниях по отношению к всадникам. Но было весьма немного таких лиц, которых коснулся этот позор; у всех же тех, которые служили всадниками в Сицилии в каннских легионах, а таких было много, – были отняты лошади. Это наказание еще усиливалось продолжительностью времени: предыдущие походы, которые они совершали на лошадях, полученных от государства, не должны считаться: они должны были сделать по десять походов на своих собственных лошадях. Кроме того, цензоры разыскали большое число лиц, которые должны были служить в коннице, а всех тех, кому в начале войны было семнадцать лет и не служили в военной службе, зачислили в разряд эрариев. Затем они отдали с подряда починку всех зданий около форума, которые были истреблены пожаром, а именно: семь лавок, мясной ряд и Царский атрий.

12. Исполнив все, что следовало сделать в Риме, консулы отправились на театр военных действий. Первым отправился в Капую Фульвий; спустя несколько дней за ним последовал Фабий. Он убедительно просил и своего товарища, и Марцелла – последнего письменно – задерживать жестокими нападениями Ганнибала, пока он сам будет осаждать Тарент: если-де он отнимет этот город у врага, оттесненного отовсюду, не имеющего, где ему остановиться и на что надеяться, то у него не будет основания и оставаться дольше в Италии. Кроме того, он послал вестника в Регий к начальнику гарнизона, оставленного там консулом Левином против бруттийцев (там были 8000 человек, переведенных туда, как выше сказано[924], из Агафирны в Сицилии и привыкшие жить грабежом; к ним присоединены были бруттийские перебежчики из тамошней страны, не уступавшие им в отваге и, в случае необходимости, готовые решиться на все). Этот отряд он приказал прежде всего вести для опустошения Бруттия, а затем для осады города Кавлонии. Выполнив это приказание не только усердно, но даже с жадностью, они, ограбив и прогнав земледельцев, с большим рвением приступили к осаде города.

Марцелл, отчасти побужденный письмом консула, отчасти потому, что, по его убеждению, не было ни одного римского полководца, равного Ганнибалу, кроме него, при первой возможности найти достаточно корма на полях, выступил с зимних квартир и повстречался с Ганнибалом у Канузия. Пуниец старался склонить жителей этого города к отпадению, но, услыхав о приближении Марцелла, ушел оттуда. Местность была открытая, без всяких потаенных мест, удобных для засад; поэтому он и начал отступать оттуда в гористые места. Марцелл по пятам преследовал его, располагался лагерем возле лагеря врагов и, наконец укрепившись, выводил легионы, чтобы дать сражение. Вступая в незначительные схватки и пуская в дело всадников небольшими отрядами и пращников из пехоты, Ганнибал не считал нужным отважиться на решительное сражение. Однако он вынужден был вступить в битву, от которой уклонялся.

Ночью он ушел вперед, но Марцелл настиг его на ровном и открытом месте; в то время как тот хотел расположиться лагерем, он мешал работам, постоянно нападая со всех сторон на воздвигавших укрепления воинов. Таким образом армии сошлись и вступили в бой со всеми силами. Но ночь уже наступала, войска разошлись, оставив победу нерешенной; лагери, на незначительном расстоянии друг от друга, были поспешно укреплены до наступления ночи. На следующий день с рассветом Марцелл вывел войска в боевом порядке, и Ганнибал не отказался от сражения; он многоречиво убеждал своих воинов, помня о Тразименском озере и Каннах, сокрушить наглость неприятеля, который теснит их и преследует, не дает спокойно ни идти, ни расположиться лагерем, ни перевести дух и осмотреться; ежедневно они принуждены видеть в одно и то же время и восход солнца, и римское войско на полях; если хоть из одного сражения он уйдет не без потери крови, то после этого будет вести войну тише и не с таким рвением.

Разгоряченные этими словами ободрения и вместе с тем раздраженные наглостью врагов, ежедневно наступавших на них и не дававших покоя, воины с ожесточением вступили в бой. Сражение продолжалось более двух часов; затем со стороны римлян начали отступать правое крыло и отборное войско[925]. Как только заметил это Марцелл, он выдвинул восемнадцатый легион в первую шеренгу. Но в то время как одни в беспорядке отступали, а другие подходили на помощь медленно, все войско пришло в замешательство, затем совершенно было расстроено, страх пересилил стыд, и оно обратилось в бегство. Во время сражения и бегства пало до 2700 человек римских граждан и союзников, в том числе четыре римских центуриона и два военных трибуна – Марк Лициций и Марк Гельвий; римляне потеряли четыре знамени того фланга, который первым обратился в бегство, и два знамени легиона, подошедшего на помощь отступавшим.

13. По возвращении в лагерь Марцелл обратился к воинам с такой резкой и суровой речью, что слова разгневанного полководца были для них прискорбнее, чем несчастное сражение, продолжавшееся целый день. «Хвала и благодарение бессмертным богам, – сказал он, – что, при таком положении дел, победоносный враг, в то время как вы в таком ужасе лезли на вал и в ворота, не напал на самый лагерь: конечно, вы покинули бы его под влиянием того же страха, вследствие которого проиграли битву. Что это за нерешительность, что за страх? Как вы вдруг могли забыть, кто вы и с кем сражаетесь? Ведь это те же самые враги, побеждая и преследуя которых вы провели прошлое лето, которых вы, во время их бегства днем и ночью, настигали днем, которым вы не давали покоя, тревожа их легкими стычками, которым еще вчера вы не дали ни идти, ни расположиться лагерем. Но я оставляю то, чем вы можете хвалиться; я упомяну только о том, что так же должно вас стыдить и в чем вы должны раскаиваться: ведь вчера вы прекратили битву, не уступив в храбрости неприятелю. Что же принесла эта ночь, что принес этот день? Уменьшились ли за это время ваши войска, или увеличились их войска? Право, мне кажется, что я говорю не с моим войском и не с римскими воинами, – только тела и оружие те же; или разве увидел бы враг ваши спины, если бы вы имели тот же самый дух? Разве он унес бы знамя хоть у какой-нибудь когорты или манипула? До сих пор он хвастался избиением римских легионов; в сегодняшний день вы первые доставили ему славу, что он обратил римское войско в бегство».

После этого поднялся крик, чтобы он простил их за то, что произошло в этот день: пусть он испытает, когда только пожелает, мужество своих воинов. «Я испытаю, воины, вашу храбрость, – сказал он, – и завтра же поведу вас в битву с тем, чтобы вы, как победители, а не как побежденные, получили просимое вами прощение». Когортам, потерявшим знамена, он приказал дать для пищи ячменя, а центурионов манипулов, у которых были отняты знамена, он поставил с обнаженными мечами и без пояса; вместе с тем он сделал распоряжение, чтобы на следующий день все – и всадники, и пехотинцы – явились вооруженными.