Стояла невыносимая погода: на Альбанской горе беспрерывно в течение двух суток шел каменный дождь. Многое было повреждено молнией: пострадало два храма на Капитолии, окопы в лагере выше Свессулы во многих местах; два караульных было убито; в Кумах молния не только ударила, но даже разрушила стены и некоторые башни. В Реате, казалось, летал огромный камень; солнце представлялось краснее обыкновенного и принимало кровавый оттенок. По поводу этих знамений состоялось однодневное молебствие; консулы несколько дней посвятили богослужению; в то же время совершено было девятидневное жертвоприношение.

Давно уже Ганнибал надеялся на отпадение жителей Тарента, а у римлян существовало подобного рода подозрение; случайно побочное обстоятельство ускорило дело. Тарентинец Филеас долгое уже время, под предлогом посольства, жил в Риме. Это был человек характера беспокойного, плохо мирившегося с праздным времяпрепровождением, затянувшимся слишком долго и, на его взгляд, старившим его. Поэтому он нашел себе доступ к заложникам из Тарента и Фурий. Их содержали под стражей в зале Свободы[866] и не особенно бдительно, так как ни им самим, ни их государствам не было выгоды обманывать римлян. Филеас, часто беседуя с ними, соблазнил их, подкупил двух смотрителей, в сумерки вывели их из места заключения, и сам сопутствовал им в побеге. На рассвете по городу разнеслась весть о бегстве. Посланные в погоню захватили всех близ Таррацины и притащили назад. Их отвели на Комиций и с одобрения народа сначала высекли розгами, а затем сбросили со скалы.

8. Жестокость этого наказания возбудила две самые знаменитые греческие общины в Италии и не только повлияла на политические отношения, но и в частной жизни возмутила отдельных лиц: у многих были родственные или дружеские связи с людьми, так гнусно умерщвленными. Из таких оскорбленных лиц около тринадцати человек знатных тарентинских юношей составили заговор. Во главе их стояли Никон и Филемен. Прежде чем предпринять что-либо, они сочли нужным переговорить с Ганнибалом; поэтому, под предлогом охоты, ночью они вышли из города и направились к нему. Все заговорщики скрылись недалеко от лагеря в прилегавшем к дороге лесу, а Никон и Филемен пошли вперед к караульным постам. Их схватили и отвели к Ганнибалу, как они того и сами желали. Тарентинцы изложили ему причины своего намерения и свои замыслы. Ганнибал осыпал их похвалами и обещаниями и приказал уверить своих соотечественников в том, что они вышли из города на грабеж и гонят туда карфагенский скот, выпущенный на пастбище; им была обещана безопасность и безнаказанность. Добыча молодых людей обратила на себя внимание. Проявление такой отваги с их стороны во второй и следующие разы уже менее возбуждало удивления.

При вторичном свидании с Ганнибалом взаимным честным словом были скреплены следующие условия: свободные тарентинцы будут пользоваться своими собственными законами, сохранят свое имущество, не будут платить Пунийцу никакой дани и против воли не будут принимать гарнизонов, но находившийся в Таренте гарнизон выдадут карфагенянам[867]. Установив такое соглашение, Филемен участил свои обыкновенные ночные выходы за город и обратно. Он обращал на себя внимание любовью к охоте. С ним были собаки и другие принадлежности охоты. На обратном пути он почти всякий раз дарил префекту или стражам при воротах что-либо из захваченного или из принесенного врагом по предварительному соглашению. То, что поездки свои он предпринимал главным образом ночью, объясняли страхом перед врагами. Дело это стало настолько обыкновенным, что ворота открывали во всякое время ночи по первому его сигналу. Тогда Ганнибал решил, что настало время действовать. Он находился на расстоянии трех дней пути. Чтобы не показалось странным, что стоянка его находится так долго на одном и том же месте, он притворился больным. Его бездеятельная медленность перестала уже внушать подозрение и римлянам, находившимся в тарентинском гарнизоне.

9. Но, решив идти в Тарент, Ганнибал выбрал 10 000 пехотинцев и всадников, которых считал самыми подходящими для этого по их физическому проворству и по легкости оружия, и в четвертую стражу ночи двинул знамена. Вперед он отправил около 80 нумидийских всадников, с приказанием рассеяться вдоль дорог в разных направлениях и зорко следить за всей местностью, чтобы не ускользнул какой-либо шпион из поселян, издалека следивший за движением войска. Зашедших вперед он велел тащить назад, а попадавшихся навстречу убивать, с целью представить собою для окрестных жителей скорее вид хищников, чем настоящего войска. Сам он быстро повел войско и расположился лагерем на расстоянии приблизительно пятнадцати миль от Тарента. Даже там он не объявил, куда держит путь, а только созвал воинов и внушил им, чтобы они все шли по дороге, не позволяли никому сворачивать с нее или выходить из рядов, а также чтобы были внимательны к команде и не делали ничего без приказания вождей; в свое-де время он объяснит, чего он хочет. Почти в тот же час до Тарента долетел слух, что несколько нумидийских всадников опустошают поля на большом пространстве и навели на поселян страх. Эта весть нисколько не подействовала на римского префекта; он отдал только приказ части конницы на следующий день на рассвете выступить, чтобы остановить неприятельские опустошения; в остальном он не принял никаких мер предосторожности; напротив, этот набег нумидийцев принимался за доказательство того, что Ганнибал с войском не снимался с лагеря.

Ганнибал двинулся в ту пору ночи, когда сон бывает самым крепким. Проводником был Филемен с обычным грузом захваченной на охоте дичи; остальные изменники ожидали условленных знаков, а условие состояло в том, что Филемен, неся дичь, введет вооруженных через калитку, которою он обыкновенно входил, Ганнибал же с другой стороны подойдет к Теменитидским воротам. Последние лежали с материковой стороны и были обращены на восток. Значительное пространство внутри стен обнимали могильные курганы. При приближении к воротам Ганнибал зажег сигнальный огонь. Блеснул такой же ответный сигнал Никона. Затем с обеих сторон пламя потухло. Тихо вел Ганнибал войско к воротам. Никон неожиданно напал на спавших стражей, перебил их в их постелях и открыл ворота. Ганнибал с пехотой вошел в город, а коннице приказал остановиться вне, чтобы она могла на просторе являться против врага всюду, куда только потребуют обстоятельства. С другой стороны Филемен также приближается к калитке, через которую он обыкновенно проходил. Его знакомый голос и обычный уже сигнал разбудили стража. На замечание Филемена, что едва возможно держать громадную звериную тушу, страж отворил ворота. Два молодца несли вепря; сам он шел позади с охотником без ноши. Когда страж без всякой предосторожности и в удивлении перед громадным зверем повернулся к несшим, Филемен пронзил его охотничьей рогатиной. Затем вошли около 30 вооруженных, перебили остальных стражей и разломали ближайшие ворота. Тотчас же ворвалось войско со знаменами. Затем оно тихо было проведено на площадь и соединилось с Ганнибалом. Тогда Пуниец разделил на три части 2000 галлов и, дав им по два провожатых из тарентинцев, разослал по городу с приказанием занимать самые многолюдные дороги и, при поднявшейся сумятице, повсюду убивать римлян, щадя горожан. А чтобы представлялась к этому возможность, он научил тарентинцев, чтобы они, как только заметят кого-либо из своих, приказывали им не беспокоиться, не шуметь и не падать духом.

10. Поднялись уже обычные при взятии города суматохи и крик, но достоверно никто не знал, в чем дело. Тарентинцы думали, что поднялись римляне для разграблений города; римлянам казалось, что тарентинцы вероломно затеяли какой-то бунт. Разбуженный при первой тревоге, префект бежал в гавань. Он сел в лодку и переехал оттуда в крепость. Раздавшиеся со стороны театра трубные звуки вводили в заблуждение: труба была римская – ее нарочно заранее приготовили изменники, – дул же в нее неумело грек; поэтому было непонятно, кто и кому подает сигнал. Лишь только начало светать, римляне узнали пунийское и галльское оружие, и таким образом у них исчезло всякое сомнение; также и греки, видя валявшихся повсюду убитых римлян, поняли, что Ганнибал взял город. Когда рассвело, уцелевшие от резни римляне сбежались в крепость. Шум мало-помалу стал стихать. Тогда Ганнибал приказал созвать тарентинцев безоружными. Сошлись все, кроме только тех, которые последовали за удалившимися в крепость римлянами, имея намерение подвергнуться вместе какой бы ни пришлось участи. Тут он обратился к ним с благосклонной речью, напомнил, как он поступил с их согражданами, взятыми в плен при Тразименском озере и при Каннах, и вместе с тем нападал на высокомерное владычество римлян. Затем приказал отправиться всем обратно по своим домам и написать на дверях свои имена, говоря, что те дома, на которых не будет надписи, он тотчас же прикажет разграбить по данному сигналу; если же кто напишет свое имя на доме, где квартирует римский гражданин (римляне занимали свободные дома), то того он будет считать за врага. Затем он распустил собрание. Сделанные на дверях пометки дали возможность различать дома друзей и врагов. Воины по данному сигналу разбежались грабить квартиры римлян. Получена была значительная добыча.

11. На следующий день Ганнибал ведет войско для осады крепости. Он видел, что крепость эта и со стороны моря, которое омывает большую часть ее, образуя при этом подобие полуострова, защищена весьма высокими скалами, и со стороны самого города – стеной и громадным рвом и что ее нельзя было взять ни штурмом, ни осадными машинами; поэтому он решил отделить город от крепости валом, чтобы забота о защите тарентинцев не заставила его самого отложить более важные дела, или чтобы римляне, когда им вздумается, не сделали из крепости нападения на граждан, если они будут оставлены без сильного гарнизона. Он питал также надежду и на то, что римляне будут мешать работе, и таким образом можно будет вступить с ними в рукопашный бой: если они с излишней самонадеянностью забегут вперед, то жестокое избиение ослабит силы гарнизона, так что затем тарентинцы сами по себе будут в состоянии легко защищать от них город. Когда приступили к работам, римляне внезапно открыли ворота и сделали нападение на возводивших укрепления. Караул, под прикрытием которого производились работы, дозволил прогнать себя, чтобы удача увеличила смелость врага и чтобы он преследовал бежавших в большем числе и на более далекое расстояние. Тогда, по данному сигналу, появились отовсюду пунийцы, которых держали для этого наготове. Римляне не выдержали натиска, но бегству врассыпную мешали теснота местности и препятствия, представляемые, с одной стороны, начатыми уже работами, с другой – приготовленными для них материалами. Весьма многие стремительно бросались в ров, и во время бегства было перебито более, чем в бою. Затем беспрепятственно стали производить работы. Провели огромный ров, на внутреннем краю которого возвели вал. Позади вала на небольшом расстоянии Ганнибал собирался еще воздвигнуть в том же направлении стену, чтобы жители даже без гарнизона могли защищаться от римлян; тем не менее он оставил небольшой гарнизон, чтобы он вместе с тем помогал и в постройке стены; сам же с остальным войском отправился к реке Галез (она отстоит на пять миль от города) и там расположился лагерем. Из этого стана он явился назад для осмотра работ, и так как они подвигались вперед значительно скорее, чем он ожидал, то у него возникла даже надежда взять крепость штурмом. И действительно, она не была защищена, как другие крепости, высоким местоположением, но находилась на ровной местности и была отделена от города только стеной и рвом. Когда уже началась осада всякого рода машинами и сооружениями, присланный из Метапонта гарнизон придал римлянам смелости напасть неожиданно ночью на неприятельские укрепления; одни из них они раскидали, другие сожгли. Так окончилась осада Ганнибалом крепости с той стороны. Оставалась надежда на обложение; но и оно не могло быть достаточно успешным, так как занимавшие крепость, расположенную на полуострове поблизости к выходу из гавани, имели свободный доступ к морю, а сообщение города с морем, напротив, было прервано, и потому осаждающие скорее могли ощутить недостаток, чем осажденные. Ганнибал созвал тарентинских представителей и изложил перед ними все настоящие затруднения: он не видит-де способа штурмовать такую укрепленную крепость и, пока враг владеет морем, не имеет никакой надежды на обложение; но враги тотчас уйдут из крепости или сдадутся, если у граждан будет флот, не допускающий подвоза провианта. Тарентинцы были согласны с этим; но они думали, что предложивший план должен помочь и осуществить его; ведь если призвать из Сицилии пунийские корабли, то они могут сделать это; но каким образом их флот, запертый в узком проливе, может выбраться в открытое море, когда выход из гавани в руках врага? «Выберется, – сказал Ганнибал, – многие преграды, представляемые природой, преодолевает сила человеческого разума. Город ваш расположен на равнине. Во все стороны тянутся ровные и довольно широкие дороги. По дороге, проложенной от гавани к морю, через центр города я на телегах перевезу корабли без особенного труда, и море, которым теперь владеют враги, будет нашим. Оттуда с моря, а отсюда с суши мы окружим крепость; мало того: в короткое время она будет взята, или покинутая врагами, или даже вместе с ними самими». Эта речь не только внушила надежду на осуществление плана, но и породила удивление перед вождем. Тотчас же отовсюду стащили телеги и связали их между собой; придвинули машины, чтобы вытащить корабли на берег; вымостили путь, чтобы повозки были легче на ходу и не так трудно было передвижение. Затем собрали рабочий скот и людей и энергично принялись за дело. Через несколько дней флот был оснащен, приготовлен, объехал крепость и перед самым входом в гавань бросил якорь. В таком положении были дела, когда Ганнибал оставил Тарент и возвратился на зимние квартиры. Впрочем, историки не согласны между собой по вопросу о том, в предыдущем или в этом году произошло отпадение Тарента. Большинство ближайших по времени жизни к описываемому событию относят его к этому году.

12. Латинские праздники задержали в Риме консулов и преторов вплоть до пятого дня перед майскими календами[868]. В этот день они совершили жертвоприношения на Альбанской горе и отправились каждый в свою провинцию. Затем возник новый религиозный вопрос по поводу прорицаний Марция. Этот Марций был известный прорицатель. Когда в предшествовавшем году, на основании сенатского постановления, производили тщательные розыски такого рода книг, то в руки заведовавшего этим делом городского претора Марка Эмилия попали пророчества Марция, а он немедленно передал их новому претору Сулле. Значение одного из этих пророчеств, распространившегося в народе уже после того, как оно точно оправдалось на деле, внушало также доверие к другому, исполнение которого еще не наступило. Первое пророчество предсказывало каннское поражение приблизительно в следующих словах: «Избегай, потомок троянцев, реки Канна, чтобы иноземцы не вынудили тебя вступить в рукопашный бой на Диомедовой равнине; но ты не поверишь мне, пока не увлажнишь ту равнину своею кровью и пока река не унесет с плодоносной земли в великое море многих тысяч трупов твоих сограждан. Твое мясо будет служить пищей рыбам, птицам и диким зверям, которые населяют земли. Так мне сказал Юпитер». Отправлявшие в тех местах военную службу узнавали в этом пророчестве и равнину аргивянина Диомеда[869], и реку Канна, равно как и самое поражение. Затем прочли другое пророчество. Содержание его было не потому только более темно, что будущее не так понятно, как прошедшее, но и вследствие большей запутанности изложения. «Если вы, римляне, – гласило оно, – желаете изгнать врага – эту беду, пришедшую издалека, то, по моему мнению, необходимо дать обет устроить игры в честь Аполлона, которые должны будут повторяться ежегодно при праздничном настроении; одну часть расходов на это даст народ из государственной казны, а другую за себя и за своих внесут частные лица. Распоряжаться этими играми будет тот претор, который будет иметь право высшего суда над народом и плебеями. Децемвиры пусть совершают богослужение, сопровождаемое жертвами по греческому обряду. Если вы сделаете это надлежащим образом, то всегда будете иметь радости, и дела ваши поправятся, потому что ваших недругов уничтожит то божество, которое милостиво дает плодородие вашим полям». Один день потребовался на разъяснение этого пророчества. На следующий день состоялось сенатское постановление, чтобы децемвиры справились в Книгах относительно игр в честь Аполлона и относительно богослужеиия. Децемвиры навели справку и сделали доклад сенату. Отцы высказались за то, чтобы обещать игры Аполлону и устроить их, а по совершении их отпустить претору двенадцать тысяч ассов на богослужение и на принесение двух больших жертв. В силу другого сенатского постановления децемвиры должны были совершать богослужение по греческому обычаю – умилостивительными жертвами должны были служить для Аполлона вызолоченный бык[870] и две белые вызолоченные козы, а для Латоны вызолоченная корова. Намереваясь устроить игры в Большом цирке, претор издал эдикт, по которому народ в течение этих игр должен был делать посильный денежный взнос в честь Аполлона. Таково происхождение Аполлоновых игр, установленных и отпразднованных по обету, данному для получения победы, а не ради народного здравия, как полагает большинство. Народ смотрел на игры в венках; матроны возносили мольбы; везде обедали на виду всех, при открытых дверях. Тот день был торжественно отпразднован разного рода религиозными церемониями.

13. В то время как Ганнибал находился в окрестностях Тарента, а оба консула в Самнии, но, по-видимому, собирались осаждать Капую, кампанцы уже претерпевали голод – обыкновенное бедствие при продолжительной осаде, – потому что римские войска помешали им произвести посев. Поэтому они отправили к Ганнибалу послов с просьбой сделать распоряжение по свозу из соседних мест в Капую хлеба, прежде чем консулы выведут легионы в их поля и неприятельские гарнизоны захватят все дороги. Ганнибал приказал Ганнону перейти с войском из Бруттийской области в Кампанию и озаботиться доставлением кампанцам достаточного количества хлеба. Ганнон отправился со своим войском из Бруттийской области, но избегал неприятельского лагеря и бывших в Самнии консулов. Уже поблизости к Беневенту, на расстоянии трех тысяч шагов от самого города, он расположился лагерем на возвышенном месте; затем приказал доставить в лагерь хлеб из окрестных мест, принадлежавших союзным народам, куда он был свезен летом; для сопровождения этого продовольствия был назначен конвой. Потом Ганнон отправил известие в Капую о том, в какой день жители ее должны явиться в лагерь за получением хлеба, стянув отовсюду из деревень всевозможного рода повозки и вьючный скот. Кампанцы и на этот раз остались верны своей небрежности и беспечности: они прислали немногим более четырехсот повозок и, кроме того, небольшое число вьючного скота. Ганнон побранил их за то, что даже голод, возбуждающий бессловесных животных, не мог усилить их заботливости, и назначил им заранее другой срок получить хлеб, лучше подготовившись к этому. Когда весть обо всем этом дошла до жителей Беневента, то они тотчас же отправили десять послов к консулам (лагерь римский находился в окрестностях Бовиана). Услыхав о том, что делается под Капуей, консулы согласились между собой, чтобы один из них вел войско в Кампанию. Поэтому Фульвий, на долю которого досталась эта провинция, отправился туда и ночью вступил в стены Беневента. Находясь поблизости, он узнал, что Ганнон с частью войска отправился на фуражировку, что квестор раздал хлеб кампанцам; прибыло две тысячи телег и с ними беспорядочная и безоружная толпа людей; все делается тревожно и торопливо, и обыкновенное распределение в лагере, и военный порядок уничтожены вследствие появления между карфагенянами чужеземных поселян. Достаточно удостоверившись в этом, консул отдал воинам приказ приготовить в ближайшую ночь только знамена и оружие, говоря, что надо осаждать пунийский лагерь. Оставив всю поклажу и обоз в Беневенте, они отправились в четвертую стражу, пришли к лагерю немногим раньше рассвета и нагнали на врагов такой страх, что, без сомнения, можно было бы взять лагерь при первом приступе, если бы он был расположен на ровном месте. Его защитили высота местности и укрепления, к которым ни с какой стороны иначе нельзя было подойти, как по крутому и недоступному подъему. На рассвете загорелось сильное сражение. Пунийцы не только защищали вал, но, благодаря более удобной позиции, сталкивали влезавших по крутизнам врагов.

14. Однако все превозмогает неослабная доблесть: одновременно в нескольких пунктах добрались до вала и рвов, но при этом потеряли много ранеными и убитыми. Поэтому консул созвал легатов и военных трибунов и заявил, что необходимо воздержаться от безрассудного предприятия; более-де безопасным представляется ему отвести на нынешний день войско в Беневент, затем на следующий день приблизить лагерь к неприятельскому лагерю, чтобы кампанцы не могли выйти из него. Чтобы легче достигнуть этой цели, он призовет также своего товарища с его войском, и они всецело сосредоточат здесь войну. Уже трубили сигнал к отступлению, но этот план полководца был расстроен криком воинов, с презрением относившихся к такому распоряжению. Случайно ближайшей к воротам оказалась когорта пелигнов. Префект ее, Вибий Аккай, схватил знамя и бросил его за неприятельский вал, затем, изрекая проклятия на себя и когорту, в случае захвата врагами их знамени, сам первый через ров и вал ворвался в лагерь. Уже пелигны сражались по ту сторону вала, когда на другой стороне военный трибун третьего легиона Валерий Флакк стал упрекать в трусости римлян, так как они честь взятия лагеря уступают союзникам. Тогда самый первый центурион Тит Педаний отнял у знаменосца знамя и сказал: «Это знамя и этот центурион будут по ту сторону неприятельского вала; пусть следуют за ними те, кто не желает допустить захвата знамени неприятелями». Когда он первым переходил ров, за ним последовали воины одного с ним манипула, а затем и весь легион. Уже и консул, при виде переходивших через вал воинов, изменил свой план и, перестав отзывать и задерживать воинов, горячо поощрял их, указывая на критическое и опасное положение храбрейшей союзнической когорты и самого доблестного легиона римских граждан. Поэтому все, действуя каждый за себя, на удобных и неудобных позициях, под градом стрел, несмотря на то что враги грудью стояли против них с оружием в руках, перешли через вал и ворвались в лагерь. Многие раненые, даже такие, которых вместе с потерей крови оставляли физические силы, старались пасть по ту сторону вражеского вала. Итак, моментально взят был лагерь, как будто он был расположен на ровном месте и не был укреплен. Затем, когда внутри вала все перемешались, была уже резня, а не сражение. Врагов было более 10 000, а взято в плен более 7000 вместе с кампанскими фуражирами и всем запасом телег и вьючного скота. Было также много другой добычи, которую Ганнон, производивший на пути повсюду опустошения, свозил с полей римских союзников. Затем, после уничтожения неприятельского лагеря, возвратились в Беневент. Там оба консула (Аппий Клавдий также прибыл туда, спустя немного дней) продали и разделили добычу; они одарили тех, благодаря которым взят был неприятельский лагерь, предпочтительно же перед другими пелигна Аккая и первого центуриона третьего легиона – Тита Педания. Ганнон из-под Коминия Окрита[871], куда пришла весть о потере лагеря, возвратился в Бруттийскую область; это возвращение скорее было похоже на бегство, чем на обыкновенный поход.

15. Когда до кампанцев дошел слух об их собственном поражении, равно как и о поражении союзников, они отправили послов к Ганнибалу с вестью, что оба консула находятся у Беневента, на расстоянии дневного пути от Капуи; война почти у ворот и стен их города. Если он поспешно не придет на помощь, Капуя перейдет во власть врагов скорее, чем Арпы. Даже весь Тарент, не только одна крепость его, не должен иметь такой цены в его глазах, чтобы из-за него оставлять без защиты Капую, которую он обыкновенно ставил наравне с Карфагеном, и таким образом передать ее римскому народу. Ганнибал обещал озаботиться кампанским делом и на этот раз отправил вместе с послами 2000 всадников, чтобы жители при помощи этого вспомогательного отряда могли защищать поля от опустошений.

Между тем римлян, наряду с другими делами, заботила тарентинская крепость вместе с осажденным в нем гарнизоном. Претор Публий Корнелий, с утверждения отцов, направил в Этрурию для закупки хлеба легата Гая Сервилия. Последний с несколькими нагруженными кораблями прошел среди неприятельских караулов в тарентинскую гавань. Раньше враги часто в разговорах приглашали на свою сторону горожан, которым было мало надежды на спасение; теперь, с его приходом, граждане сами стали приглашать и подстрекать к тому же врагов. Гарнизон был в достаточной степени силен, так как для защиты тарентинской крепости перевезли воинов от Метапонта. Поэтому жители Метапонта, освободившись от сдерживавшего их страха, немедленно отпали к Ганнибалу.

То же самое сделали жители побережья и Фурий. Побудило их к тому не столько отпадение жителей Тарента и Метапонта, с которыми они, происходя также из общей родины Ахайи, были соединены родственными узами, сколько раздражение против римлян за недавнее избиение их заложников. Друзья и родственники последних письменно известили бывших поблизости в Бруттийской области Ганнона и Магона, что они передадут в их власть город, если те придвинут к стенам его войско. Начальствовал в Фуриях Марк Атиний. Он имел небольшой гарнизон. Жители полагали, что его легко подзадорить опрометчиво вступить в бой в расчете не столько на своих воинов, которых у него было весьма мало, сколько на фурийскую молодежь. Ее он нарочно разделил на центурии и снабдил оружием для подобных случайностей. Когда пунийские вожди разделили между собой свои войска и вступили в Фурийскую область, то Ганнон с пехотой продолжал наступательное движение к городу, а Магон с конницей остановился под прикрытием холмов, которые были расположены удобно для скрытия засады. Атиний узнал через лазутчиков только о движении пехоты и потому, не зная об измене внутри города и о засаде врагов, повел войско в бой. Сражение пехотинцев шло весьма вяло, так как римлян в первых рядах сражалось немного, а фурийцы не столько помогали, сколько ожидали результата битвы. Войско карфагенян нарочно отступило, с целью завлечь неосторожного врага к задней части того холма, на котором засела их конница. Когда дошли до места засады, всадники с криком бросились на фурийцев. Последние, представляя из себя почти беспорядочную толпу и неискренно относясь к той стороне, за которую сражались, тотчас же обратились в бегство. Хотя римлян с одной стороны теснила пехота, с другой – конница, тем не менее они на некоторое время затянули сражение; наконец и они обратили тыл и бежали по направлению к городу. Там собравшиеся в кучу изменники приняли в открытые ворота своих земляков; затем, увидав, что разбитые римляне несутся к городу, они кричат, что наступают пунийцы, и что враги вместе с ними ворвутся в город, если поспешно не запереть ворот. Таким образом, не впустив римлян, они отдали их врагам на избиение; впрочем Атиний с немногими был впущен. Затем волнение в городе некоторое время продолжалось, так как одни думали, что следует оставаться верными, другие же – что надо преклониться пред судьбой и передать город победителям. Впрочем, как в большинстве случаев бывает, одержали верх слепое счастье и злые намерения: Атиний был отведен с его воинами к морю на корабли, скорее из желания позаботиться о нем самом за его кроткое и справедливое управление, чем из уважения к римлянам; затем принимают в город карфагенян.

Консулы ведут легионы от Беневента в Кампанскую область не только для уничтожения зеленевших уже всходов, но и для осады Капуи. Они думали разрушением такого богатого города прославить свое консульство, а вместе с тем снять тяготевший над временем их команды сильный позор, так как отпадение такого близкого города третий год остается безнаказанным. А чтобы не оставить Беневент без гарнизона и иметь возможность при неожиданностях войны выдержать натиск конницы, если Ганнибал явится в Капую для подания помощи союзникам (в чем консулы не сомневались), они приказывают Тиберию Гракху прийти в Беневент из Лукании с конницей и легковооруженными, а во главе легионов, оставшихся в лагере для поддержания римского дела в Лукании, поставить кого-либо другого.

16. Когда Гракх перед выступлением из Лукании приносил жертвы, случилось чудо, предвещавшее бедствие: по окончании жертвоприношения к внутренностям подползли незаметно две змеи, съели часть печени и затем внезапно на виду всех скрылись из глаз. Жертвоприношение это, как рассказывают, по совету гаруспиков, возобновлялось, и внутренности охранялись с большим вниманием, но змеи выползали во второй и в третий раз и, отведав их, уходили безнаказанно. Гаруспики предупреждали, что это знамение относится к главнокомандующему и что ему надо остерегаться скрытных людей и тайных планов; тем не менее никакая предусмотрительность не могла отвратить предопределения судьбы.

Во главе партии луканцев, бывшей заодно с римлянами (часть их отпала к Ганнибалу), стоял луканец Флав. Сторонники этой партии способствовали назначению Флава в преторы[872], и он уже год состоял в этой должности. Этот Флав, внезапно изменив свой образ мыслей и ища случая приобрести расположение Пунийца, не довольствовался тем, что переходил сам и перетягивал к отпадению луканцев, но хотел скрепить союзный договор с врагами головой и кровью римского главнокомандующего[873], бывшего притом его приятелем. Флав явился тайно для переговоров к начальствовавшему в то время в стране бруттийцев Магону, заручился честным словом его, что луканцы, в случае выдачи ими римского главнокомандующего, вступят в дружественный союз с карфагенянами с сохранением свободы и своих законов, а затем привел Пунийца в одну местность и обещал привести туда Гракха с небольшой свитой; пусть только Магон скроет вооруженные конницу и пехоту в том потаенном месте, где могло засесть значительное число воинов. Карфагенянин осмотрел и исследовал со всех сторон в достаточной степени местность; затем условились относительно дня выполнения своего плана, Флав явился к римскому главнокомандующему и сказал, что он затеял важное дело, для осуществления которого необходимо содействие самого Гракха. Он-де убедил преторов всех народов, отпавших во время всеобщего политического движения в Италии к Пунийцу, вновь вступить в дружественные отношения с римлянами, так как дело римлян, чуть было не погибшее вследствие каннского поражения, со дня на день поправляется и крепнет, а силы Ганнибала слабеют и почти сошли на нет. Римляне милостиво отнесутся к ошибкам прежнего времени: ни один народ никогда не был более их податлив на просьбы и более склонен миловать; сколько раз они прощали также бунты предков. В таком-де смысле говорил с преторами он; но они предпочитают услыхать то же самое от самого Гракха, коснуться его правой руки и унести с собой этот залог верности. Он-де назначил сообщникам удаленную от взоров местность недалеко от римского лагеря, где можно в немногих словах покончить вопрос о том, чтобы все, носящие имя луканцев, были верными союзниками римлян. Гракх думал, что и в рассказе Флава и в деле нет лжи. Увлеченный правдоподобием, он отправился с ликторами и отрядом всадников из лагеря, и приятель завел его в засаду. Вдруг появились враги. Чтобы измена не подлежала сомнению, Флав присоединился к ним. В Гракха и всадников отовсюду мечут стрелы. Он соскакивает с коня, приказывает то же самое сделать остальным и ободряет их прославить своею доблестью единственный оставленный им судьбою удел. Что, кроме смерти, остается людям, которые в незначительном числе окружены массой врагов в долине, огражденной покрытыми лесом горами? Важно то, будут ли они безнаказанно перерезаны, подставляя тела свои наподобие скотов, или всецело от пассивного и выжидательного положения обратятся с озлоблением к нападению, будут действовать смело и падут в потоках вражеской крови, среди куч испускающих дух неприятелей и груд оружия. Пусть все целятся в луканского изменника и перебежчика. Отправивший эту жертву в царство теней перед собой стяжает тем отменную славу и найдет особенное утешение при своей смерти. С этими словами он обмотал около кисти левой руки свой военный плащ (римляне не взяли с собой даже щитов) и ринулся на врагов. Завязалась более сильная схватка, чем можно было ожидать по количеству людей: беззащитные тела римлян враги пронизывают дротиками, бросая их повсюду с высот в ложбину. Когда Гракх оказался уже без охраны, пунийцы старались захватить его живым; но он, усмотрев среди врагов своего бывшего гостеприимца-луканца, с таким остервенением напал на их густо сплоченную массу, что нельзя было пощадить его, не потеряв многих. Бездыханное тело его Магон тотчас же отослал к Ганнибалу с приказанием положить его вместе с захваченными пучками прутьев перед трибуналом главнокомандующего. Если это предание верно, то Гракх, следовательно, погиб в Лукании, при так называемых Древних полянах.

17. Некоторые настаивают на том, что Гракх погиб на беневентском поле близ реки Калор; он будто бы с ликторами и тремя рабами отошел для купания вперед от лагеря и так как случайным образом среди росшего на берегу ивняка скрывались враги, то голый и безоружный и был убит ими, защищаясь камнями, которые несет течение реки. Иные пишут, что он, по совету гаруспиков, отошел на пятьсот шагов вперед от лагеря, чтобы на неоскверненном месте предотвратить искупительными жертвами упомянутые выше знамения, и был окружен двумя отрядами случайно засевших там нумидийцев. До такой степени неточны сведения о месте и смерти такого славного и замечательного мужа. Также разноречиво предание о погребении Гракха. Одни передают, что его погребли свои в римском лагере, другие (и это предание более распространено) – что Ганнибал. При входе в пунийский лагерь выстроили костер и вооруженное войско прошло вокруг него церемониальным маршем; испанцы сопровождали марш плясками и обычными у каждого народа потрясанием оружия и телодвижениями, между тем как сам Ганнибал справил похороны со всевозможными почестями, выражая их и действием, и словами. Это передают те, которые утверждают, что дело произошло в Лукании; если же верить рассказу тех, которые упоминают об убиении Гракха при реке Калор, то враги овладели только головой его. По доставлении ее к Ганнибалу последний тотчас же отправил Карфалона отнести ее в римский лагерь к квестору Гаю Корнелию. Квестор устроил в лагере похороны при общем участии войска и граждан Беневента.

18. Вступив в Кампанскую область, консулы повсюду производили опустошения, но вылазка горожан и Магона с конницей нагнала на них страх: в тревоге они призвали к знаменам разбредшихся повсюду воинов и едва только успели построить войско, как были разбиты и потеряли более 1500 человек. Оттого у народа, гордого по своим врожденным качествам, неустрашимость возросла до громадных размеров, и они начали задирать римлян частыми стычками. Но одно необдуманно и неосмотрительно данное сражение заставило консулов с большим вниманием относиться к мерам предосторожности. Впрочем, одно незначительное само по себе обстоятельство возвратило им бодрость духа и уменьшило смелость врагов. А в войне всякое, самое маловажное, обстоятельство иногда может иметь решающее значение. У римлянина Тита Квинкция Криспина был знакомый кампанец Бадий, связанный с ним самыми близкими приятельскими отношениями.

Связь эта окрепла, так как, перед отпадением Кампании, в Риме у Криспина за больным Бадием ухаживали с искренним радушием. Этот-то Бадий вышел тогда вперед стоявших перед воротами караулов и приказал позвать Криспина. Извещенный об этом, Криспин подумал, что тот, в силу сохранившегося даже при разрыве политических связей воспоминания о правах частной дружбы, добивается дружелюбно приятельской беседы, и поэтому подвинулся немного вперед от остальных. Когда они были в виду друг друга, Бадий сказал: «Я вызываю тебя, Криспин, на бой; сядем на коней и, устранив других, решим, кто из нас лучше на войне». На это Криспин отвечал, что и у него, и у Бадия достаточно врагов, на которых они могут показать доблесть. Если даже в открытом бою он, Криспин, встретится с ним, Бадием, то уклонится от боя, чтобы не осквернить руки убийством приятеля; и, обернувшись, пошел обратно. И вот тогда-то кампанец с большой самонадеянностью стал упрекать неповинного римлянина в слабости и трусости и осыпать ругательствами, которых заслуживал сам, называя его гостеприимным неприятелем, показывающим вид, что он щадит того, с кем по собственному сознанию не может равняться. Если-де он думает, что прекращение политических отношений не уничтожило вместе с тем и частных обязательств, то он, кампанец Бадий, открыто, в присутствии двух войск отказывается от гостеприимных отношений с римлянином Титом Квинктием Криспином. У него, Бадия, его политического врага, нет никакого единения и общения с врагом, явившимся осаждать его отечество и общественных и частных пенатов. Если он настоящий муж, то пусть выходит на бой. Долго медлил Криспин, но товарищи по отряду побудили его не позволять безнаказанно издеваться над собой кампанцу. Итак, Криспин не заставил себя долго ждать: он только спросил разрешения у главнокомандующих, позволят ли ему сразиться вне строя с вызывавшим его врагом, и, с их дозволения взяв оружие, вскочил на коня и вызвал Бадия на бой, называя его по имени. Кампанец не замедлил явиться. Они съехались, направляя друг против друга коней. Криспин пронзил копьем Бадия в левое плечо выше щита. Когда тот, раненый, упал, Криспин соскочил с лошади, чтобы спешившись добить лежачего. Но Бадий, прежде чем враг успел придавить его, бросил щит и коня и убежал к своим. Криспин, украшенный доспехами, с гордостью указывал на коня, взятое оружие и окровавленное копье свое; воины, осыпая его похвалами и поздравлениями, отвели к консулам; там он получил блестящую похвалу и был щедро одарен.

19. Из Беневентской области Ганнибал двинулся к Капуе. Спустя три дня после прихода он вывел войско в бой. Так как у кампанцев за несколько дней перед тем, в его отсутствие, было удачное сражение, то он ничуть не сомневался, что римляне еще менее могут устоять против него и его войска, выказывавшего себя так часто победоносным. Но в начале сражения римские воины страдали главным образом от натиска конницы, так как их засыпали дротиками. Это продолжалось до тех пор, пока не дали сигнала коннице броситься на врага. Таким образом, происходил конный бой, как вдруг вдали показалось войско Семпрония, под командой квестора Гая Корнелия. Оно внушило обеим сторонам одинаковые опасения, не приближается ли новый враг. Как будто по взаимному соглашению, с обеих сторон дали сигнал к отступлению. Войска были отведены обратно в лагерь и разошлись, почти не решив битвы. Однако со стороны римлян, при первом натиске конницы, пало большее число. Затем, чтобы заставить Ганнибала удалиться от Капуи, консулы на следующую ночь разошлись в разные стороны: Фульвий ушел в Куманскую область, а Клавдий – в Луканию. Когда на следующий день известили Ганнибала, что римский лагерь пуст, и консулы ушли в разные стороны по двум направлениям, он сперва не знал, кого из них преследовать; затем решил догонять Аппия. Тот, поводив врага там, где хотел, другим путем возвратился к Капуе.

В той местности Ганнибалу представился другой случай к удачным действиям. Среди центурионов первого манипула был центурион Марк Центений, по прозванию Пенула, выдававшийся своим ростом и отвагой. Этот Пенула по окончании срока военной службы, при посредстве претора Публия Корнелия Суллы, был введен в сенат и просил сенаторав дать ему 5000 воинов, обещая, как человек, знакомый с врагом по опыту и знающий местность, скоро совершить нечто важное и воспользоваться против изобретателя теми средствами, при помощи которых до сих пор обманывали римских вождей и их войска. Нелепо было обещать, но не менее нелепо было и верить этому, как будто одинаковые знания требуются от искусного воина и главнокомандующего. Вместо 5000 ему дали 8000; одну половину составляли римские граждане, другую – союзники. И сам он на пути собрал из деревень значительное число добровольцев и почти с удвоенным войском прибыл в Луканию, где остановился Ганнибал, без пользы последовавший за Клавдием. Результат не подлежал сомнению, так как дело шло между вождем Ганнибалом – и простым центурионом; между войсками, состарившимися в победах, – и войсками, совершенно новыми, составленными по большей части на скорую руку и полувооруженными. Лишь только войска увидели друг друга, ни та ни другая сторона не уклонилась от битвы, и обе немедленно построились в боевой порядок. Несмотря на полное неравенство сил, сражались более двух часов, так как римское войско оставалось в рядах до тех пор, пока держался вождь. Когда же он подставил себя под удары неприятельских стрел и таким образом пал – не только для поддержания своей прежней хорошей репутации, но и из опасения предстоящего позора, если бы он пережил поражение, навлеченное его безрассудством, – тотчас же римское войско было разбито. Но все дороги были заняты конницей, и потому даже бежать не представлялось возможности; поэтому из такой массы едва спаслась одна тысяча, а остальные погибли в разных местах разного рода смертью.

20. Консулы вторично с величайшей энергией начали осаду Капуи. Они свозили и заготовляли все потребное для этого. Хлеб свозили в Казилин. При устье Волтурна, на месте, где теперь находится город, укрепили редут.

В него и в Путеолы (Фабий прежде еще укрепил этот город) поместили гарнизон, чтобы иметь в своей власти ближайшее море и реку; а чтобы у римского войска был запас на зиму, в эти две приморские крепости свезли от Остии хлеб, только что присланный из Сардинии, а также скупленный в Этрурии претором Марком Юнием. Но, сверх потери, понесенной в Лукании, также покинуло знамена войско, состоявшее из добровольцев, отправлявших военную службу при жизни Гракха с полнейшей добросовестностью, как будто смерть полководца освободила их от присяги. Ганнибал не желал оставить без внимания Капую и покинуть союзников в таком критическом положении, но, получив желанный успех, вследствие необдуманного образа действий одного римского полководца, он старался найти удобный случай к уничтожению другого вместе с его войском. Послы из Апулии приносили известия, что претор Гней Фульвий сначала, пока осаждал некоторые отпавшие к Ганнибалу города Апулии, действовал с большей осмотрительностью; затем, вследствие чрезмерного успеха, сам, а с ним и воины дошли до такого произвола и до такой беспечной разнузданности, что вовсе не соблюдали военной дисциплины. Из многих прежних опытов, особенно же из бывшего за несколько дней перед тем, Ганнибал убедился, каким бывает войско под командой неумелого вождя, а потому двинулся лагерем в Апулию.

21. Претор Фульвий с римскими легионами был около Гердонии. Когда туда донеслась весть о приближении врага, то войско чуть было без преторского приказа не схватило знамена и не вышло на бой. Сдержала его более всего несомненная уверенность в том, что оно может сделать это, когда захочет, по своему личному усмотрению. Ганнибал не сомневался в том, что представляется удобный случай к удачному сражению, так как знал, что в лагере врагов поднялся шум, и большинство, призывая к оружию, самонадеянно настаивало на том, чтобы вождь дал сигнал к битве. Поэтому в следующую ночь он разместил 3000 легковооруженных воинов в окрестных поместьях, терновых кустарниках и лесах; они должны были по данному сигналу одновременно появиться из своих убежищ. Магону он отдал приказ занять почти с 2000 всадников все дороги в том направлении, в котором, по его расчетам, произойдет бегство. Сделав все эти приготовления ночью, на рассвете он вывел войско в бой. Фульвий в свою очередь не медлил, будучи увлечен не столько какими-либо личными надеждами, сколько случайным воодушевлением воинов. Итак, войско строится с такой же необдуманностью, с какой вышло на бой, по личному произволу воинов, которые случайно забегали вперед и останавливались там, куда их направляло личное желание, а затем по капризу или из страха покидали свою позицию. Впереди выстроились первый легион и левый фланг; войско было вытянуто в длину. Трибуны кричали, что сил в глубину вовсе недостаточно ни в количественном, ни в качественном отношениях и что враг прорвется, где бы он не сделал нападение; однако все спасительные советы не только не обращали на себя внимания воинов, но даже не достигали их слуха. Явился Ганнибал, вождь совершенно другого рода, да и войско его было вовсе непохоже на римское и не так построено. Поэтому римляне не выдержали даже крика и первого натиска врагов. Их вождя, равного Центению по глупости и неосмотрительности, вовсе нельзя ставить в сравнение с последним по силе духа: видя, что дело потеряно и его воины робеют, он схватил коня и бежал приблизительно с двумя сотнями всадников. Остальное войско было прогнано с фронта, затем окружено с тылу и флангов и перебито, так что из 18 000 спаслось же более 2000. Враги овладели лагерем.

22. Когда весть об этих, следовавших непосредственно за другим, поражениях дошла до Рима, то, правда, сильная печаль и панический страх охватили государство; но все-таки впечатление, произведенное этими поражениями, умерялось тем, что консулы, от которых главным образом зависело решение дела, действовали до сих пор удачно. К консулам отправляют послов – Гая Летория и Марка Метилия с приказанием тщательно собрать остатки двух армий, приложить старание к тому, чтобы они от страха и отчаяния не сдались врагу, что случилось после каннского поражения, и отыскать дезертировавших из войска добровольцев. Подобного же рода поручение возложено было на Публия Корнелия, которому повелено также произвести набор, и потому он объявил на базарах и ярмарках приказ о розыске добровольцев и о возвращении их к знаменам. Все это было выполнено самым тщательным образом.

Консул Аппий Клавдий поручил команду при устье Волтурна Децему Юнию, а в Путеолах – Марку Аврелию Котте с тем, чтобы они немедленно, по мере прихода кораблей из Этрурии и Сардинии, отправляли хлеб в лагерь. Возвратившись к Капуе, он узнал, что его товарищ Квинт Фульвий все увозит от Казилина и намерен осаждать Капую. Тогда они оба обложили город и вызвали от Свесулы из Клавдиева лагеря претора Клавдия Нерона. Нерон оставил там незначительный гарнизон, чтобы удержать позицию, и тоже со всем остальным войском спустился к Капуе. Таким образом водрузили около Капуи три палатки для главнокомандующих. Три армии принялись за работы с различных сторон; они готовятся окружить город валом и рвом, строят на незначительных промежутках редуты и одновременно во многих пунктах так успешно сражаются с препятствовавшими осадным работам кампанцами, что последние в конце концов стали держаться за воротами внутри городских стен. Но прежде чем эти осадные работы составили одну непрерывную цепь, были отправлены послы к Ганнибалу с жалобой на то, что он бросил их и почти что опять предоставил римскому произволу; при этом они заклинали его подать им помощь хотя бы на этот раз, когда враги не только обложили их, но даже провели кругом непрерывный вал. Претор Публий Корнелий отправил к консулам письмо, прося, чтобы они, прежде чем окружить Капую осадными машинами, предоставили желающим кампанцам возможность добровольно выйти из города и вывезти с собой оттуда свое достояние – вышедшие до майских ид будут свободны и сохранят свое имущество; после же этого срока и вышедшие из города, и оставшиеся в нем будут считаться врагами. Было объявлено об этом кампанцам, но они отнеслись к этому сообщению не только презрительно, но еще стали осыпать римлян ругательствами и угрозами. Ганнибал увел свои легионы от окрестностей Гердонии в Тарент в надежде или силой, или хитростью овладеть тарентинской крепостью; а когда это не удалось, то направил путь к Брундизию, рассчитывая на измену в этом городе. Между тем как он и там понапрасну тратил время, явились к нему кампанские послы с жалобами и вместе с тем с просьбами. Ганнибал дал им горделивый ответ, что и ранее он заставил снять осаду и теперь консулу не выдержать его прихода. Удалившиеся с такой надеждой послы едва только могли пробраться обратно в Капую, так как она уже была окружена двойным рвом и валом.

23. Именно в то время, когда окружали валом Капую, доведена была до конца осада Сиракуз. Помогла этому, кроме энергичной доблести вождя и его войска, также внутренняя измена. Действительно, в начале весны Марцелл не знал, обратить ли ему войну на Гимилькона и Гиппократа или теснить осадой Сиракузы. Он видел, что город нельзя взять ни силой, так как он недоступен по своему положению и с суши и с моря, ни голодом, так как его поддерживал почти свободный подвоз продовольствия со стороны Карфагена. Тем не менее, чтобы испробовать все средства, он приказал сиракузским перебежчикам (у римлян было несколько знатнейших мужей, изгнанных во время отпадения от римлян за несочувствие новому образу мыслей) в разговорах со своей партией зондировать настроение умов и уверить, что жители, в случае сдачи Сиракуз, будут пользоваться свободой и сохранят свои законы. Удобного случая к разговору не представлялось, так как зародившееся против них в умах многих подозрение направило всеобщее внимание и сосредоточило взоры всех на том, чтобы не остался незамеченным какой-либо подобный проступок. Один раб, принадлежавший изгнаннику, был впущен, как перебежчик, имел свидание с немногими и положил начало разговорам о подобного рода деле. Затем некоторые прикрылись в рыбачьей лодке сетями, объехали таким образом кругом к римскому лагерю и переговорили с перебежчиками. Те же самые лица стали делать это чаще, а затем являлись новые и новые сторонники замысла. Наконец число их дошло до восьмидесяти. И когда уже все было приготовлено для измены, некто Аттал, в порыве негодования на выказанное к нему недоверие, сделал донос Эпикиду. Все заговорщики были казнены под пытками. Непосредственно за исчезновением этой надежды появилась другая. Сиракузцы отправили к царю Филиппу некоего лакедемонянина Дамиппа, но римские корабли захватили его в плен. Эпикид сильно хлопотал об его выкупе во что бы то ни стало. Марцелл не отказывал, так как уже тогда римляне добивались дружбы с этолийцами, а лакедемоняне были их союзниками. Посланные для переговоров о его выкупе избрали местность, прилегавшую к Трогильской гавани возле башни, называемой Галеагрой[874], которая лежала посредине и представлялась поэтому удобной для обеих сторон. Во время частых поездок туда один римлянин стал рассматривать на близком расстоянии стену; сосчитывая камни и прикидывая в уме, какое пространство занимает на лицевой стороне каждый из них в отдельности, он измерил по приблизительному расчету вышину стены и сообразил, что она ниже, чем прежде думал он и все прочие римляне, и что на нее можно подняться даже по небольшим лестницам. Об этом он доложил Марцеллу. Дело показалось заслуживающим внимания. Но так как по той же самой причине этот пункт оберегался с большим вниманием, то подойти к нему не представлялось возможности, и потому стали искать удобного к тому случая.

Он представился благодаря перебежчику. Последний принес известие, что совершается трехдневное празднество в честь Дианы и за недостатком, вследствие осады, других припасов на пирах в излишнем изобилии предлагается вино, доставленное для всех плебеев Эпикидом и разделенное по отдельным трибам их начальниками[875]. Узнав об этом, Марцелл переговорил с некоторыми из военных трибунов, выбрал при их содействии подходящих для геройского выполнения такого важного дела центурионов и воинов, приготовил в скрытом месте лестницы и приказал дать остальным сигнал, чтобы они поспешно позаботились о подкреплении себя пищей и сном, так как ночью надо будет идти в поход. Затем, когда, по-видимому, наступил тот момент, в который засевшие за пир еще днем пресытились уже вином и стали засыпать, он приказал воинам одного манипула нести лестницы, и таким образом при царившей тишине было приведено туда узкой вереницей до 1000 вооруженных. Передние без шума и тревоги взошли на стену, за ними по порядку последовали другие, так как отвага первых придавала духу даже колебавшимся.

24. Десять тысяч вооруженных уже овладели частью стены к тому времени, когда придвинулись остальные войска и начали всходить по множеству лестниц; сигнал был дан со стороны Гексапила, куда пришли среди полного безлюдья, так как в башнях большая часть после пира или пьяные спали, или же полупьяные продолжали пить. Но немногих из них они, застав врасплох, убили в постелях.

Подле Гексапила есть калитка; ее начали ломать с большой энергией. Со стены, по условию, раздался трубный сигнал, и уже отовсюду стали действовать не украдкой, а открытой силой, так как дошли до Эпипол – места, снабженного частыми караулами, и врагов надо было не столько обманывать, сколько приводить в ужас, что и было исполнено.

Ибо, как только послышались звуки трубы и крики римлян, занявших стены и часть города, – стражи, воображая, что все кончено и город взят, частью прыгали со стен или были сталкиваемы перепуганной толпой; но бóльшая часть не знала о случившейся большой беде, с одной стороны, потому, что все были пьяны и спали, с другой – потому, что в обширном городе то, что было известно в одной части, не вполне доходит до всех остальных. Перед рассветом Марцелл взломал Гексапил, вступил со всеми войсками в город, переполошил всех и заставил взяться за оружие и нести посильную помощь почти уже взятому городу. Эпикид ускоренным маршем отправился от острова, называемого жителями Насос. Он не сомневался, что прогонит незначительное количество врагов, перешедших через стены по небрежности стражи. Встречая трепещущих от страха граждан, он то и дело повторял, что они только увеличивают тревогу и представляют положение более серьезным и страшным, чем оно есть на самом деле. Однако, увидев, что вся местность, окружающая Эпиполы, наполнена вооруженными врагами, он только раздразнил их, пустив несколько метательных копий, и повернул отряд свой обратно в Ахрадину, не столько боясь сил и массы врагов, сколько опасаясь, что при этом удобном случае возникнет измена внутри самого города и что он таким образом найдет ворота Ахрадины и остров запертыми во время тревоги. Вступив за стены и видя с более возвышенного места расстилавшийся перед его взорами город, самый красивый из всех городов того времени, Марцелл, говорят, заплакал, частью от радости, что совершил такое важное дело, частью при мысли о древней славе города. Перед его умственным взором проносились потопление афинского флота, истребление двух громадных армий с двумя славнейшими полководцами, столько войн, веденных с такой опасностью против карфагенян, столько могущественных тиранов[876] и царей и преимущественно Гиерон, не только как царь новейшего времени, но и как выделявшийся своими услугами римскому народу более, чем всеми своими доблестными качествами и дарами судьбы. Все эти события проходили перед его умственным взором, и у него явилась мысль, что все то, что он видит, моментально запылает и обратится в пепел. Поэтому, прежде чем придвинуть знамена к Ахрадине, он посылает бывших, как упомянуто выше, среди римских гарнизонов сиракузцев склонить мягкими речами врагов к сдаче города.

25. Ахрадинские ворота и стены находились главным образом в руках перебежчиков, для которых при заключении мирного договора не было никакой надежды на прощение. Они никому не позволяли ни подходить к стенам, ни заводить переговоры. Поэтому Марцелл, ввиду безуспешности этой попытки, приказал отступить к Евриалу. Это холм на противоположной морю окраине города; он возвышается над той дорогой, которая ведет в поля и во внутренние части острова, и по своему положению весьма удобен для того, чтобы перехватывать подвозимый провиант. Начальствовал в этой крепости по назначению Эпикида аргосец Филодем. Марцелл отправил к нему Сосиса, одного из убийц тирана; продолжительными переговорами обманным образом дело затягивали, и Сосис донес Марцеллу, что Филодем назначил себе срок для размышления. Между тем он тянул день за днем, чтобы тем временем Гиппократ с Гимильконом подошли с войсками, не сомневаясь, что, в случае вступления их в крепость, римскую армию, запертую в стенах, можно истребить; Марцелл же, видя, что Евриал нельзя ни сдать, ни взять, расположился лагерем между Неаполем и Тихой (таковы названия отдельных частей города, представлявших собой подобие целых городов), опасаясь, что если войти в более населенные части города, то жадных до добычи воинов нельзя будет удержать, чтобы они не разбежались. Туда явились к нему от граждан Тихи и Неаполя послы в шерстяных повязках и с перевязанными масличными ветвями в руках, прося избавить их от убийств и пожаров. Относительно их скорее просьб, чем требований, Марцелл созвал военный совет и, согласно общему мнению, издал приказ, в силу которого ни один воин не должен был обижать никого из свободнорожденных, а все остальное предназначалось в добычу. Лагерь вместо укреплений защитили плитами домов; в воротах его, которые лежали по направлению городских улиц, он расположил караулы и гарнизоны, чтобы кто-либо не сделал нападения на лагерь в то время, когда воины разбегутся. Затем, по данному сигналу, воины рассеялись в разные стороны; ворота выломали; несмотря на ужас и суматоху, царившие повсюду, от резни воздержались, но грабеж прекратился только тогда, когда было расхищено все, накопленное за время продолжительного благополучия. В это время также и Филодем, которому не оставалось никакой надежды на помощь, взял честное слово, что его невредимым отпустят обратно к Эпикиду, а затем вывел свой гарнизон и передал холм римлянам.

Когда внимание всех от взятой части города устремлено было на холм, – Бомилькар выждал такую ночь, в которую, вследствие сильной бури, римский флот не мог стоять в море на якоре, с 35 кораблями отправился из сиракузской гавани и свободно выплыл на парусах в открытое море, оставив Эпикиду и сиракузцам 55 кораблей. Он объяснил карфагенянам критическое положение дел в Сиракузах и, спустя несколько дней, возвратился со 100 кораблями. Эпикид, как гласит молва, осыпал его многими подарками из сокровищницы Гиерона.

26. Взяв Евриал и поместив там гарнизон, Марцелл снял с себя одну заботу, именно о том, чтобы впущенные в крепость с тылу какие-нибудь неприятельские силы не потревожили запертых и стесненных в стенах римлян. Затем он окружил Ахрадину тремя расположенными на удобных пунктах лагерями, в надежде принудить к сдаче запертых и терпевших во всем недостаток жителей ее. В течение нескольких дней караулы на обеих сторонах стояли спокойно. Прибытие Гиппократа и Гимилькона сразу привело к тому, что враги сами напали на римлян со всех сторон. Дело в том, что и Гиппократ, укрепив лагерь у большой гавани и уведомив занимавших Ахрадину, напал на прежний римский лагерь, в котором командовал Криспин, и Эпикид сделал вылазку против сторожевых постов Марцелла, и пунийский флот причалил к берегу между городом и римским лагерем, чтобы Марцелл не мог подослать какой-либо подмоги Криспину. Но тревога, произведенная врагами, была сильнее происшедшего боя. Ибо и Криспин не только отбросил от укреплений Гиппократа, но даже преследовал его во время торопливого бегства, и Марцелл загнал Эпикида в город. По-видимому, даже и для будущего уже было достаточно сделано, чтобы внезапные вылазки врагов не грозили никакой опасностью. Присоединилось еще общее бедствие – моровая язва, которая естественным образом отвлекла внимание обеих сторон от военных планов. Действительно, в осеннее время, в местности с нездоровым климатом нестерпимая жара подействовала на всех почти воинов в обоих лагерях, однако в гораздо большей степени вне города, чем в городе. Сначала болезнь и смертность появлялись от неблагоприятных условий времени и места; затем сам уход за больными и прикосновение к ним распространяли болезнь. Поэтому заболевшие или умирали покинутыми на произвол судьбы, или заражали болезнью в одинаковой с собой степени неусыпно ухаживавших за ними лиц и увлекали их за собой; ежедневные похоронные процессии и смерть были на глазах у всех; повсюду днем и ночью раздавались вопли. В конце концов, привыкшие к беде сердца настолько очерствели, что не только не провожали мертвых со слезами и плачем, но даже не выносили и не погребали покойников, и бездыханные тела валялись распростертыми на виду у людей, ожидавших подобной же смерти. Мертвецы губили больных, больные здоровых, как внушая страх, так и распространяя пагубное зловоние, происходившее от разложения. Некоторые, предпочитая смерть от оружия, в одиночку нападали на неприятельские посты. Однако зараза с гораздо большей силой действовала на пунийский лагерь, чем на римский, ибо, вследствие продолжительного обложения Сиракуз, римские воины более привыкли к климату и воде. Видя, что, вследствие неблагоприятных климатических условий, болезнь распространяется, находившиеся в неприятельском войске сицилийцы разбежались каждый в свой ближайший город, а не имевшие нигде убежища карфагеняне погибли окончательно все вместе с самими вождями Гиппократом и Гимильконом. Марцелл заранее, лишь только стало грозить такое сильное бедствие, перевел своих в город, и слабые организмы оправились в жилых помещениях и в тени. Тем не менее та же зараза истребила многих и в римском войске.

27. По истреблении сухопутного пунийского войска сицилийцы, служившие воинами у Гиппократа, заняли два небольших, но защищенных естественным положением и укреплениями города. Один отстоял от Сиракуз на три мили, другой – на пятнадцать. Туда они стали свозить из своих общин провиант и сзывать вспомогательные войска. Между тем Бомилькар вторично отправился с флотом в Карфаген и выставил в таком виде положение дел союзников, что внушил карфагенянам надежду на возможность не только оказать им полезную помощь, но и забрать в плен римлян в захваченном ими некоторым образом городе. Этим он побудил послать с ним возможно большее количество транспортных судов, нагруженных всевозможными запасами, и увеличить его собственный флот. Итак, он отправился от Карфагена с 130 военными судами и 700 транспортными кораблями и воспользовался довольно благоприятными ветрами для переправы в Сицилию. Но те же ветры помешали ему обогнуть Пахин. Сначала слух о приближении Бомилькара, а затем задержка его, вопреки ожиданиям, попеременно возбуждали в римлянах и сиракузцах чувства радости и страха, и Эпикид, боясь, что пунийский флот направится обратно в Африку, если в течение очень многих дней будут продолжать путь с востока те же задерживавшие его тогда ветры, передал Ахрадину полководцам наемников и поплыл к Бомилькару. Последний держал флот в бухте, из которой отплывали в Африку, и боялся морского сражения не столько потому, что был неравен по силам и количеству кораблей (у него их было даже больше, чем у римлян), сколько потому, что ветры были более благоприятны для римского флота, чем для его собственного. Тем не менее Эпикид возбудил в нем желание попытать счастье в морском бою.

Марцелл видел, что сзывали со всего острова сицилийское войско и что приближался с большими припасами пунийский флот. Поэтому и он, чтобы не быть запертым и стесненным в неприятельском городе одновременно с суши и с моря, несмотря на неравенство числа кораблей, решил помешать Бомилькару войти в Сиракузы. Около Пахина стояли два враждебных флота, готовых столкнуться, лишь только водворившаяся на море тишина позволила им выехать в открытое море. И вот, когда свирепствовавший несколько дней эвр[877] стал стихать, первым двинулся Бомилькар. Сперва флот его, по-видимому, направлялся в открытое море, чтобы удобнее было обогнуть мыс; но, увидев, что против него двигается римский флот, Бомилькар вдруг, неизвестно почему, испугался, поплыл в открытое море на парусах и, отправив послов в Гераклею с приказанием возвратить оттуда назад в Африку транспортные суда, сам миновал Сицилию и направился в Тарент. Эпикид, неожиданно лишившись такой надежды, чтобы не подвергнуться по возвращении осаде в городе, бóльшая часть которого была захвачена, уплыл в Агригент, с намерением не столько предпринять что-нибудь оттуда, сколько выжидать исхода войны.

28. Лишь только в сицилийский лагерь пришла весть о том, что Эпикид вышел из Сиракуз и что карфагеняне оставили остров и почти что отдали его на произвол римлянам, сицилийцы предварительно разузнали в разговорах настроение умов осаждаемых и затем отправили к Марцеллу послов для заключения условий сдачи города. Когда почти состоялось полное соглашение относительно того, что царские владения, где бы они не находились, будут принадлежать римлянам, а остальное удержат за собой сицилийцы вместе с сохранением свободы и законов, то послы вызвали тех, кому Эпикид поручил заведывание делами, и объявили им, что войско сицилийское прислало их, как к Марцеллу, так и к ним, с тем чтобы участь всех, осаждаемых и не подвергшихся осаде, была одинакова и чтобы отдельные стороны ничего не выговаривали лично для себя. Послов впустили, чтобы они могли разговаривать с родственниками и знакомыми, и они изложили заключенные уже с Марцеллом условия, подали надежду на спасение и побудили вместе с ними напасть на заместивших Эпикида – Поликлета, Филистиона и Эпикида, по прозванию Синдона. Убив их и созвав народ на собрание, послы жаловались на недостаток и на то, против чего раньше сами граждане обыкновенно тайно роптали, говоря, что, несмотря на столько гнетущих бедствий, все-таки не должно обвинять судьбу, потому что от них зависит, как долго им терпеть все это. Поводом римлянам к осаде Сиракуз послужила любовь их к сиракузцам, а не ненависть. В самом деле, римляне тогда только возбудили войну и начали осаждать город, когда услыхали, что Гиппократ и Эпикид, приспешники Ганнибала, а затем Гиеронима, захватили власть в свои руки; целью их было не штурмовать самый город, а взять с бою жестоких тиранов. Но Гиппократ умерщвлен, Эпикиду закрыт доступ в Сиракузы, и заместившие его лица перебиты; карфагеняне на суше и на море прогнаны изо всех сицилийских владений. После этого что же мешает римлянам желать неприкосновенности Сиракуз в равной мере, как если бы был в живых сам Гиерон, который, не в пример прочим, заботился о поддержании дружбы с римлянами? Итак, единственная опасность для города и его населения заключается в самих жителях, если они упустят удобный случай примириться с римлянами, а случая, подобного тому, который представляется в данный момент, потом никогда не будет, если уяснить себе, что одновременно Сиракузы освобождаются от своенравных тиранов и сближаются с римлянами.

29. Все выслушали речь их с полным сочувствием, но решили прежде назначения послов избрать преторов; затем из числа самих преторов отправили к Марцеллу послов. Глава посольства говорил: «И в начале не мы, сиракузцы, изменили вам, но сделал это Гиероним, бесчестный не столько по отношению к вам, сколько по отношению к нам, и после мира, заключенного по убиении тирана, не нарушал ни один житель Сиракуз, а расстроили его прислужники царя Гиппократ и Эпикид, угнетавшие нас частью страхом, частью обманом. И никто не может сказать, чтобы когда-нибудь периоды нашей свободы не были в то же время и периодами мирных отношений с вами. Во всяком случае теперь, по убиении лиц, державших Сиракузы в тисках, мы тотчас же, как только получили свободу в своих действиях, явились, чтобы передать оружие, сдать себя, город и стены, вполне мирясь с участью, которую вы даруете нам. Боги даровали тебе, Марцелл, славу взятия знаменитейшего и красивейшего из греческих городов. Все достопамятные подвиги, совершенные нами на суше и на море, увеличивают славу твоего триумфа. Неужели ты хочешь, чтобы сохранилось только предание, какой великий город взят тобой, а чтобы потомки не видели и самого города, который будет указывать каждому, прибывшему в него сухим путем и морем, то на трофеи наших побед над афинянами и карфагенянами, то на трофеи твоих побед над нами? Разве ты не передашь Сиракузы своей фамилии, чтобы хранить их в целости под покровительством и защитой имени Марцеллов? Память о Гиерониме не должна иметь в ваших глазах большого значения, чем воспоминание о Гиероне: последний гораздо более был другом, чем первый врагом вашим, и благодеяния второго вы испытали и на деле, а безумие первого послужило только к его собственной гибели».

Рямляне готовы были удовлетворить всем просьбам, и с этой стороны жители Сиракуз были обеспечены; более грозили войной и опасностью распри между ними самими. Дело в том, что перебежчики, думая, что их отдают на произвол римлянам, внушили подобного рода опасение и вспомогательным наемным войскам; поэтому, схватив оружие, они убили сперва преторов, затем разбежались для избиения сиракузцев, в гневе умерщвляли всех встречных и разграбили все, что попадало им под руку; после того, чтобы не оставаться без вождей, они избрали шесть начальников – по три человека для управления Ахрадиной и Насосом. Наконец мятеж стих. Когда мятежники путем расспросов о переговорах с римлянами подробнее вникли в дело, им начало уясняться настоящее положение вещей, что иное дело они, иное – перебежчики.

30. Как раз кстати от Марцелла возвратились послы. Они утверждали, что наемников взволновало ложное подозрение и что у римлян нет никакой причины требовать их наказания. Один из трех ахрадинских начальников был испанец Мерик. К нему из среды посольской свиты нарочито подослали одного из воинов вспомогательных испанских войск. Последний встретился с Мериком без свидетелей и прежде всего изложил ему, в каком положении оставил Испанию (он незадолго перед тем прибыл оттуда), говоря, что все там подчинено римскому оружию. Хочет ли он служить в рядах римлян или возвратиться на родину – в том и другом случае он может, если это имеет цену в его глазах, стать во главе своих земляков. Напротив, если он продолжает предпочитать осадное положение, то на что он надеется, будучи заперт с моря и с суши?

Эти слова подействовали на Мерика, и когда было решено отправить послов к Марцеллу, то в числе их он посылает своего брата. Последнего тот же испанец провел к Марцеллу отдельно от других; заручившись честным словом и условившись о порядке действий, он возвратился в Ахрадину. Тогда Мерик, чтобы отклонить внимание всех от подозрения в измене, говорит, что он против хождения послов взад и вперед, что не следует никого принимать и отправлять и что, для более внимательного наблюдения за стражей, начальникам необходимо распределить между собой удобные пункты, чтобы каждому быть ответственным за охрану своей части. Все с этим согласились. При распределении частей ему самому досталась местность от источника Аретузы[878] до входа в большую гавань. Об этом он известил римлян. Поэтому Марцелл приказал ночью привести к Ахрадине на буксире транспортное судно, наполненное вооруженными людьми, и высадить воинов против ворот, находившихся близ источника Аретузы. Это было исполнено в четвертую стражу. Мерик, по предварительному условию, впустил высадившихся воинов в ворота. Затем на рассвете Марцелл напал со всеми войсками на ахрадинские стены, так что не только обратил на себя нападение занимавших Ахрадину, но даже со стороны Насоса покидали свои посты и сбегались вооруженные отряды, чтобы сдержать стремительный натиск римлян. Во время этой суматохи легкие суда, уже заранее снаряженные и подошедшие кружным путем к Насосу, высаживают вооруженных, которые неожиданно напали на полукомплектные посты и открытые половинки ворот, через которые незадолго перед тем выбежали вооруженные; после небольшой схватки они взяли Насос, покинутый вследствие тревожного бегства стражи. Слабее всего оборонялись и выказали стойкость перебежчики, так как они, не вполне доверяя даже своим, бежали в разгар сражения. Узнав, что Насос взят, одна часть Ахрадины занята и Мерик присоединился со своим гарнизоном, Марцелл тотчас же дал сигнал к отступлению, чтобы не подверглись разграблению царские богатства, молва о которых превышала действительность.

31. Когда натиск воинов был остановлен и находившимся в Ахрадине перебежчикам дано время и место для бегства, наконец-то сиракузцы, свободные от страха, отперли ахрадинские ворота и отправили к Марцеллу послов, прося только оставить жизнь им и их детям. Марцелл созвал военный совет, пригласил на него также сиракузцев, которые были прогнаны во время восстаний с места их постоянного жительства и находились среди римских гарнизонов, и отвечал, что в течение немногих последних лет лица, распоряжавшиеся в Сиракузах, причинили римскому народу столько же зла, сколько за пятьдесят лет Гиерон сделал добра. Но большая часть этих неприятностей обрушилась на тех, на кого и следовало: они сами наказали себя за нарушение союзных договоров суровее, чем желал римский народ. По крайней мере, он, Марцелл, третий год осаждает Сиракузы, но не с целью поработить римскому народу это государство, а для того, чтобы вожди перебежчиков и наемников не держали его в плену и угнетении. Как могли поступить сиракузцы, видно хотя бы из примера тех из них, которые были в римских гарнизонах, или из примера испанского вождя Мерика, передавшего свой гарнизон, или, наконец, из решения самих жителей Сиракуз, правда позднего, но зато энергичного. То, что он мог взять Сиракузы, вовсе уже не такой громадный успех после всех трудов и опасностей, которым так долго пришлось подвергаться на суше и на море около сиракузских стен. Затем он отправил квестора с гарнизоном для занятия Насоса и для приема и охраны царской казны; Ахрадину отдал на разграбление воинам, разместив караулы по домам лиц, бывших в римских гарнизонах. Передают, что когда при той сильной суматохе, какую только могла вызвать распространившаяся во взятом городе паника, воины разбежались, производя грабеж, то много было явлено отвратительных примеров злобы и алчности; в это же время один воин убил Архимеда, занятого черчением на песке геометрических фигур, не зная, кто он. Марцелл, говорят, был этим огорчен, озаботился погребением убитого, разыскал даже родственников Архимеда, и имя его и память о нем доставили последним уважение и безопасность.

Таким-то именно образом были взяты Сиракузы. В этом городе оказалось столько добычи, сколько едва ли было бы тогда в Карфагене, хотя в происходившей борьбе он был равен по силам Риму.

За несколько дней до взятия Сиракуз Тит Отацилий переплыл с восемьюдесятью пентерами из Лилибея в Утику. Войдя до рассвета в гавань, он захватил нагруженные хлебом транспортные суда, вторгся затем в страну, опустошил некоторую часть окружающих Утику полей и угнал к кораблям всякого рода добычу. На третий день после отъезда он возвратился в Лилибей со ста тридцатью транспортными судами, нагруженными хлебом и добычей. Хлеб этот тотчас же был отослан в Сиракузы, и если бы он не подоспел туда так вовремя, то губительный голод угрожал одинаково победителям и побежденным.

32. Тем же летом в Испании, когда почти в течение двух лет не произошло ничего, особенно заслуживающего упоминания, и война велась более путем интриг[879], чем оружием, римские главнокомандующие вышли из своих зимних квартир и соединили свои войска. Там был созван военный совет, и мнения всех сошлись в одном, что пора уже озаботиться окончанием войны в Испании, так как до тех пор заняты были только тем, чтобы задержать стремившегося в Италию Газдрубала. Они полагали, что для этого прибавилось достаточно сил, именно – призванные в ту зиму к оружию 20 000 кельтиберов. У врагов было три армии. Газдрубал, сын Гисгона, и Магон стояли соединенным лагерем почти на расстоянии пятидневного пути от римлян. Ближе находился Газдрубал, сын Гамилькара, давнишний главнокомандующий в Испании; его войско стояло у города по имени Амторгиса. Римские вожди хотели прежде разгромить его; они надеялись, что сил на это у них довольно и предовольно. Оставалась только одна забота, как бы другой Газдрубал и Магон, напуганные его поражением, не отступили в непроходимые ущелья и горы и тем не затянули войны. Поэтому они сочли за лучшее разделить войска на две части и одновременно вести войну во всей Испании. Разделили же войска они так, что две части римских и союзных войск повел против Магона и Газдрубала Публий Корнелий, а Гней Корнелий с третьей частью второго войска, присоединив кельтиберов, вел войну с Газдрубалом Баркидским. Оба вождя с их войсками, имея впереди кельтиберов, направились вместе и расположились лагерем при городе Амторгисе, в виду врагов, которых отделяла только река. Гней Сципион остановился там с указанными выше войсками, Публий же отправился к назначенному для него месту военных действий.

33. Газдрубал заметил, что в лагере находится незначительная часть римского войска и что вся его надежда на вспомогательные войска кельтиберов. Он был хорошо знаком со всевозможными родами вероломства, обычными у варваров и особенно у тех народов, в стране которых он в течение стольких лет служил; пользуясь легкостью устных сношений, так как оба лагеря были переполнены испанцами, он путем тайных переговоров условился с предводителями кельтиберов за большую плату, чтобы они увели оттуда свои войска. Поступок этот не представлялся ужасным: ведь дело шло не о том, чтобы они обратили оружие против римлян, а им предлагали только за устранение от участия в войне такую плату, какой было достаточно даже за ведение самой войны. Да и вообще были приятны как сам отдых, так и возвращение домой и удовольствие свидеться с близкими лицами в родной обстановке. Поэтому толпу было так же легко убедить, как и вождей. Вместе с тем, у них не было даже опасения, что римляне при такой их малочисленности удержат их силой. Имея перед собой, как действительно поучительный образец, примеры подобного рода, римские полководцы должны будут всегда соблюдать осторожность в доверии к иноземным вспомогательным войскам и иметь в лагере большее число своих собственных отборных сил. Вдруг кельтиберы подняли знамена и ушли. На вопросы римлян о причине этого и на их убедительные просьбы остаться они отвечали только, что их отзывает междоусобная война. После того как союзников нельзя было удержать ни просьбами, ни силой, Сципион понял, что без них он не может ни равняться с врагом, ни снова соединиться с братом, а другого какого-либо полезного плана не было, и потому он решил, по возможности, отступать назад, сосредоточив все свои заботы на том, чтобы не пришлось сразиться на ровном месте с врагом, который переправился через реку и шел чуть ли не по следам отступающих.

34. В те самые дни одинаковый страх угнетал Публия Сципиона, но ему грозила большая опасность со стороны нового врага. То был Масинисса, молодой человек, в то время союзник карфагенян, тот, которого потом дружба с Римом прославила и сделала могущественным. Этот Масинисса с нумидийской конницей встретил тогда приближавшегося Сципиона и затем неусыпно дни и ночи тревожил его неприязненными нападениями, так что не только перехватывал воинов, бродивших вдали от лагеря и зашедших вперед для добывания дров и корма для скота, но даже стремительно подъезжал к самому лагерю, часто врывался в линю караульных постов и везде производил сильную тревогу. По ночам так же часто внезапные набеги причиняли смятение в воротах и на валу; ежеминутно во всех пунктах римляне находились в страхе и беспокойстве; они были загнаны внутрь вала и лишились возможности пользоваться всем необходимым. Так как это почти походило на настоящую осаду и так как было очевидно, что положение будет еще стеснительнее, в случае соединения с пунийцами Индибилиса, шедшего, по слухам, с 7500 свессетанов на помощь, то осторожный и предусмотрительный Сципион, в силу требований необходимости, решается на безрассудный замысел – выйти ночью навстречу Индибилису и, в каком бы месте ни повстречался с ним, завязать сражение. Итак, оставив в лагере незначительный гарнизон под командой своего легата Тиберия Фонтея, он отправился в полночь и вступил в рукопашный бой с встретившимися врагами. Сражались скорее на ходу, чем в правильном боевом порядке; однако римляне одерживали верх, насколько это было возможно в беспорядочной битве. Но вдруг нумидийская конница, которую римский полководец считал введенной в обман, окружила римлян с флангов и навела на них большой ужас. Когда завязался новый бой с нумидийцами, появился, кроме того, третий враг – пунийские вожди, напавшие с тылу уже во время боя. И вот римлянам приходилось сражаться на два фронта; они не знали, на какого, главным образом, врага кинуться и в какую сторону плотной массой сделать вылазку. Главнокомандующий, сражаясь, ободряя воинов и являясь туда, где требовалось большее напряжение сил, был поражен в правый бок копьем. В это время сплоченные ряды врагов, которые сделали нападение на густо сомкнувшихся около своего вождя римлян, увидя, что Сципион бездыханным падает с коня, от радости живо разбегаются по всему войску и извещают о гибели римского главнокомандующего. Весть эта разнеслась повсюду, и результатом ее было то, что враги несомненно держали себя как победители, а римляне – как побежденные. Тотчас же вслед за потерей вождя началось бегство из строя. Но хотя и нетрудно было римлянам пробиться среди нумидийцев и других легковооруженных вспомогательных войск, однако они едва могли ускользать от такой массы конницы и пехоты, равнявшейся по быстроте с конями. Во время бегства изрубили едва ли не больше римлян, чем в самом сражении, и не осталось бы в живых ни одного человека, если бы не помешала ночь, так как день уже склонялся к вечеру.

35. Затем пунийские вожди энергично воспользовались счастьем: тотчас же после сражения они, едва дав воинам необходимый отдых, ускоренным маршем ведут войско к Гамилькару, сыну Газдрубала, питая несомненную надежду на возможность окончания войны в случае соединения с ним. По приходе туда, воины и вожди, обрадованные недавней победой и в ожидании такой же несомненной другой победы, поздравляли друг друга, по поводу уничтожения такого великого главнокомандующего со всем его войском. До римлян, правда, еще не дошел слух о таком поражении, но царило какое-то гробовое молчание и безмолвное предчувствие, какое обыкновенно бывает, когда сердце чует уже угрожающую беду. Сам главнокомандующий, помимо того, что видел себя покинутым союзниками, а войска врагов так сильно увеличившимися, руководясь сверх того догадками и соображениями, скорее был склонен предполагать, что нанесено поражение, чем надеяться на что-нибудь хорошее: как иначе, если не покончив свою войну, Газдрубал и Магон могли без боя привести войска? Как же это брат не воспротивился или не последовал с тылу, чтобы по крайней мере самому соединиться с братом, если он не мог помешать соединению неприятельских вождей и их армий? Озабоченный этим, он считал для себя в данный момент спасительной одну только меру – отступить оттуда, если будет возможно. И действительно, в одну ночь, когда враги оставались в неведении и потому были спокойны, он прошел значительное расстояние. Но когда карфагеняне на рассвете заметили уход врагов, они тотчас же послали наперед нумидийцев и возможно ускоренным маршем начали преследование. Нумидийцы нагнали римлян до наступления ночи и, нападая то с тылу, то с флангов, заставили их остановиться и защищаться. Сципион убеждал, однако, сражаться, насколько позволяет безопасность, и в то же время подвигаться вперед, прежде чем их настигнет пехота.

36. Когда же в течение некоторого времени немного подавались вперед, то двигаясь, то останавливаясь, Сципион, ввиду наступления ночи, отзывает своих из сражения, собирает вместе и выводит на один холм, недостаточно, правда, безопасный, особенно для пораженного страхом войска, но все же более высокий, чем остальная, находившаяся кругом, местность. Там разместили обоз и конницу, а кругом стала пехота и сперва без труда сдерживала нападение набрасывавшихся нумидийцев. Затем, когда явились три вражеских главнокомандующих с тремя правильно сформированными войсками, становилось ясным, что у римлян мало будет вооруженной силы для защиты неукрепленной позиции, и вождь начал осматриваться кругом и обдумывать, нельзя ли каким-либо образом провести вокруг вал. Но холм был настолько лишен растительности и с таким твердым грунтом, что нельзя было достать ни хвороста, чтобы набросать вал, ни земли, удобной, чтобы нарезать дерна или провести ров или предпринять другую какую-либо работу; с другой стороны, не было ни одного достаточно крутого и обрывистого пункта, который бы затруднял врагу приближение и подъем; вся местность опускалась небольшим склоном. Однако, чтобы провести некоторое подобие вала, они наложили на седла груз, как будто строя укрепление в обыкновенную вышину, и там, где их было недостаточно для сооружения, клали кругом кучи всевозможного, попавшегося под руку, багажа.

Прибывшие пунийские войска весьма легко взобрались на холм, но вид неведомых укреплений сначала приостановил изумленных воинов, хотя вожди со всех сторон кричали, что они стоят, а не растаскивают и не разграбляют эту игрушку, едва достаточно сильную, чтобы задержать женщин и детей: неприятель-де захвачен и прячется за поклажей. Так презрительно бранились вожди; однако не легко было перескакивать через набросанные тяжести, сдвигать их с места или перерубать наложенные вплотную и заваленные сверху поклажей седла. Растаскав набросанные тяжести серповидными копьями, враги расчистили дорогу воинам; а когда это было сделано во многих пунктах, то лагерь был взят уже со всех сторон. Повсюду масса избивала немногих, победители – пораженных страхом. Но большая часть воинов нашла себе пристанище в ближайших лесах и бежала в лагерь Публия Сципиона, в котором командовал легат Тиберий Фонтей. Одни передают, что Гней Сципион был убит на холме при первом натиске врагов; другие – что он убежал с немногими в находившуюся поблизости к лагерю башню; она была обложена кругом огнем и таким образом взята, когда сожгли ворота, которых не могли выломать никакими усилиями, а все, находившиеся внутри, вместе с главнокомандующим были перебиты. Гней Сципион был убит на восьмой год после прибытия своего в Испанию, спустя двадцать девять дней после смерти брата. Смерть их причинила такую же печаль в Риме, как и во всей Испании: вернее сказать, у граждан часть скорби относилась к потере войск, отчуждению провинции и общественному бедствию; в Испании грустили и тосковали по самим вождям, особенно по Гнею, так как он долее начальствовал над ними, прежде приобрел их расположение и первый представил образец римской справедливости и сдержанности.

37. В то время как казалось, что войска римлян были истреблены и вся Испания для них потеряна, но один муж поправил погибшее дело. В войсках находился римский всадник Луций Марций, сын Септимия, энергичный молодой человек, стоявший по своим душевным качествам и способностям значительно выше, чем можно было предполагать по тому сословию, в котором он родился. При превосходных природных дарованиях, он прошел школу Гнея Сципиона, под руководством которого в течение стольких лет всесторонне изучил военное искусство. Этот Марций собрал после бегства воинов, некоторых взял из гарнизонов и таким образом составил довольно значительное войско и соединился с легатом Публия Сципиона – Тиберием Фонтеем. Но римский всадник превзошел его влиянием и уважением среди воинов: когда войско укрепило лагерь по сю сторону Ибера и решило на военном собрании избрать командующего войсками[880], то воины, чередуясь между собой в охране вала и на караулах, пока все не подали своего голоса, предоставили единогласно главное командование Луцию Марцию. Затем все последующее время (весьма недолго) он употребил на укрепление лагеря и подвоз провианта. Воины все распоряжения его исполняли не только с энергией, но и сохраняя вполне присутствие духа.

Пришла весть, что направлявшийся для уничтожения остатков войны Газдрубал, сын Гисгона, перешел Ибер и приближается. Когда воины увидели выставленный новым полководцем боевой флаг, тогда все они вспомнили, какие у них прежде были главнокомандующие и с какими силами они обыкновенно выступали в битву. Все вдруг начали плакать и биться головами об землю, а иные простирали руки к небу, обвиняя бессмертных богов, другие, распростершись на земле, взывали, называя по имени каждый своего вождя. Не было возможности сдержать их рыданий, несмотря на то что центурионы ободряли рядовых своих манипулов и сам Марций успокаивал их, упрекая за то, что они, как женщины, предались бесполезному плачу вместо того, чтобы воодушевлять друг друга к защите самих себя и государства и не допускать того, чтобы главнокомандующие их лежали не отмщенными. Но вдруг послышались крик и трубные звуки – дело в том, что враги были уже около вала. С этого момента печаль вдруг перешла в озлобление; воины разбегаются за оружием и как бешеные стремятся к воротам и бросаются на врага, который шел небрежно и беспорядочно. Непредвиденное обстоятельство тотчас же напугало пунийцев. Диву дались они, откуда вдруг, после почти полного истребления войска, появилось столько врагов, откуда явились у побежденных и обращенных в бегство такая отвага, такая уверенность в себе, кто сделался главнокомандующим после гибели двух Сципионов, кто начальствует в лагере и кто дал сигнал к битве. При таких столь многих неожиданных обстоятельствах они сначала, не зная всего, в оцепенении отступают, затем под сильным натиском обращают тыл. При этом произошло бы или позорное избиение бежавших, или опрометчивый и сопряженный с опасностью натиск преследователей, если бы Марций не дал поспешно сигнала к отступлению и не осадил возбужденного войска, преграждая путь первым рядам и лично сам сдерживая некоторых. Затем он отвел воинов назад в лагерь, хотя они еще жаждали кровавой резни. Карфагеняне, прогнанные сначала вследствие смятения от неприятельского вала, увидев, что их никто не преследует, решили, что враги приостановились вследствие страха, и медленно ушли, по-прежнему выказывая пренебрежение к римлянам.

Одинаковая небрежность проявилась в охране лагеря: несмотря на близость врага, имели в виду, что это только остатки истребленных за несколько дней перед тем двух армий. Вследствие таких соображений враги ко всему относились невнимательно. Узнав это, Марций направил свои мысли на план, с первого взгляда скорее безрассудный, чем смелый, а именно: он вознамерился сам осадить неприятельский лагерь, полагая, что легче взять штурмом лагерь одного Газдрубала, чем, в случае вторичного соединения трех армий и трех вождей, оборонять свой собственный; он надеялся удачным исходом предприятия поправить погибшее дело или, переходя к наступлению, уничтожить питаемое к нему чувство презрения, если даже приступ и будет отбит.

38. А чтобы неожиданность предприятия, вселяемый ночным временем ужас и не соответствовавший уже данному положению план не смутили войска, Марций счел необходимым поговорить с воинами и ободрить их. Созвав военную сходку, он так рассуждал: «Как моя преданность к нашим главнокомандующим при жизни и после смерти, так настоящее положение всех нас, воины, может убедить любого из вас, что теперешняя моя власть настолько же на самом деле тяжела и беспокойна, насколько, по вашему мнению, велика. Ведь в такое время, когда я сам, если бы только страх не заглушал печали, едва ли совладал бы с собой настолько, чтобы иметь возможность найти для больной души какое-либо утешение, – я принужден один думать об участи всех вас, а исполнить это при печальном настроении весьма трудно, и нет охоты отвлекать внимание от постоянного грустного настроения даже в то время, когда необходимо думать о средствах сохранения для отечества этих остатков двух армий. Ведь перед нами горестное воспоминание, и оба Сципиона озабочивают меня дни и ночи, тревожат бессонницей, пробуждают часто от сна, не позволяя оставлять без отмщения их государство и их воинов, а ваших сослуживцев, не побежденных в течение своего восьмилетнего пребывания в Испании, и приказывая поступать согласно с требованиями их дисциплины и правил и, после смерти их, считать за лучшее то, что, по моему крайнему убеждению, они сделали бы в каждом отдельном случае, как и при их жизни никто больше меня не слушался их распоряжений. Я желал бы также, воины, чтобы вы не плачем и слезами провожали их, как покойников (ведь они живут и сильны славою их подвигов), но, при каждом воспоминании о них, вступали в бой, как если бы вы видели их ободряющими вас и дающими сигнал. Несомненно такое видение, представившееся вашим взорам и мыслям, вызвало вчера то достопамятное сражение, в котором вы дали врагам доказательство того, что римское имя не угасло вместе со Сципионами и что из всяких неистовств судьбы выбьется сила и доблесть того народа, которого не подавило каннское поражение. Теперь, так как вы сами добровольно проявили такую отвагу, желательно испытать, сколько в вас смелости, если инициатива будет исходить от вашего вождя. Ведь вчерашний день, когда я, во время преследования вами врассыпную расстроенного врага, дал сигнал к отступлению, я не желал сломить вашу отвагу, но желал сохранить ее до более славного и благоприятного случая, чтобы вы после, пользуясь благоприятным моментом, предварительно приготовившись, могли напасть на врагов, не принявших меры предосторожности, вооруженные – на безоружных и даже сонных. И я, воины, питаю надежду на возможность такого случая, не веря в слепое счастье, но на основании самого положения дела. И если бы кто-нибудь из вас спросил, каким образом вы, немногие и побежденные, защитили лагерь от многих и победителей, то вы, конечно, ответили бы: именно боясь, вы обезопасили все укреплениями и сами были вполне наготове. Это в порядке вещей: люди бывают менее всего осторожны против того, чего они под влиянием удачи не боятся, так как чем пренебрег, того не остерегаешься и с той стороны не бываешь защищен. В настоящее время враги менее всего боятся, что мы, которых они недавно осаждали и на которых нападали, сами станем штурмовать их лагерь. Дерзнем же на такой шаг, в возможность которого с нашей стороны нельзя верить, он будет легче по тому самому, что кажется весьма трудным. В третью ночную стражу я тихо поведу вас. Я разведал, что нет у них ни порядка в караулах, ни правильных постов. Лагерь будет взят при первом натиске, лишь только раздастся в воротах крик. Затем среди не опомнившихся от сна, дрожащих от неожиданной тревоги и застигнутых в постелях без оружия должно будет произвести избиение, от которого я отвлек вас вчерашний день к вашей досаде. Я знаю, что план мой кажется смелым; но при затруднительных обстоятельствах, когда остается мало надежды, чем отважнее план, тем он безопаснее, так как если хоть немного замешкаешься в благоприятный момент, который быстро проходит, то вскоре, упустив его, напрасно будешь искать. Одно войско находится поблизости, два – недалеко; если теперь напасть, то есть еще некоторая надежда: и силы ваши и их вы уже испробовали. Если мы просрочим день и слух о вчерашней вылазке понудит врага перестать пренебрежительно относиться к нам, то грозит опасность, что соединятся все вожди и все войска. Устоим ли мы потом против трех вождей и трех неприятельских армий, против которых не устоял Гней Сципион, хотя имел невредимое войско? Как наши вожди погибли вследствие разъединения сил, так и врагов можно уничтожить по частям, когда они будут разделены. Другого какого-либо способа вести войну нет. Поэтому будем ожидать только удобного случая, который представит ближайшая ночь. Да помогут нам боги! Идите и подкрепите свои силы, чтобы свежими и бодрыми ворваться в неприятельский лагерь с таким же мужеством, с каким вы защитили свой собственный».

С радостью выслушали они от нового вождя новый план, и тем более он нравился, чем был смелее. Остальную часть дня употребили на приготовление оружия и на подкрепление тела, а бóльшую часть ночи отдыхали. В четвертую стражу двинулись.

39. На расстоянии шести миль за ближайшим лагерем было другое войско пунийцев. Между ними лежала ложбина, густо поросшая деревьями. Почти в середине этого лесистого пространства спрятались римские когорта и конница со свойственной пунийцам хитростью. Когда захвачена была таким образом середина дороги, молча проведены были остальные войска к ближайшим врагам и так как перед воротами не было никакого караула и на валу не было стражи, то они проникли без малейшего препятствия с чьей-либо стороны, как будто в свой собственный лагерь. Затем дают сигнал трубой, и поднимается крик. Одни рубят полусонных врагов, другие подпаливают покрытые сухой соломой хижины, третьи занимают ворота, чтобы преградить путь к бегству. Одновременно пожар, крик и резня не позволяют врагам видеть и слышать, как будто они лишились чувств. Безоружные, они попадают в толпу вооруженных. Одни рвутся к воротам, другие прыгают через вал, так как путь прегражден; все ускользнувшие тотчас же бегут к другому лагерю; там когорта и всадники, выбегая из скрытого места, окружили и перерезали всех до единого; впрочем, если бы кто и убежал из этой сечи, то все-таки весть о поражении не могла прийти раньше римлян: с такой быстротой они перебежали из ближайшего взятого лагеря в другой. А там, по дальности расстояния и вследствие того, что перед рассветом некоторые разбрелись для добывания фуража и дров и для грабежа, римляне нашли во всем еще бóльшую небрежность и распущенность: на караульных постах было только положено оружие; воины без оружия или сидели и лежали на земле, или гуляли перед валом и воротами. С этими-то столь спокойными и беспечными воинами вступают в бой римляне, еще не остывшие после недавней битвы и самонадеянные, вследствие победы. Итак, в воротах не могли оказать сопротивления. Когда сбежались со всего лагеря на первый тревожный крик, началось внутри ворот жестокое сражение; и долго держался бы враг, если бы вид окровавленных римских щитов не дал знать пунийцам о другом поражении и, вследствие этого, не нагнал на них ужаса. Под влиянием этой паники все были обращены в бегство. Не уничтоженные сечей рассыпаются куда только можно было и таким образом лишаются лагеря. Итак, в одну ночь и в один день под предводительством Марция взяли штурмом два неприятельских лагеря.

По свидетельству Клавдия, переведшего Ацилиеву летопись[881] с греческого языка на латинский, изрублено было до 37 000 врагов, взято в плен 1830 и приобретена огромная добыча, в том числе серебряный щит с изображением Газдрубала Баркидского, весом в 137 фунтов. По словам Валерия Антианта, взят был только один лагерь Магона и изрублено 7000 врагов; в другом же сражении устроили против Газдрубала вылазку, убили 10 000, а взяли в плен 4330. По описанию Пизона, когда Магон врассыпную преследовал отступавших римлян, из засады они изрубили 5000. У всех прославляется имя вождя Марция. И к истинной славе его прибавляют чудесные рассказы, будто бы в то время когда он говорил речь на военной сходке, из головы его распространилось пламя незаметно для него самого, к великому ужасу стоявших вокруг воинов. Памятником одержанной им победы над пунийцами вплоть до капитолийского пожара был в храме щит с изображением Газдрубала, названный Марциевым.

Затем на некоторое время дела в Испании стихли, так как, после таких страшных взаимных поражений, обе воюющие стороны медлили предпринять последний рискованный шаг.

40. Во время этих событий в Испании Марцелл, по взятии Сиракуз, с такой безупречной добросовестностью уладил остальные дела Сицилии, что не только увеличил славу своего имени, но и обаяние римского народа. Он отвез в Рим служившие украшением город статуи и картины, которыми изобиловали Сиракузы и которые составляли трофеи, приобретенные от врагов по праву войны. А отсюда возникло первое начало восхищения произведениями греческого искусства и того произвола вообще в расхищении всякого рода священных и несвященных предметов, который перешел в конце концов на римских богов, прежде всего на тот самый храм, который отменно разукрасил Марцелл. Ведь чужестранцы посещали устроенные Марцеллом храмы у Капенских ворот по причине превосходных подобного рода украшений, из которых уцелела весьма незначительная часть.

К Марцеллу стали сходиться посольства почти от всех сицилийских общин. Они были поставлены в различные условия соответственно их вине. Не отпадавших или возвратившихся в дружеские отношения до взятия Сиракуз он принял как верных союзников; сдавшиеся же вследствие страха после взятия Сиракуз получили законы от победителя на правах побежденных. Однако у римлян все еще оставалась важная война около Агригента: война с остававшимися вождями предшествовавшей войны – Эпикидом и Ганноном и третьим новым гражданином Гиппакры, присланным Ганнибалом на место Гиппократа (земляки называли его Муттином), ливифиникийского происхождения, мужем энергичным и под руководством Ганнибала всесторонне изучившим военное искусство. Эпикид и Ганнон дали ему нумидийские вспомогательные войска. С ними он исходил вдоль и поперек поля врагов и, для поддержания в союзниках духа верности, сблизился с ними, подавая каждому из них своевременную помощь. Поэтому в короткое время он наполнил всю Сицилию славой своего имени, и сочувствовавшие делу карфагенян ни на кого не возлагали больших надежд. Итак, вожди пунийский и сиракузский, запертые до того времени в стенах Агригента, решили выйти за стены и расположились лагерем при реке Гимера, не столько по совету Муттина, сколько вследствие уверенности в нем. Как только об этом довели до сведения Марцелла, он сразу двинул войска и расположился от врага на расстоянии приблизительно четырех миль, с целью выждать, каковы будут действия и приготовления его. Но Муттин не дал ни места, ни времени медлить или обдумывать планы: он перешел реку и напал на сторожевые неприятельские посты, наводя сильный страх и производя сумятицу. На следующий день он почти в правильном бою загнал врагов внутрь укреплений. Затем его отвлек происшедший в лагере мятеж нумидийцев: почти 300 из них ушли в Гераклею Миносову. Он отправился для усмирения и возвращения их обратно и, по рассказам, сильно убеждал вождей не вступать в бой с врагом в его отсутствие. Это огорчило обоих вождей, особенно Ганнона, которого уже прежде тревожила его слава: ему-де, карфагенскому главнокомандующему, присланному самим сенатом и народом, ставит границы Муттин, африканский выродок! Он склонил медлившего Эпикида перейти реку и выступить в бой: если-де они будут ожидать Муттина и результат сражения выйдет благоприятный, то, без сомнения, слава будет принадлежать Муттину.

41. А Марцелл считал унизительным, чтобы он, который отбил от Нолы опиравшегося на каннскую победу Ганнибала, отступил перед этими, побежденными на суше и на море, врагами; поэтому он приказал воинам поспешно взять оружие и вынести знамена. В то время как он строил войско, к нему подлетают, несясь во весь опор, 10 нумидийцев из неприятельского войска с известием, что их земляки останутся в покое во время битвы: прежде всего на них подействовал тот бунт, во время которого 300 из их числа ушли в Гераклею; затем они видят, что полководцы, умаляя славу их начальника, услали его накануне самого дня сражения. Лживый народ остался верен данному им обещанию. Таким образом, и римляне воспрянули духом, благодаря быстро разлетевшейся по рядам вести о том, что конница, составлявшая предмет особенных опасений, покинула врагов, и врагами овладел ужас, так как, помимо того что большая часть собственных сил не помогала им, явилось также опасение нападения со стороны собственной конницы. Поэтому сражение не было упорно: первый крик и натиск решили дело. При столкновении нумидийцы спокойно оставались на флангах. Увидя, что их союзники обращают тыл, они некоторое время только бежали с ними вместе, а когда заметили, что все в тревоге направляются в Агригент, сами, из боязни осады, врассыпную рассеялись по ближайшим общинам. Перерубили много тысяч людей, забрали в плен 6000 человек и 8 слонов. Это была последняя битва Марцелла в Сицилии. Затем он победоносно возвратился в Сиракузы.

Год был уже почти на исходе. Поэтому сенат в Риме постановил, чтобы претор Публий Корнелий отправил к консулам в Капую письмо, предлагая, не угодно ли одному из них явиться для выбора должностных лиц, пока Ганнибал далеко и у Капуи нет никаких важных дел. По получении этого письма консулы согласились между собой, чтобы Клавдий председательствовал в комициях, а Фульвий оставался у Капуи. Клавдий избрал в консулы Гнея Фульвия Центимала и сына Сервия, Публия Сульпиция Гальбу, не занимавшего прежде никакой курульной должности. Потом в преторы избраны были Луций Корнелий Лентул, Марк Корнелий Цетег, Гай Сульпиций и Гай Кальпурний Пизон. Пизону досталось судопроизводство в городе, Сульпицию – Сицилия, Цетегу – Апулия, Лентулу – Сардиния. Консулам продлена была власть на год.

Книга XXVI

Распределение сенатом войск на 543 год от основания Рима [211 г. до н. э.] (1). Ответ сената Луцию Марцию; изгнание Гнея Фульвия (2–3). Стычки под Капуей (4). Битва с Ганнибалом под Капуей (5–6). Ганнибал решается идти на Рим (7). Мероприятия к защите Рима (8). Прибытие Фульвия Флакка (9). Паника в Риме (10). Отступление Ганнибала (11). Флакк возвращается в Капую; отчаяние капуанцев; вестник, отправленный к Ганнибалу, перехвачен; казнь изменников-нумидийцев (12). Совещания в Капуе (13). Самоубийство нескольких изменивших Риму сенаторов; вступление римлян в город (14). Казнь остальных изменников (15). Взятие римлянами Ателлы и Калатии (16). Гай Нерон отправлен в Испанию; хитрость Газдрубала (17). Назначение Публия Сципиона главнокомандующим в Испанию и прибытие его туда (18–19). Распоряжения его; временное появление карфагенского флота у Тарента (20). Торжественный въезд в Рим Марка Марцелла; волнения в Сицилии (21). Выбор консулов на 544 год от основания Рима [210 г. до н. э.] (22). События в Риме (23). Этолийцы заключают союз с римлянами и начинают войну с Филиппом (24). Мероприятия Филиппа к ограждению своего царства от соседей; вражда этолийцев и акарнанцев (25). Взятие Антикиры Левином и отъезд его в Рим; жалобы сицилийцев на Марцелла; недовольство в Риме (26). Пожар в Риме и наказание поджигателей; кампанцы едут с консулом Левином в Рим жаловаться на Квинта Флакка (27). Доклад сенату о положении провинций и решения его (28). Консулы меняются доставшимися им по жребию провинциями (29). Жалобы сицилийцев и решение по ним сената (30–32). Жалобы кампанцев и решение по ним сената (33–34). Затруднительному положению римского казначейства помогают частные лица (35–36). Настроение в Риме и в Карфагене (37). Беспокойство Ганнибала; взятие римлянами Салапии (38). Поражение римского флота близ Тарента; успехи в Таренте (39). Распоряжения Левина в Сицилии; взятие им Агригента; умиротворение Сицилии (40). Речь Сципиона к воинам (41). Взятие Нового Карфагена (42–46). Добыча, взятая тут (47). Награды воинам (48). Распоряжения относительно пленных (49–50). Мероприятия Сципиона для дальнейших действий; впечатление, произведенное его победой на испанские племена (51).

1. Консулы Гней Фульвий Центимал и Публий Сульпиций Гальба, вступив в должность в мартовские иды [211 г.], созвали на Капитолии сенат и совещались с отцами относительно государственных дел, ведения войны, распределения театров военных действий и армий. Квинту Фульвию и Аппию Клавдию, консулам предыдущего года, было продлено командование войсками, причем им назначены были те войска, над которыми они начальствовали, и, сверх того, приказано не отступать от Капуи, которую они осаждали, прежде чем не возьмут ее. Последнее обстоятельство в то время особенно заботило и обращало на себя внимание римлян, не столько вследствие раздражения, законнее которого у них никогда не было ни против одного государства, сколько вследствие предположения, что покорность такого славного и могущественного города склонит умы уважать старую власть так же точно, как отпадение его увлекло вслед за собою несколько народностей.

Продлено было также командование войсками и преторам предыдущего года, Марку Юнию – в Этрурии и Публию Семпронию – в Галлии, каждому при тех двух легионах, над которыми они начальствовали; продлено было оно и Марку Марцеллу, с тем чтобы он, в должности проконсула, закончил остальную часть военных действий в Сицилии с тем войском, которое имел; если же окажется необходимость в подкреплениях, то ему предоставлено было пополнить войско из тех легионов, которыми командовал в Сицилии пропретор Публий Корнелий, лишь бы только он не брал кого-нибудь из тех воинов, которым сенат до окончания войны запретил увольняться со службы и возвращаться на родину. Гаю Сульпицию, на долю которого досталась Сицилия, назначены были два легиона, над которыми раньше начальствовал Публий Корнелий, и резерв из войск Гнея Фульвия, который в предыдущем году был позорно разбит и обращен в бегство в Апулии. Для этих воинов сенат назначил такой же срок военной службы, как и для сражавшихся при Каннах. Сверх того, позор тех и других был увеличен запрещением зимовать в укрепленных местах и устраивать зимние квартиры ближе десяти тысяч шагов от какого бы то ни было города. Луцию Корнелию даны были два легиона в Сардинии, над которыми раньше начальствовал Квинт Муций; подкрепление же, если в нем будет нужда, предписано было набрать консулам. Титу Отацилию и Марку Валерию было назначено побережье Сицилии и Греции вместе с легионами и флотом, которыми они командовали. На Грецию приходились пятьдесят кораблей и один легион; Сицилия же располагала сотней кораблей и двумя легионами. В тот год вели войну на суше и на море двадцать три римских легиона.

2. В начале этого года, когда делался сенату доклад по поводу письма Луция Марция, сенаторы признали его подвиги выдающимися[882], но многих из них задевал титул его должности, так как он написал «пропретор сенату», хотя власть эта дана была ему не по воле народа и не с утверждения отцов. Дурной пример, говорили они, дает то, что избрание полководцев войска и торжественность комиций, сопровождаемых ауспициями, переносится в лагерь и в провинции, будучи предоставляемо произволу воинов, не сдерживаемому законами и властями. Когда некоторые высказывались, что следует доложить об этом сенату, нашли лучшим отложить совещание по этому делу до тех пор, пока не удалятся всадники, которые доставили письмо от Марция. Решено было ответить на запросы о провиaнте и обмундировании войска в том смысле, что о том и другом позаботится сенат; но постановили не присовокуплять в заголовке ответа слов «пропретору Луцию Марцию» для того, чтобы он не счел того, что именно оставлено для обсуждения, предрешенным в свою пользу. Когда были отпущены всадники, то консулы прежде всего доложили об этом деле, и все единодушно высказались за то, что следует обратиться к народным трибунам, прося их при первой же возможности внести на решение народа вопрос, кого ему угодно будет послать с полномочиями главнокомандующего в Испанию к тому войску, над которым начальствовал полководец Гней Сципион. По этому делу договорились с трибунами, и был обнародован законопроект. Но другая борьба приковала к себе внимание.

Гай Семпроний Блез, назначив срок явиться на суд Гнею Фульвию по делу о потере войска в Апулии, не давал ему покоя, постоянно повторяя на народных собраниях, что много полководцев по безрассудству и неумелости доводили свои войска до критического положения, но никто, кроме Гнея Фульвия, не развращал еще своих легионов, допуская всевозможные пороки, прежде чем предать их гибели. Поэтому справедливо можно сказать, что они погибли раньше, чем увидели врага, и что не Ганнибал, а собственный вождь победил их. Никто, приступая к голосованию, не знает хорошо того человека, которому он вручает командование и войско. Какая разница была между Тиберием Семпронием и Гнеем Фульвием? Тиберий Семпроний, получив войско из рабов, вскоре, благодаря дисциплине и разумному применению своей власти, достиг того, что никто из тех людей, находясь в строю, не помнил о своем общественном положении и происхождении, а был защитой союзникам и страхом для врагов. Кумы, Беневент и другие города они вырвали как бы из пасти у Ганнибала и возвратили римскому народу[883]. Гней же Фульвий приучил к рабским порокам войско, состоящее из римлян-квиритов, людей благородного происхождения, воспитанных приличным гражданину образом. Таким образом, он достиг того, что, будучи дерзкими и беспокойными в обращении с союзниками, они были робки и трусливы с врагом и не только не могли выносить нападения пунийцев, но даже и их крика. И, клянусь Геркулесом, говорил он, неудивительно, что воины в битве отступили, когда прежде всех бежал полководец; удивительнее то, что некоторые пали на месте и не все сопутствовали Гнею Фульвию в его бегстве под влиянием панического страха. Га й Фламиний, Луций Павел, Луций Постумий, Гней и Публий Сципионы предпочли пасть в битве, чем покинуть окруженные врагом войска. Гней же Фульвий возвратился в Рим почти единственным вестником гибели войска. Возмутительно, что войско, сражавшееся при Каннах, сослано в Сицилию за бегство из сражения, чтобы не прежде быть возвращенным оттуда, чем враг удалится из Италии, и, в то время как та же самая мера недавно применена к легионам Гнея Фульвия, для него самого его бегство из битвы, данной по его же безрассудству, осталось безнаказанным; он будет проводить старость в трактирах и непотребных домах, там же, где проведена им юность, в то время как его воины, не совершившие никакого другого преступления, кроме того, что уподобились своему полководцу, удалены почти в ссылку, лишены чести и несут позорную воинскую службу. До такой степени не одинаковы в Риме гражданские права богатого и бедняка, человека, занимающего почетный пост, и человека незначительного.

3. Подсудимый же сваливал с себя вину на воинов, говоря, что они, неистово требуя сражения, были им выведены на битву не в тот день, когда пожелали, так как было уже поздно, а на следующий, и хотя были выстроены своевременно и на удобном месте. Не устояли ли они перед славой имени или перед силами врага, но все в беспорядке бежали, он также был увлечен в бегство толпою, как Варрон в битве при Каннах, как многие другие полководцы. Какую же пользу государству мог принести он, оставаясь один на поле битвы? Разве только смерть его послужила бы к предотвращению несчастий государства. Не вследствие недостатка провианта заведен был он в неудобную местность, не вследствие того, что двигался с войском без рекогносцировки, не окружен был засадой: его победили в бою открытою силой, оружием. Не от него зависело мужество как его воинов, так и врагов: собственная природа делает каждого или отважным, или трусом.

Два раза был привлечен к обвинению Фульвий и обвинитель требовал наложить на него денежное взыскание; в третий же раз были представлены свидетели и очень многие, кроме того что осыпали его всевозможными позорными обвинениями, под клятвой утверждали, что начало бегству и смятению было положено претором, воины были им покинуты и, считая страх вождя не лишенным основания, обратили тыл. Все воспылали таким негодованием, что собрание вместе с Блезом громко требовало назначения смертной казни. И по этому поводу также возникли новые прения. Ибо, после того как обвинитель два раза требовал наказать Фульвия денежным штрафом, а в третий раз назначил ему смертную казнь, народные трибуны, к содействию которых обратился Фульвий, сказали, что не мешают своему товарищу, как это предоставлено обычаем предков, привлекать Фульвия к ответственности, пока он не добьется для подсудимого или смерти, или денежного штрафа, предпочитает ли он руководствоваться при этом законом или обычаями. Тогда Семпроний заявил, что он объявляет Гнея Фульвия виновным в государственном преступлении, и потребовал от городского претора Гая Кальпурния назначить день для комиций. Тут обвиняемый попробовал ухватиться за другое средство, не удастся ли устроить так, чтобы на суде присутствовал брат его Квинт Фульвий, пользовавшийся тогда всеобщим уважением, благодаря своим славным подвигам[884] и близкой к осуществлению надежде на взятие Капуи. Но когда Квинт Фульвий письменно просил об этом, жалобно ходатайствуя за жизнь брата, то сенаторы ответили ему, что удаление его из Капуи не согласно с интересами государства. Фульвий, при приближении дня комиций, удалился в изгнание – в Тарквинии. Плебеи признали это изгнание справедливым для него наказанием.

4. Между тем главный центр военных действий сосредоточен был у Капуи. Но то было скорее обложение, чем штурм, и чернь с рабами не могла ни переносить голода, ни послать к Ганнибалу вестников через такую плотную цепь караулов. Но нашелся такой нумидиец, который, пообещав проскользнуть с письмом из Капуи, исполнил свое обещание. Выйдя ночью, он пробрался через центр римского лагеря и возбудил в кампанцах надежду, что попытка сделать вылазку со всех сторон города, пока у них остается еще сколько-нибудь сил, будет иметь успех. Впрочем, во многих конных стычках кампанцы сражались довольно удачно, но пехота их терпела поражения. Римлянам же далеко не столько радости доставляли победы, сколько огорчения причиняли поражения, понесенные в каком бы то ни было роде сражения от врагов, осажденных и почти уже находящихся в их руках. Наконец нашли средство восполнить недостаток в силе хитростью.

Были выбраны из всех легионов юноши, отличавшиеся наибольшей ловкостью, обусловленной их силою и легкостью; им были даны небольшие щиты, короче, чем у всадников, и по семь дротиков, длиной в четыре фута каждый, окованных на конце железом, как копья легковооруженных. Каждого из них поодиночке всадники брали к себе на лошадь и приучали ездить верхом, сидя сзади, и быстро соскакивать по данному сигналу. После того как нашли, что, благодаря ежедневным упражнениям, этот маневр проделывается с достаточной неустрашимостью, римские всадники выехали против выстроившихся кампанских всадников на равнину, лежавшую посредине между лагерем и стенами, и лишь только съехались на расстояние полета копья, легковооруженные по данному сигналу соскочили с лошадей. Затем образовавшийся таким образом из конницы строй пехоты внезапно напал на врагов и стремительно стал метать в них дротик за дротиком и, осыпав ими людей и лошадей, многих поранил, однако больше напугал он врага необычностью и неожиданностью этого маневра. Затем на смятенных врагов налегли всадники и, избивая их, гнали вплоть до ворот в беспорядочном бегстве. После этого римляне и в конных битвах получили перевес над врагом. Решено было иметь при легионах легковооруженных. Говорят, что изобретателем вмешательства пехоты в действия конницы был центурион Квинт Навий, и полководец вменил ему это в почетную заслугу.

5. В то время как под Капуей дела находились в таком положении, заботы Ганнибала были сосредоточены на двух различных обстоятельствах, а именно: чтобы овладеть тарентской крепостью и чтобы удержать за собой Капую. Однако верх одержала мысль о важности Капуи, на которую, как он видел, было обращено внимание всех его союзников и врагов и которой потому предстояло сыграть руководящую роль, каковы бы ни были последствия отпадения ее от римлян.

Поэтому он оставил бóльшую часть обоза и всю более тяжеловооруженную часть войска в земле бруттийцев и, устроившись так, что стало возможно двигаться ускоренным маршем, с отборной конницей и пехотой отправился в Кампанию. Однако, несмотря на такую быстроту его движения, за ним следовали тридцать три слона. Он расположился станом в укромной долине позади Тифатских гор, возвышавшихся над Капуей. По пути он овладел крепостью Галатией, прогнав силой ее гарнизон, и затем устремился на осаждавших Капую. Послав предварительно известить о том, когда он намерен напасть на римский лагерь, для того чтобы в то же самое время и кампанцы, приготовившись к вылазке, выступили из всех ворот, навел этим великий страх на римлян. Ибо в то время как с одной стороны нападал он сам, с другой – делали вылазку все кампанцы, как всадники так и пехота, и вместе с ними пунийский гарнизон под начальством Бостара и Ганнона. Римляне, сообразуясь с таким своим критическим положением и опасаясь, что, стягиваясь к одному месту, они оставят какой-нибудь пункт без прикрытия, так распределили между собою командование войсками: Аппий Клавдий был поставлен против кампанцев, Квинт Фульвий – против Ганнибала; пропретор Гай Нерон с всадниками шести легионов[885] – вдоль дороги на Свессулу; легат же Гай Фульвий Флакк с союзнической конницей расположился по направлению к местности у реки Волтурн[886].

Сражение началось не только с обычного крика и шума; к разнообразным звукам, издаваемым людьми, лошадьми и оружием, присоединились крики толпы находившихся на стенах и неспособных к войне кампанцев, сопровождаемые бряцанием меди совершенно так, как это обыкновенно бывает среди ночного безмолвия во время лунного затмения; этим они привлекли к себе внимание даже сражающихся. Аппий легко отражал кампанцев со стороны вала, но с другой стороны с большими силами наступал на Фульвия Ганнибал с пунийцами. Тут подался назад шестой легион; отбросив его, испанская когорта с тремя слонами проникла вплоть до вала, прорвала середину боевой линии римлян и колебалась между надеждою на успех и опасностью, не зная, прорвется ли она в лагерь или будет отрезана от своих. Фульвий, лишь только заметив смятение в легионе и опасность, угрожавшую лагерю, убеждает Квинта Haвия и других центурионов первых отрядов напасть на сражавшуюся у вала вражескую когорту. Дело, говорит он, находится в большой опасности: или следует дать им дорогу, и они ворвутся в лагерь с меньшими усилиями, чем с какими прорвали сплоченный строй римского войска, или их должно истребить у вала. Это не будет стоить большого труда: их немного, к тому же они отрезаны от своих; и в то время как римляне испугались, что их боевая линия разорвана, пусть обе части ее устремятся с обеих сторон на врага, замкнут его в середину и окружат, сражаясь с той и с другой стороны. Навий, услышав эту речь вождя, выхватил у знаменосца второго манипула гастатов знамя и устремился с ним на врагов, грозя бросить его в их середину, если воины не поспешат за ним и не примут участия в битве. Он был дороден телом; его украшало оружие;

кроме того, высоко поднятое вверх знамя привлекало к этому зрелищу взоры его сограждан и врагов. Но когда он уже был вблизи знамен испанцев, со всех сторон стали бросать в него дротики и почти вся линия врагов устремилась на него одного; но ни многочисленность врагов, ни множество стрел не могли сдержать стремительности этого мужа.

6. И легат Марк Атилий со знаменем первого манипула так называемых принципов того же легиона начал наступать на испанскую когорту; в то же время и легаты Луций Порций Лицин и Тит Попилий, начальствовавшие над лагерем, упорно отражали врага с вала и убивали на самом валу перебиравшихся через него слонов. Когда ров переполнился трупами слонов, враги получили возможность перейти через него, как будто была возведена насыпь или перекинут мост; и тут над трупами поверженных слонов произошла жестокая свалка; в другой части лагеря уже были отброшены кампанцы вместе с пунийским гарнизоном, и сражение шло у самых ворот Капуи, через которые идет дорога на Волтурн[887]. И врывавшиеся в их толпу римляне не столько встречали сопротивление со стороны вооруженного врага, сколько были задерживаемы воротами, снабженными метательными машинами для бросания издали камней и стрел. Сверх того, остановила наступление римлян рана, полученная главнокомандующим Аппием Клавдием: у него была поражена длинным метательным копьем грудь под левым плечом, в то время как он ободрял своих воинов. Несмотря на это, у ворот было перебито весьма много врагов, остальные же в страхе были прогнаны в город. И Ганнибал, после того как увидел, что испанская когорта разбита и враги упорно защищают лагерь, приостановив наступление, начал стягивать свои войска и переходить в отступление с пехотой, прикрыв ее с тыла против натиска врагов конницей. Легионы горели желанием преследовать врага, но Флакк приказал дать сигнал к отступлению, полагая, что достаточно достигнуто в обоих отношениях, именно чтобы и кампанцы, и сам Ганнибал почувствовали, какую незначительную помощь мог тот оказать.

В этот день, как передают описавшие эту битву, было убито из войска Ганнибала 8000 человек, кампанцев 3000 и отнято 15 знамен у карфагенян и 18 у кампанцев; но у других писателей я нашел, что это сражение вовсе не было таким значительным и что больше было паники, чем битвы, когда неожиданно ворвались в римский лагерь нумидийцы и испанцы вместе со слонами, которые, пробегая посреди лагеря, со страшным треском ломали палатки и приводили в бегство рвавшийся с привязи вьючный скот. К этой сумятице присоединилась еще коварная хитрость, употребленная Ганнибалом, так как он выслал людей, которые, будучи одеты в италийское платье и умея говорить по-латыни, приказывали каждому от имени консула по мере сил своих спасаться бегством на ближайшие горы, так как-де римский лагерь взят. Но эта хитрость скоро была раскрыта и закончилась страшным избиением врагов; слонов же прогнали из лагеря с помощью огня. Это сражение, каковы бы ни были его начало и конец, было перед сдачей Капуи последним.

Медикс тутикус – так называется у кампанцев высший начальник – в тот год был Сеппий Лесий, человек низкого происхождения и небогатый. Рассказывают, что некогда его мать, когда тот был еще ребенком, просила гаруспика истолковать данное семье предзнаменование и получила ответ, что верховная власть над Капуей, какая будет, перейдет к этому мальчику. Мать сказала, не находя никакого основания надеяться на исполнение этого предзнаменования: «Поистине плохи будут, по твоим словам, дела кампанцев, когда верховная власть достанется моему сыну!» Эта ирония над правдой также оказалась справедливой. Кампанцы были удручаемы голодом и войною и не оставалось никакой надежды избавиться от них; те, которым их происхождение давало возможность надеяться на занятие почетных должностей, отказывались от почетного поста. Лесий получил последним из всех кампанцев верховную власть благодаря своим жалобам на то, что Капуя покинута и предана своею знатью.

7. Впрочем, Ганнибал, лишь только увидел, что более нельзя ни выманить врагов на битву, ни прорваться через их лагерь к Kaпуе, решился отказаться от безуспешного предприятия и сняться с лагеря из опасения, как бы новые консулы не отрезали подвоз съестных припасов и к нему. Среди разных размышлений о том, куда теперь направить путь, в его уме вдруг возникла мысль нанести удар в самое сердце войны – Рим. После битвы при Каннах он упустил случай осуществить это свое всегдашнее заветное желание; на этот промах роптали все окружавшие его, сознавал его он и сам. Он полагал, что не следует отчаиваться и под влиянием неожиданной паники и смятения занять какую-нибудь часть города; а если Рим будет в опасности, то тотчас оба римских главнокомандующих или один из них оставят Капую, а раз они разделят армию, то каждый из них, сделавшись более слабым, даст ему или кампанцам случай достичь какого-нибудь успеха. Одна только забота тревожила Ганнибала – как бы кампанцы не сдались тотчас после его ухода. Он прельстил подарками готового отважиться на всякое предприятие нумидийца, чтобы тот, получив от него письмо, под видом перебежчика пробрался в римский лагерь и с другой его стороны тайно прошел в Капую. Письмо же это было переполнено ободряющими речами: его-де удаление, которое будет спасительно для них, отвлечет от осады Капуи к защите Рима римских полководцев и войска; пусть кампанцы не падают духом; потерпев немного дней, они положат конец всей осаде. Затем Ганнибал приказал подвести к тому укреплению, которое он уже раньше выстроил для своего прикрытия, захваченные на реке Волтурн корабли. Когда ему донесли, что их достаточно для переправы в одну ночь его войска, он, заготовив съестных припасов на десять дней, вывел ночью к реке свои легионы и перед рассветом переправил их.

8. Обо всем этом Фульвий Флакк узнал еще прежде от перебежчиков и написал о том в Рим сенату; это известие произвело на умы различное впечатление, в зависимости от характера каждого. Когда, ввиду столь угрожающего положения, немедленно созван был сенат, Публий Корнелий, имевший прозвище Азина (Ослица), забыв и Капую, и все другое, предлагал призвать полководцев и войска со всей Италии для защиты города. Фабий же Максим считал преступным удаляться от Капуи и, поддаваясь страху, делать передвижения войск по мановению и угрозам Ганнибала. Он говорил: «Тот, кто после победы при Каннах не осмелился идти на Рим, теперь, будучи отбит от Капуи, возымел надежду завладеть им! Ганнибал идет не для осады Рима, а для снятия осады с Капуи. Юпитер, свидетель нарушения Ганнибалом договора, и прочие боги защитят Рим вместе с тем войском, которое находится у города». Над этими противоречивыми мнениями взяло верх среднее между ними – мнение Публия Валерия Флакка, который, не упуская из виду ни того ни другого, предложил написать находившимся под Капуей полководцам о том, какими силами располагает Рим для своей защиты; о том же, сколько войска ведет с собою Ганнибал и сколько его нужно для осады Капуи, они сами знают. Таким образом, если можно послать в Рим одного из полководцев с частью войска при том условии, чтобы осада Капуи велась правильно другим вождем и его войском, то пусть Клавдий и Фульвий придут между собою к соглашению относительно того, кому из них осаждать Капую, кому идти в Рим для защиты родного города от осады.

После того как было сообщено под Капую это сенатское постановление, проконсул Квинт Фульвий, которому дóлжно было отправиться в Рим, так как его товарищ страдал от раны, набрав воинов из трех армий, переправил через Волтурн до 15 000 пехоты и 1000 всадников. Затем, узнав с достоверностью, что Ганнибал пойдет по Латинской дороге, он послал вперед людей по муниципальным городам, лежавшим у Аппиевой дороги, и тем, которые находились вблизи нее, – в Сетию, Кору и Лавиний, приказал этим общинам иметь и в городах наготове съестные припасы и свозить их на дорогу из отдаленных от них деревень, а также стягивать в эти города гарнизоны, так чтобы каждая община располагала средствами для самообороны.

9. Ганнибал в тот день, как переправился через Волтурн, расположился лагерем неподалеку от этой реки, а на следующий, пройдя мимо Кал, прибыл в область сидицинов. Проведя один день в опустошении той местности, он через земли городов Свессы, Аллиф и Казина направляется по Латинской дороге. В течение двух дней стояли лагерем под Казином и повсюду опустошили местность. Затем, минуя Интерамну и Аквин, Ганнибал пришел в область фрегелланцев к реке Лирис, где нашел мост сломанным фрегелланцами для замедления его движения. И Фульвий был задержан у реки Волтурн, в то время как он с трудом, при большом недостатке строительного материала, изготовлял плоты для переправы войска, так как корабли были сожжены Ганнибалом. После переправы войска на плотах остальной путь не представлял для Фульвия затруднений, так как не только по городам, но и вокруг дороги провиант был заготовлен в изобилии, и воины бодро побуждали друг друга прибавить шагу, помня, что они идут на защиту отечества.

Вестник из Фрегелл, прибыв в Рим после безостановочного пути днем и ночью, распространил там великий ужас. Беготня людей, присочинявших ложь к тому, что они слышали, подняла на ноги весь город, производя еще больше смятения, чем само известие. Не только из домов слышны были вопли женщин; повсюду устремились на улицы матроны: они перебегали от одного храма богов к другому и на коленях, покрывая ступени алтарей своими распущенными волосами, воздымали к небожителям свои руки с мольбой о том, чтобы те вырвали из рук врага город римлян и сохранили невредимыми римских матерей и малолетних детей. На форуме постоянно находился наготове сенат на тот случай, если магистраты пожелают о чем-нибудь спросить его совета. Одни получают приказания и расходятся каждый к своим обязанностям; другие предлагают свои услуги, если ими можно для чего-нибудь воспользоваться. Расставляются гарнизоны в Крепости, на Капитолии, на стенах, вокруг города, даже на Альбанской горе и в Эфуланской крепости. Среди этого смятения приносят весть о том, что проконсул Квинт Фульвий вышел с войском из Капуи. Чтобы не умалилась его власть, раз он прибудет в город, сенат постановил – иметь Квинту Фульвию одинаковые с консулами полномочия верховной власти. А Ганнибал, весьма жестоко опустошив область Фрегелл в отместку за разрушение мостов, прибыл через пределы фрузинатов, ферентинцев и анагнийцев в Лабик; затем через Альгид направился в Тускул и, не найдя пристанища в его стенах, спустился ниже Тускула направо, в сторону Габий, а затем, сведя войско в Пупинийскую область[888], разбил лагерь на расстоянии восьми тысяч шагов от Рима. Чем ближе подступал враг, тем больше беглецов избивали шедшие впереди его нумидийцы и тем более попадало в плен людей всякого происхождения и возраста.

10. Во время этого смятения Фульвий Флакк вступил с войском в Рим через Капенские ворота и направился по центру города через Каринскую возвышенность[889] к Эсквилинскому холму; выступив же отсюда, расположился лагерем между Эсквилинскими и Коллинскими воротами. Плебейские эдилы распорядились подвозом туда съестных припасов. Между тем прибыли в лагерь консулы и сенат; здесь произошло совещание о важнейших государственных делах; решено было консулам расположиться лагерем около Коллинских и Эсквилинских ворот; городскому претору Гаю Кальпурнию быть начальником в Капитолии и Крепости, сенату же в полном составе постоянно находиться на форуме на тот случай, если бы при столь быстрой смене обстоятельств явилась какая-нибудь необходимость в его заключении. Между тем Ганнибал придвинул лагерь к реке Аниен на расстояние трех тысяч шагов от Рима; расположившись здесь, сам он с двумя тысячами всадников проехал вперед по направлению Коллинских ворот до храма Геркулеса и с лошади, на возможно близком расстоянии, осматривал стены и расположение города. Флакку показалось возмутительным, что Ганнибал столь дерзко и беспрепятственно проделывал это. Поэтому он послал против него всадников и этим заставил неприятельскую конницу отступить и возвратиться в свой лагерь. Когда завязалось сражение, консулы приказали находившимся тогда на Авентинском холме нумидийским перебежчикам, числом до 1200 человек, перейти через город на Эсквилинский холм, так как полагали, что не найдется никого пригоднее их для сражения среди оврагов, садовых построек, гробниц и повсюду находившихся канав. Некоторые, увидев, как они спускались на конях с Капитолия и Крепости по Публициевому спуску[890], воскликнули, что Авентин взят. Это возбудило такое страшное смятение, панику и бегство, что если бы не находился за городом лагерь пунийцев, то вся трепещущая от страха масса народа высыпала бы из города; теперь же она укрывалась по домам и постройкам и нападала, бросая камни и дротики, на бежавших по улицам своих, принимая их за врагов. И невозможно было ни прекратить смятение, ни раскрыть ошибку, так как улицы были переполнены толпой поселян и скота, загнанных внезапным страхом в город. Конное сражение было удачно, и враги были оттеснены. Но так как во многих местах нужно было подавлять возникавшие без всякого повода беспорядки, то было решено, чтобы все бывшие диктаторы, консулы или цензоры имели полномочия главнокомандующих, до тех пор пока враг не удалится от стен города. И в самом деле, как в остальную часть этого дня, так и в следующую ночь без всякой причины поднималось и было подавляемо много тревог.

11. На следующий день Ганнибал, перейдя Аниен, вывел на битву все свои войска; не уклонились от сражения и Флакк с консулами. Но когда с обеих сторон войска были готовы к сражению, счастливый исход которого дал бы Рим в награду победителю, страшный дождь, перемежаясь с градом, привел то и другое войско в такое расстройство, что воины, едва удержав при себе оружие, возвратились в свои лагери, менее всего по той причине, что боялись врага. И на следующий день такая же непогода заставила разойтись выстроенные на том же самом месте войска. Всякий раз как они возвращались в лагерь, наступала удивительно тихая и ясная погода. Это обстоятельство возбудило в пунийцах суеверный страх и, по рассказам, слышны были речи Ганнибала, что у него не хватает то ума, то удачи для того, чтобы овладеть Римом. Его надежду на это ослабили также два других обстоятельства: одно маловажное, другое значительное. Значительное заключалось в том, что, стоя в бездействии с оружием под стенами города Рима, он услыхал об отправлении под особыми знаменами[891] римских новобранцев на подкрепление войска для Испании; ничтожное же состояло в том, что, как он узнал от какого-то пленника, в те дни как раз то самое поле, где находился пунийский лагерь, было продано, и цена ничуть не была сбавлена вследствие этого. Действительно, то обстоятельство, что в Риме нашелся покупатель на ту землю, которой он фактически владел и которая составляла его собственность, будучи захвачена на войне, показалось Ганнибалу настолько высокомерным и возмутительным, что он, тотчас призвав глашатая, приказал продать с аукциона находившиеся в Риме вокруг форума лавки менял.

Под влиянием вышеуказанного обстоятельства Ганнибал отодвинул свой лагерь назад к речке Тутия[892], на расстояние шести тысяч шагов от города. Отсюда он направил путь к роще Феронии, к храму, славному в то время своими богатствами. Капенцы и другие народы, жившие по соседству, жертвуя туда сообразно со своим достатком лучшие произведения хозяйства и другие дары, изукрасили этот храм множеством золота и серебра. Теперь храм лишился всех этих приношений. Только громадные груды меди были найдены после ухода Ганнибала, так как его воины из религиозного страха бросали только куски необработанной меди[893]. В рассказах об опустошении этого храма писатели между собою согласны; только Целий передает, что Ганнибал свернул сюда, направляясь от Эрета, и начальными пунктами его пути называет Реату с Кутилиями и Амитерн; по его словам, Ганнибал из Кампании прибыл в Самний, затем в область пелигнов и, минуя город Сульмон, перешел в землю марруцинов; затем, направляясь по Альбанской области в землю марсов, отсюда прибыл в Амитерн и деревню Форулы. И в этом нет ошибки, потому что не могли бы в столь короткий промежуток времени[894] изгладиться следы похода такого вождя с таким войском; ибо с достоверностью известно, что Ганнибал шел по этому пути; вопрос заключается только в том, прошел ли он этим путем на Рим или возвратился им из Рима в Кампанию.

12. Однако Ганнибал не отличался такой настойчивостью в защите Капуи, какую проявили римляне в обложении ее осадой. И действительно, он столь поспешным маршем устремился через Самний, Апулию и землю луканцев в пределы бруттийцев к проливу и Регию, что поразил своим почти внезапным приходом неприготовленное к этому население. Хотя в эти дни Капую осаждали ничуть не с меньшим усердием, однако прибытие Флакка капуанцы почувствовали и были изумлены тем, что Ганнибал не вернулся вместе с ним. Затем из переговоров кампанцы поняли, что они оставлены и покинуты и что пунийцы потеряли надежду удержать за собою Капую. К этому присоединился открыто обнародованный посреди врагов эдикт проконсула, изданный на основании сенатского постановления, чтобы все те кампанские граждане, которые до назначенного срока перейдут на сторону римлян, оставались безнаказанными. Впрочем, не было ни одного случая перехода, но жителей сдерживал более страх, чем верность Ганнибалу, потому что во время восстания они наделали более важных преступлений, чем какие можно было бы простить им. Однако как никто не переходил на сторону врагов, имея в виду себя лично, так и для общего блага не представлялось никакого спасительного выхода. Знать покинула на произвол судьбы государство, и ее нельзя было созвать в сенат; во главе правления стоял человек, который не придал себе чести этим званием, а лишил силы и значения занимаемую им должность, вследствие того, что был недостоин ее. Даже на форуме и в общественных местах уже не появлялся никто из знати; запершись в своих домах, она со дня на день вместе со своей гибелью ожидала конца существования отечества.

Главный надзор за всеми делами был передан Бостару и Ганнону, начальникам пунийского гарнизона, но их тревожила своя собственная опасность, а не опасность союзников. Они написали Ганнибалу письмо не только откровенного характера, но даже в жестких выражениях, в котором ставили ему в вину, что он предал в руки врагов не только Капую, но и отдал на всевозможные мучения их вместе с гарнизоном; сам он, говорилось далее, удалился к бруттийцам, как бы уклоняясь видеть собственными глазами взятие Капуи. Между тем, право, даже нападение на Рим не могло отвлечь римлян от осады Капуи: вот насколько постояннее в своей вражде римляне, чем пунийцы в их дружбе. Если он вернется в Капую и перенесет сюда весь театр военных действий, то как они, так и кампанцы будут готовы к вылазке; не для войны с регийцами и тарентинцами перешли они Альпы; где находятся римские легионы, там дóлжно быть и войскам карфагенян; так сражались с успехом у Канн, так у Тразименскаго озера, сходясь с врагом лицом к лицу, располагаясь с ним лагерями друг против друга, испытывая военное счастье.

Написанное в этом духе письмо было передано нумидийцам, предложившим свои услуги за обещанную плату. Когда те под видом перебежчиков прибыли в римский лагерь к Флакку, чтобы, улучив удобное время, уйти оттуда, а бывший уже давно в Капуе голод делал причину их прибытия к врагу вполне вероятной для всякого, внезапно пришла в римский лагерь кампанская женщина, наложница одного из перебежчиков, и объявила римскому полководцу, что нумидийцы перебежали к нему, сговорившись вместе совершить коварное дело, и что они несут письмо к Ганнибалу; она готова изобличить в этом одного из них, который раскрыл ей свой умысел. Приведенный нумидиец сначала довольно упорно притворялся, что не знает этой женщины, но затем, уличенный неоспоримыми доказательствами и видя, что для него требуют и готовят орудия пытки, сознался, что дело обстоит действительно так. Было представлено письмо и, сверх того, показания его были дополнены обстоятельством, остававшимся дотоле скрытым, а именно: что по римскому лагерю бродят, под видом перебежчиков, и другие нумидийцы. Их захватили свыше семидесяти человек и наказали вместе с вновь прибывшими перебежчиками розгами, а затем, отрубив им руки, прогнали обратно в Капую. Вид такого тяжкого наказания сломил мужество кампанцев.

13. Стечение народа к курии заставило Лесия созвать сенат. При этом знатным лицам, которые уже давно уклонялись от общественных совещаний, открыто грозили, что пойдут по их домам и силою всех вытащат на улицу, если они не явятся в сенат. Страх перед таким насилием дал верховному правителю возможность собрать многолюдное сенатское заседание. Здесь, в то время как прочие говорили о необходимости отправить послов к римским главнокомандующим, Вибий Виррий, бывший зачинщиком отпадения от римлян[895], когда спросили его мнение, сказал, что говорящие о посольстве, о мире и сдаче не думают ни о том, как поступили бы они сами, если бы римляне были в их власти, ни о том, чтó придется им самим перенести от них. «Что же, – продолжал он, – вы думаете, что сдача произойдет на тех же условиях, на которых когда-то сдались римлянам мы сами со всем своим имуществом, чтобы получить от них помощь против самнитян? Вы уже забыли, в какое время и при каком положении дел отложились мы от римского народа? Уже забыли о том, как при своем отпадении мы с целью оскорбления перебили, подвергая мукам, римский гарнизон, который можно было бы выпустить из города? Сколько раз и с каким ожесточением делали мы вылазки на осаждающего нас врага, нападали на его лагерь, призывали для поражения его Ганнибала, наконец, что случилось весьма недавно, послали его отсюда для нападения на Рим? Теперь, наоборот, припомните, какую враждебность выказали к нам римляне, чтобы из этого понять, на что вам рассчитывать! В то время как находился в Италии чужеземный враг, и притом враг, называющийся Ганнибалом, они, хотя война пылала повсюду, оставили все без внимания и, забыв о самом Ганнибале, послали для нападения на Капую обоих консулов с двумя консульскими войсками. Второй уже год они изнуряют нас голодом, замкнув со всех сторон и окружив отовсюду валом; сами они перенесли вместе с нами величайшие опасности и самые тяжелые труды; неоднократно их избивали вокруг вала и рвов и, наконец, почти прогнали из их лагеря.

Но я оставляю это: старое и обычное явление – переносить труды и опасности при нападении на неприятельский город. Но из следующего виден их гнев и проклятая, непримиримая ненависть к нам: Ганнибал с огромным войском из пехоты и конницы напал на их лагерь и частью овладел им. Но такая большая опасность ничуть не отвлекла их от осады; направившись через Волтурн, он опустошил пожарами область города Кал – не двинулись римляне от Капуи и ввиду столь великого бедствия своих союзников. Ганнибал отдал приказание идти к самому городу Риму: они презрели и эту грозную невзгоду. По переправе через Аниен он расположился лагерем в трех тысячах шагов от города, наконец, подошел к самым его стенам и воротам, дав понять римлянам, что отнимет у них Рим, если они не оставят Капуи: они, однако, не оставили ее. Диких зверей, побуждаемых слепым инстинктом и яростью, было бы можно заставить идти на помощь своим, если двинуться прямо к их логовищам и детенышам; римлян же не заставили удалиться от Капуи ни осажденный со всех сторон Рим, ни жены и дети их, жалобный плач которых был слышен почти отсюда, ни оскорбление и поругание алтарей, очагов, храмов богов, гробниц их предков. Так велико их желание покарать нас, так велика жажда их упиться нашею кровью! И это, может быть, вполне с их стороны справедливо: и мы ведь сделали бы то же самое, если бы к тому представился счастливый случай. Поэтому, так как бессмертные боги судили иначе, я, которому ни в каком случае не должно отказываться от смерти, могу, пока я свободен, пока располагаю самим собою, избежать своею смертью тех мучений и оскорблений, которые готовит мне враг, смертью не только не позорной, но и легкой. Не увижу я гордых небывалой победой Аппия Клавдия и Квинта Фульвия, и не будут вести меня напоказ всем в триумфе в оковах по городу Риму, чтобы потом заключить в темницу[896] или чтобы я, привязанный к столбу, с растерзанною от розог спиною, подставил под римский топор свою шею. Не увижу я, как будут разрушать и жечь мой родной город и влечь на позор кампанских матерей, дев и благородных юношей. Римляне разрушили до основания Альбу, откуда происходили сами, чтобы изгладить память о своем роде и происхождении; тем менее я поверю тому, что они пощадят Капую, к которой они относятся еще с большею ненавистью, чем к Карфагену. Итак, кто из вас намерен покориться определению рока раньше, чем увидит столько этих столь горестных событий, для тех у меня сегодня устроен и готов пир. Когда мы насытимся пищей и питьем, будут обносить кругом один и тот же кубок, который подадут мне. Напиток этот освободит тело от мучений, душу от оскорблений, глаза и уши от того, чтобы видеть и слышать все тяжкое и позорное, что ожидает побежденных. Будут наготове слуги, которые разожгут на площадке перед домом большой костер, чтобы бросить на него наши бездыханные тела. Это единственный, и честный, и невынужденный путь к смерти. И сами враги удивятся нашей доблести, и Ганнибал поймет, что он покинул и предал мужественных союзников».

14. Нашлось больше людей, выслушавших и одобривших эту речь Виррия, чем таких, которые мужественно могли привести в исполнение то, что одобряли. Бóльшая часть сената, полагаясь на то, что милосердие римского народа, неоднократно испытанное во многих войнах, будет доступно и для них, решили послать посольство для сдачи римлянам Капуи и отправили его. За Вибием Виррием последовало в его дом около двадцати семи сенаторов; они отпировали вместе с ним и, прогнав при помощи вина, насколько было возможно, из своего ума мысль о грозящей беде, все приняли яд. Затем, по окончании пира, они, подав друг другу правые руки, оплакивали в последних взаимных объятиях гибель свою и своего отечества; одни из них остались, чтобы сгореть на общем костре, другие же разошлись по своим домам. Переполнение желудков пищей и вином замедлило действие яда. Таким образом, хотя большинство из них и боролось со смертью всю ночь и часть следующего дня, все-таки все испустили дух раньше, чем ворота были открыты перед врагами.

На следующий день были отперты по приказанию проконсула Юпитеровы ворота, находившиеся против римского лагеря. Через них были впущены один легион и два отряда конницы вместе с легатом Гаем Фульвием. Он прежде всего распорядился снести к себе все оборонительное и наступательное оружие, находившееся в Капуе, затем, расставив у всех ворот караулы, чтобы никому нельзя было ни скрыться, ни получить пропуска через них, захватил в плен пунийский гарнизон и приказал кампанскому сенату идти в лагерь к римским главнокомандующим. Когда они явились туда, тотчас на всех их наложили оковы и приказали им передать квесторам все то количество золота и серебра, которое они имели. Золота нашлось 2070 фунтов, серебра же 31 200 фунтов. Из числа тех сенаторов, по совету которых преимущественно, как было известно, произошло отпадение от римлян, 25 были отосланы под стражу в Калы, 28 – в Теан.

15. Фульвий и Клавдий совершенно расходились во мнениях относительно наказания кампанского сената. Клавдий был склонен даровать ему прощение; суровее было мнение Фульвия. Поэтому Аппий готов был передать решение всего этого дела в Рим сенату; сверх того, по его мнению, следовало дать возможность сенату расследовать, не сообщали ли кампанцы своих планов некоторым из латинских союзников и не получали ли от них помощи во время войны. Фульвий же утверждал, что ни в каком случае не следует допускать того, чтобы тревожить сомнительными подозрениями верных союзников и предоставить их произволу доносчиков, которых никогда нисколько не смущали ни слова их, ни действия. Поэтому он выразил желание остановить и прекратить расследование этого дела. Когда они разошлись после разговора об этом, Аппий, несмотря на суровые речи своего товарища, не сомневался, что тот все-таки относительно такого важного дела будет ждать письма из Рима. Но Фульвий, чтобы это самое не послужило помехой его плану, распуская военный совет, приказал военным трибунам и начальникам союзнических войск распорядиться, чтобы к третьей страже были наготове 2000 отборных всадников.

Отправившись ночью с этими всадниками в Теан, Фульвий на рассвете вступил в его ворота и устремился на площадь. Когда при первом появлении всадников сбежался народ, он приказал призвать главного начальника сидицинов и отдал ему распоряжение привести находившихся под стражею кампанцев. Когда их привели, то все они были наказаны розгами и казнены. Затем Фульвий в карьер устремился в Калы. В то время как он заседал там на трибунале и привязывали к столбам приведенных к нему кампанцев, быстро явился присланный из Рима всадник и передал ему письмо от претора Гая Кальпурния вместе с постановлением сената. По всему собранию, начиная с трибунала, пошел говор о том, что дело о кампанцах полностью передается на решение отцов. Фульвий, и сам будучи того же мнения, принял письмо, но, не распечатав, положил его за пазуху и приказал через глашатая ликтору приводить в исполнение приговор. Таким образом были казнены и те кампанцы, которые находились в Калах. Затем было прочитано письмо с постановлением сената, уже поздним, чтобы помешать случившемуся, исполнение которого было всеми мерами ускорено с целью не встретить препятствия.

Когда Фульвий уже поднимался со своего места, его окликнул по имени проходивший в толпе кампанец Таврея Вибеллий. Когда тот, недоумевая, чего от него хотят, снова сел на место, кампанец сказал: «Прикажи убить и меня, чтобы ты мог похвастаться убийством мужа, гораздо более храброго, чем ты». Когда же Флакк говорил ему, что тот, конечно, не совсем в здравом уме, да и кроме того постановление сената мешает поступить с ним таким образом, если бы даже это было согласно с его желанием, Вибеллий воскликнул: «Если я, потеряв отечество, лишившись близких и друзей, убив своей собственной рукою жену и детей, чтобы они не потерпели чего-либо недостойного, не могу даже умереть той же смертью, как эти мои сограждане, то пусть найду я в своей доблести избавление от этой ненавистной жизни!» С этими словами он вонзил себе прямо в грудь меч, который был спрятан под одеждою, и пал умирая к ногам полководца.

16. Ввиду того что Флакк, как в деле наказания кампанцев, так и во многом другом, действовал единолично, некоторые передают, что Аппий Клавдий умер незадолго до сдачи Капуи. Вместе с тем рассказывают, что и этот самый Таврея недобровольно явился в Калы и не сам умертвил себя, но когда-де он, привязанный к столбу наряду с другими, громко кричал, Флакк приказал всем молчать, так как среди шума плохо были слышны его крики. Тогда-то Таврея сказал вышеприведенные слова, именно что его, доблестнейшего мужа, умерщвляет человек, никоим образом не равняющийся с ним доблестью. При этих словах глашатай, по приказанию проконсула, провозгласил следующее: «Ликтор! Прибавь доблестному мужу розог и начни с него первого исполнение приговора!» Некоторые также передают, что Фульвий прочел постановление сената раньше, чем казнить Таврею, но так как в постановлении сената было добавлено «пусть он, если угодно, передаст решение всего дела сенату», Фульвий истолковал себе это так, что-де ему предоставлено решить, что он считает более полезным для государства.

Из Кал вернулись в Капую и приняли на капитуляцию Ателлу с Калатией. Там также казнили главных зачинщиков. Таким образом, было казнено до семидесяти влиятельных сенаторов; около трехсот знатных кампанцев одни были заключены в тюрьму, другие же распределены под стражу по городам латинских союзников и погибли различным образом; остальная масса кампанских граждан была продана в рабство. Предметом другого совещания был вопрос о городе и его области. Хотя некоторые полагали, что следует разрушить город весьма могущественный, близко находившийся и враждебный Риму, однако очевидная выгода одержала верх. Именно благодаря своей области, которая, как было известно, была первой в Италии по плодородию своей почвы для насаждений всякого рода, город был оставлен в целости, с тем чтобы там могли как-нибудь жить земледельцы. Для заселения города в нем было задержано множество не имевших гражданства туземцев, вольноотпущенников, торговцев и ремесленников. Вся же земля и общественные здания сделались собственностью римского народа. Впрочем, решили, что в Капуе, как бы в городе, будут лишь постройки и народонаселение, но чтобы она не представляла собою никакого политического целого и не имела ни сената, ни народного собрания, ни магистратов на том основании, что население ее без общественных совещаний, без властей не будет способно соединиться вместе, не имея для этого никаких общих интересов. Постановлено было, что для отправления правосудия ежегодно будут посылать из Рима префекта. Так решили дела, касавшиеся Капуи, с обдуманностью, заслуживающей одобрения во всех отношениях. Сурово и немедленно наказали наиболее виновных. Масса граждан была отправлена в изгнание в разные места без всякой надежды на возвращение. Не предали огню и не подвергли свирепому разрушению ни в чем неповинные дома и стены города и вместе с выгодами прибрели также у союзников славу кротости тем, что оставили неповрежденным знаменитейший и богатейший город, разрушением которого была бы огорчена вся Кампания и все народы, жившие с ней по соседству. У врагов вынудили сознание того, насколько могущественны римляне в наказании вероломных союзников и насколько бессилен Ганнибал защитить тех, кого он принял под свое покровительство.