47. Как только известие об этом сообщено было Азеллу в лагерь, он только спросил консула, можно ли ему вне рядов воинских сразиться с неприятелем, вызывающим его на бой. Получив разрешение, он тотчас же взял оружие, миновал верхом передовые посты, назвал Таврею по имени и предложил ему помериться силами, где ему угодно. Римляне вышли из лагеря в большом числе посмотреть на бой, и кампанцы, наблюдавшие за боем, заняли не только вал, но и городские стены. Возбудив уже раньше своим дерзким разговором интерес к бою, они теперь, с копьями, готовыми поразить, пришпорили коней; затем, отражая удары в открытом поле, они, не ранив друг друга, затягивали сражение. Тут кампанец сказал римлянину: «Это будет бой коней, а не всадников, если мы с открытого поля не спустимся на эту дорогу в ложбину. Там не будет места увиливать, и мы вступим в рукопашный бой». Едва успел он это сказать, как Клавдий бросился на коне в ложбину; Таврея, храбрый более на словах, чем на деле, воскликнул: «Только, пожалуйста, не в ров с конем!» [815] С этого времени слова эти вошли в поговорку у крестьян. Клавдий долго ехал по этой дороге, но, не встретив никакого врага, выехал опять в открытое поле, бранил врага за малодушие и к великой радости и торжеству своих вернулся победителем в лагерь. Некоторые летописцы прибавляют к этому единоборству во всяком случае удивительное обстоятельство, о справедливости которого предоставляется судить всякому, а именно: Клавдий, преследуя убегающего к городу Таврею, въехал в открытые ворота неприятельского лагеря и среди оцепеневших от удивления врагов невредимо ускакал в другие ворота.

48. С этого времени в лагере царило спокойствие. Консул даже подвинулся назад, чтобы дать возможность кампанцам заняться севом, и опустошил их поля только тогда, когда высокие стебли посевов могли уже доставить корм лошадям. Корм этот он свез в Клавдиев лагерь выше Свессулы и там устроил зимнее жилище. Проконсулу Марку Клавдию он приказал, оставив в Ноле необходимый для защиты города гарнизон, прочих воинов отпустить в Рим, чтобы не обременять союзников и не вводить государство в расход. Тиберий Гракх, отведя легионы из Кум в Луцерию, в Апулию, послал оттуда претора Марка Валерия с войском, которое у него было в Луцерии, в Брундизий, приказав оберегать прибрежье Саллентинской области и принимать меры против Филиппа и войны с Македонией.

В конце того лета, в которое совершились описанные нами события, пришли известия от Гнея и Публия Сципионов о важных и удачных действиях в Испании, но при этом они сообщили, что у них нет денег для уплаты жалованья и для обмундирования, нет провианта для войска и всего необходимого для моряков. Что касается жалованья, то, если в казне нет денег, они надеются принять какие-либо меры, чтобы достать средства от испанцев; все же прочее должно быть непременно выслано из Рима, так как иначе нельзя ни содержать войска, ни удержать за собою провинцию. По прочтении письма все сенаторы признали сообщение правдивым и требование справедливым; но приходило на мысль, какое большое сухопутное и морское войско приходится им содержать и какой большой флот придется вскоре снарядить, в случае войны с Македонией; Сицилия и Сардиния, до войны платившие подать, едва содержат войска, защищающие эти провинции; расходы покрываются военным налогом, но число платящих его уменьшилось вследствие таких значительных поражений при Тразименском озере и при Каннах; если же немногих оставшихся плательщиков обременить усиленным налогом, то они погибнут от другого рода зла. Таким образом, если государству не дадут взаймы, то на свои средства оно не в состоянии будет существовать. Претор Фульвий должен выступить перед народным собранием, объявить народу настоятельную нужду государства и убедить тех, которые увеличили свое наследственное имущество посредством подрядов, продлить государству, благодаря которому они разбогатели, срок уплаты и принять на себя поставку всего нужного испанскому войску на том условии, что, когда в казне будут деньги, им будет уплачено прежде всех. Претор объявил в народном собрании об этом, а равно о дне, в который он будет сдавать подряд на поставку обмундировки и провианта испанскому войску и всего необходимого для моряков.

49. Когда настал этот срок, три общества[816], состоявшие из девятнадцати человек, изъявили готовность взять на себя подряд, но при этом заявили два условия: во-первых, они требовали, чтобы во время этой службы государству они были освобождены от военной повинности, во-вторых – чтобы государство приняло ответственность за убытки, которые могут причинить враги или буря всему тому, что будет нагружено на корабли. Требования эти были уважены, и общества взяли на себя подряд; таким образом, государственные расходы были покрыты частными средствами. Такие чувства граждан и такая любовь их к отечеству обнаружились одновременно во всех сословиях. С каким великодушием приняты были все подряды, с такой же величайшей добросовестностью они были выполнены, и потому в содержании не делалось никаких сокращений, как будто бы воины продовольствовались богатой, как некогда, казной.

Когда подряд был доставлен в Испанию, Газдрубал, Магон и Ганнибал, сын Бомилькара, осаждали город Илитургис за то, что он отпал к римлянам. После горячего боя и поражения противников Сципионы сквозь тройной неприятельский лагерь прибыли в город союзников, доставили провиант, в котором чувствовался недостаток, уговорили горожан защищать свои стены с таким же мужеством, какое они увидят в римском войске, когда оно будет сражаться за них, и отправились штурмовать главный лагерь, бывший под командой Газдрубала. Туда же прибыли два карфагенских вождя с войсками, так как видели, что главное дело будет там. И вот сражение началось вылазкой из лагеря. В битве в этот день было 60 000 врагов, на стороне римлян около 16 000. Тем не менее победа римлян была так решительна, что они убили неприятелей больше, чем было их самих, взяли в плен более 3000 человек, захватили несколько менее 1000 лошадей, 59 знамен, 7 слонов, и 5 убито было в сражении. В тот день они завладели тремя лагерями. Сняв осаду с города Илитургиса, пунийские войска направились осаждать город Интибилис, так как их силы пополнены были войском в провинции, которая более других была падка до войны, лишь бы только была добыча или плата, и в то время располагала очень многими способными в службе юношами. Снова оба войска сразились, и результаты битвы были те же. Более 13 000 врагов было убито, взято в плен более 2000 с 42 знаменами и 9 слонами. Тогда-то почти все испанские народы перешли на сторону римлян, и в это лето совершились в Испании гораздо более важные события, чем в Италии.

Книга XXІV

Временное занятие карфагенянами Регия (1). Бруттийцы идут на Кротон; удаление жителей в Локры (2–3). Воцарение в Сиракузах Гиеронима (4–5). Переговоры его с Ганнибалом (6). Гибель Гиеронима (7). Выборы в Риме (7–9). Распределение провинций между должностными лицами 540 года; чудесные знамения и умилостивление богов (10). Набор легионов; снаряжение флота (11). Движение Ганнибала на Путеолы (12). Тарентинцы приглашают Ганнибала; неудачное нападение его на Путеолы и Нолу (13). Победа Тиберия Гракха у Луцерии; добровольцам из рабов дана свобода (14–16). Победа римлян над Ганнибалом под Нолой (17). Заботы цензоров об исправлении нравственности граждан; прочность государственного кредита (18). Взятие римлянами Казилина (19). Успехи римлян в Южной Италии; неудачная попытка Ганнибала завладеть Тарентом (20). Волнение в Сиракузах после убиения Гиеронима (21–25). Истребление царского рода (26). Враждебное настроение в Сиракузах против римлян (27). Партия сторонников Рима берет верх (28). Леонтины начинают войну против римлян и отлагаются от Сиракуз (29). Взятие Леонтин римлянами; восстание сиракузской армии против римлян (30–31). Волнение переходит в Сиракузы (32). Начало войны с сиракузцами (33). Осада Сиракуз (34). Прибытие в Сицилию подкреплений из Карфагена и из Рима; сицилийские города переходят на сторону карфагенян (35–36). Избиение бунтовщиков в Энне привело к отложению всех сицилийских городов от Рима (37–39). Неудачная осада Филиппом Македонским Аполлонии (40). События в Испании (41–42). Выборы в Риме и распределение армии на 541 год (43–44). Занятие римлянами Арп (45–47). Капуя готова вернуться к союзу с римлянами; пожар в Риме (47). Нумидийский царь Сифак вступает в союз с Римом (48). Победа Масиниссы над Сифаком; кельтиберы поступают на римскую службу (49).

1. Возвратившись из Кампании в Бруттийскую область, Ганнон с помощью бруттийцев и по их указанию напал на греческие города, которые тем охотнее оставались в союзе с римлянами, что видели переход на сторону карфагенян бруттийцев, которых они ненавидели и боялись. Прежде всего он напал на Регий и потерял тут несколько дней. Между тем локрийцы быстро свезли в город с полей хлеб, дрова и все предметы первой необходимости, имея в виду и то, чтобы не оставить врагам никакой добычи. С каждым днем из всех ворот выходило большое число жителей; наконец, в городе остались только те, которые должны были поправлять стены и ворота и сносить метательные снаряды в оборонительные укрепления. Против этой толпы, состоявшей из людей разного возраста и сословия и бродившей по полям большею частью без оружия, пуниец Гальмикар выслал всадников; получив приказание никого не обижать, они так выстроились, чтобы рассеявшихся отрезать от города. Сам вождь, заняв возвышенное место, чтобы видеть оттуда поля и город, приказал бруттийской когорте подвинуться к стене города, вызвать локрийских старейшин для переговоров и, обещая им дружбу Ганнибала, склонить их к передаче города. Сначала локрийцы не верили словам бруттийцев, но вскоре, когда на холмах показались пунийцы и немногие возвратившиеся жители города доносили, что вся прочая толпа во власти неприятелей, они, под влиянием страха, ответили, что посоветуются с народом. Тотчас созвано было собрание. Все легкомысленные люди предпочитали перемену и новый союз; те же, родственники которых были отрезаны за городом неприятелем, чувствовали себя связанными, точно дали заложников; и только немногие скорее молча одобряли верность союзу с римлянами, чем открыто ратовали за свои убеждения. Последовала сдача пунийцам, причем казалось, что общее согласие не подлежит сомнению. Препроводив тайно начальника гарнизона Луция Атилия и бывших с ним римских воинов в гавань и посадив их на корабли для переправы в Регий, локрийцы приняли в город Гальмикара и пунийцев под условием, чтобы немедленно был заключен союзный договор на равных правах. Но пунийцы чуть было не нарушили обещания, данного сдавшимся локрийцам, ставя им в вину то обстоятельство, что они коварно дозволили выйти из города римскому отряду, но последние утверждали, что отряд ушел сам. Даже посланы были в погоню всадники, на случай, если течение в проливе задержит корабли или прибьет их к берегу. Преследуемых они не настигли, но видели другие корабли, переправлявшиеся по проливу из Мессаны в Регий. То были римские воины, посланные претором Клавдием для занятия города гарнизоном. Вследствие этого враги тотчас же отступили от Регия. По приказанию Ганнибала с локрийцами заключен был мир: им предоставлено было жить свободно по своим законам, город должен был оставаться открытым для пунийцев, гавань во власти локрийцев; в основании союза должна была лежать взаимная помощь в мирное и военное время.

2. Таким образом пунийцы удалились от пролива к неудовольствию бруттийцев, так как последние должны были оставить нетронутыми города Регий и Локры, которые они решили разграбить. Вследствие этого они набрали самостоятельно 15 000 молодежи, вооружили ее и отправились осаждать Кротон, тоже греческий приморский город, полагая, что если завладеют укрепленным городом с гаванью, то этим значительно увеличат свое могущество. Беспокоило их то, что они не смели не пригласить на помощь пунийцев, чтобы не показалось, что они поступают не по-союзнически, но они опасались также, что в случае, если Пуниец явится опять посредником мира, а не помощником в войне, то они напрасно будут бороться за свободу Кротона, как некогда боролись за свободу Локр. Поэтому они сочли за лучшее отправить к Ганнибалу послов и обеспечить себе то, что Кротон будет принадлежать бруттийцам, если они завладеют им. Ганнибал ответил, что решение этого вопроса принадлежит тем, которые находятся на месте, и отослал их к Ганнону; но от последнего они не получили никакого определенного ответа: он не желал видеть славный и богатый город разрушенным и надеялся, что если бруттийцы начнут штурм города, а пунийцы видимо будут против этого и не помогут им, то город тем скорее перейдет на сторону карфагенян. В Кротоне у жителей не было единодушия ни в плане, ни в настроении; все общины Италии страдали, так сказать, одною болезнью: плебеи не соглашались с оптиматами, сенат стоял за римлян, а плебеи стремились к союзу с пунийцами. Об этом разногласии в городе уведомил бруттийцев один перебежчик. Он сообщил им, что во главе плебеев стоит Аристомах, который советует выдать город, что в обширном опустевшем городе, в котором укрепления лежат на далеком расстоянии одно от другого, только немного сенаторских постов и караулов, а что везде, где на страже стоят плебеи, открыт доступ в город. По совету и указанию перебежчика бруттийцы окружили город, были впущены плебеями и при первом натиске завладели всем городом, кроме крепости. Крепость была в руках оптиматов, которые уже раньше приготовили себе это убежище, на случай подобного несчастия. Туда же убежал Аристомах, словно он советовал передать город пунийцам, а не бруттийцам.

3. До прибытия Пирра в Италию стена Кротона имела в окружности двенадцать тысяч шагов. После опустошения, произведенного во время этой войны, оставалась населенной едва половина города: река, протекавшая прежде в центре города, протекала теперь вне населенной части его; крепость находилась также вдали от населенных мест. На расстоянии шести тысяч шагов от города стоял знаменитый храм – более знаменитый, чем сам город – Юноны Лацинийской, чтимый всеми окрестными народами. Там была густая роща, окруженная высокими елями, посреди ее прекрасные пастбища, где паслись без всякого присмотра различные животные, посвященные богине: каждое стадо отдельно ночью возвращалось в свои загоны, и никогда не обижали их ни дикие звери, ни люди; от продажи скота получалась большая прибыль, и на эти деньги сделана была массивная золотая колонна, посвященная богине: таким образом, храм славился не только святостью, но и богатством. Как обыкновенно таким прославленным местам приписывают некоторые вымышленные чудеса, так и тут существует предание, что при входе в храм есть алтарь, пепел с которого никогда не разносится никаким ветром. Крепость Кротона, одной стороной нависшая над морем, другой – обращенная к материку, некогда была защищена только естественным своим положением; впоследствии она была окружена и стеною в том месте, где сицилийский тиран Дионисий пробрался по скалам[817], лежащим на стороне, противоположной той, с которой он нападал, и коварно овладел городом. Эту крепость, по-видимому довольно безопасную, и занимали тогда кротонские оптиматы, осажденные своими плебеями вместе с бруттийцами. Наконец, не будучи в состоянии завладеть крепостью своими собственными силами, бруттийцы по необходимости обратились за помощью к Ганнону. Он попробовал склонить кротонцев к сдаче, под условием, чтобы они приняли к себе колонистов из бруттийцев и чтобы таким образом опустелый и покинутый вследствие войн город снова получил прежнее население, но склонил только одного Аристомаха. Кротоноцы объявили, что предпочтут умереть, чем соединиться с бруттийцами и принять чужие нравы, обычаи, законы, а вскоре и язык. Только один Аристомах бежал к Ганнону, так как своими увещаниями ему не удалось добиться сдачи, а выдать крепость так, как он прежде выдал город, не представлялось случая. Вскоре после этого локрийские послы вошли в крепость с разрешения Ганнона и убедили кротонцев согласиться на переселение в Локры, не доводя дела до крайности. Позволения на это они добились у Ганнибала через послов, отправленных к нему с этой именно целью. Таким образом город Кротон был очищен; жители были отведены к морю и посажены на корабли. Все оптиматы переселились в Локры. В Апулии не прекращалась война между римлянами и Ганнибалом даже зимою. Консул Семпроний зимовал в Луцерии, Ганнибал – недалеко от Арп. Между ними завязывались легкие стычки, если место или время представлялись той и другой стороне удобными, и, благодаря этому, римляне с каждым днем делались способнее к войне, осторожнее и более обеспечивали себя от засад.

4. В Сицилии дела приняли оборот не в пользу римлян со смертью Гиерона и с переходом царской власти к внуку его Гиерониму[818], мальчику, у которого едва ли хватило бы характера умеренно воспользоваться независимостью, не говоря уже о неограниченной власти. Его возрастом и складом ума опекуны и друзья воспользовались, чтобы привить ему всякие пороки. Предвидя это, Гиерон, говорят, хотел, достигнув глубокой старости, даровать сиракузцам свободу, чтобы под властью мальчика шутя не погибло выросшее и окрепшее под мощным правлением царство. Этому намерению всеми силами воспротивились его дочери, полагавшие, что мальчик будет носить только имя царя, а высшее главное правление будет в руках их и их мужей, Адранодора и Зоиппа, бывших в то время самыми знатными сиракузцами. Не легко было человеку уже на девяностом году жизни, день и ночь окруженному женскими ласками, не находиться под чужим влиянием и пожертвовать частными интересами на общую пользу. Поэтому он ограничился тем, что назначил мальчику пятнадцать опекунов, которых, умирая, просил ненарушимо хранить верность римскому народу, которую он соблюдал пятьдесят лет[819], и направлять молодого царя так, чтобы он шел по его стопам, согласно тем правилам жизни, в которых он был воспитан. Таково было его последнее желание. После смерти Гиерона опекуны обнародовали завещание и вывели мальчика, которому было тогда около пятнадцати лет, в народное собрание. Только немногие, размещенные в народном собрании для того, чтобы выразить радость, одобряли завещание, прочие боялись всего, оставшись в осиротелом государстве, точно после смерти отца. Похороны царя были замечательны проявлением не столько участия родных, сколько любви и уважения граждан. Вскоре после этого Адранодор удалил прочих опекунов, заявляя, что Гиероним уже юноша и может сам править царством; и, слагая опеку, которую он делил со многими, он сосредоточил всю силу в своих руках.

5. Даже доброму и не злоупотреблявшему властью царю, вступая на престол после столь любимого Гиерона, не легко было бы приобрести расположение; но Гиероним точно желал своими пороками вызвать сожаление о деде и при первом же своем появлении в народе показал, насколько все изменилось. В то время как раньше, в течение стольких лет, не замечали никакой разницы между Гиероном, сыном его Гелоном и прочими гражданами в одежде и каких-либо других знаках отличия, теперь видели пурпур, диадему, вооруженных телохранителей и даже четверку белых коней, на которой Гиероним иногда выезжал из дворца, по примеру тирана Дионисия. Такой блестящей и гордой обстановке соответствовали его презрение ко всем, его гордость во время аудиенций, его оскорбительные речи, редкий прием не только чужих, но и опекунов, невиданные страсти, бесчеловечная жестокость. Поэтому всеми овладел такой ужас, что некоторые из опекунов спасались от угрожавшей казни самоубийством или бегством. Трое из них, – зятья Гиерона, Адранодор и Зоипп, и некто Фразон – одни только встречавшие более дружелюбный прием при дворе, в других вопросах не пользовались особенным вниманием царя; но так как двое из них склонны были к союзу с карфагенянами, а Фразон – с римлянами, то они своими ссорами и домогательствами иногда вызывали в юноше интерес к себе. Вдруг некто Каллон, ровесник Гиеронима, пользовавшийся с самого детства его доверием, открыл ему заговор на его жизнь. Доносчик мог назвать только одного заговорщика, Феодота, который сам говорил ему об этом. Феодот был немедленно схвачен и передан Адранодору для пытки. В своей вине он сознался немедленно, но соучастников не выдавал. Наконец, терзаемый всевозможными нестерпимыми для человека мучениями, он сделал вид, что беда сломила его упорство, и обратил донос с соучастников на невинных, а именно: он солгал, что виновник заговора – Фразон, и что только в надежде на такого влиятельного вождя они дерзнули на столь важное предприятие. Затем он назвал некоторых из окружавших тирана, людей самых презренных, которые пришли ему на ум, когда он среди боли и стонов сочинял свои показания. Тирану донос показался особенно вероятным потому, что в числе заговорщиков был назван Фразон. Поэтому тот немедленно был казнен, и такому же наказанию подверглись прочие, столь же невинные. Хотя Фразона долго пытали, но никто из участников заговора не скрывался и не искал спасения в бегстве; настолько все были уверены в мужестве и верности его, и такой силою воли скрывать тайну обладал он!

6. Когда таким образом был устранен Фразон, единственная опора союза с римлянами, сразу дело стало решительно клониться к отпадению. К Ганнибалу отправлены были послы, а Ганнибал прислал, во главе со знатным юношей Ганнибалом, Гиппократа и Эпикида; родились они в Карфагене, дед их был сиракузский изгнанник, а по матери они оба были пунийцы. При посредстве их был заключен союз между Ганнибалом и сиракузским тираном. Братья Гиппократ и Эпикид остались у тирана к большому удовольствию Ганнибала. Как только узнал об этом претор Аппий Клавдий, управлявший Сицилией, то немедленно отправил послов к Гиерониму. Когда они заявляли, что пришли к нему возобновить союз, существовавший у них с его дедом, Гиероним выслушал их насмешливо и отпустил, спросив шутки ради, чем кончилась для них битва при Каннах, так как-де послы Ганнибала рассказывали ему невероятные вещи, а он желал бы знать истину, чтобы на основании этого решить, чего ему ожидать. Римляне ответили, что снова прибудут к нему, когда он станет слушать послов серьезно, и удалились, причем не столько просили, сколько предостерегали его не нарушать легкомысленно верности союзу; Гиероним же отправил в Карфаген послов, чтобы на основании союза с Ганнибалом заключить договор. Постановлено было, с изгнанием римлян из Сицилии, что должно было осуществиться вскоре, по прибытии карфагенского войска и кораблей, считать реку Гимера, разделявшую остров почти на две равные части, границей Сиракузского царства и пунийских владений. Затем, возгордившись льстивыми речами тех, которые приглашали его помнить не только о Гиероне, но и о царе Нирре, деде его с материнской стороны, он отправил второе посольство в Карфаген, признавая справедливым, чтобы ему была уступлена вся Сицилия, а карфагенский народ пусть-де стремится к владычеству над Италией. Такому непостоянству и гордости безумного юноши карфагеняне не удивлялись и не обличали его, имея в виду только отвлечь его от союза с римлянами.

7. Но все влекло Гиеронима к гибели. Он послал вперед Гиппократа и Эпикида с 2000 вооруженных попробовать занять города, где были римские гарнизоны, а сам направился со всем прочим войском, числом около 15 000 пехоты и конницы, в Леонтины. В это время заговорщики – все они состояли на военной службе – заняли пустой дом над узкой улицей, по которой обыкновенно царь проходил на площадь. Тут стояли все заговорщики наготове и с оружием в руках, ожидая, когда пойдет царь. На одного же из них, по имени Диномен, как царского телохранителя, возложена была обязанность: когда царь поравняется с дверями, под каким-либо предлогом задержать в узкой улице все следовавшее позади шествие. Как было условлено, так и случилось. Он поднял ногу, точно желая ослабить затянувшийся узел ремня, и задержал все шествие настолько, что, когда на царя, проходившего без вооруженных людей, сделано было нападение, то он пал от нескольких ударов, прежде чем к нему можно было подоспеть на помощь. Так как поднялся крик и шум, то в Диномена, который теперь явно загораживал дорогу, стали бросать копья, но он, получив две раны, все-таки убежал. Телохранители, увидев, что царь пал, бежали. Убийцы частью поспешили на площадь к народу, обрадовавшемуся освобождению, частью в Сиракузы, чтобы предупредить планы Адранодора и прочих царских единомышленников. Ввиду неопределенности положения Аппий Клавдий, видя, что вблизи завязывается война, уведомил письменно сенат, что Сицилия сближается с карфагенянами и Ганнибалом, сам же направил все свои силы к границе провинции царских владений, чтобы помешать планам сиракузцев.

В конце года Квинт Фабий укрепил по распоряжению сената Путеолы, торговый пункт, оживившийся во время войны, и поместил там гарнизон. Затем, направляясь для созыва комиций в Рим, он назначил их в первый же день, когда это было можно[820], и прямо с дороги, минуя город, явился на Марсово поле. Когда жребий быть прерогативой пал в этот день на центурию младших Аниенской трибы, и она стала выбирать в консулы Тита Отацилия и Марка Эмилия Регилла, то Квинт Фабий, водворив через глашатая молчание, сказал следующую речь:

8. «Если бы у нас в Италии был мир или война с таким неприятелем, который давал бы некоторую возможность быть беспечными, то я считал бы забывающим о вашей свободе всякого, кто стал бы ставить преграды вашим симпатиям, с которыми вы являетесь на Марсово поле, чтобы вручить почетные должности угодным вам кандидатам. Но так как в этой войне, с этим врагом ни один вождь не допустил ошибки, не повергнув нас в большую беду, то при выборе консулов вы должны приступать к голосованию с такой же осторожностью, с какой вы с оружием идете на войну, и всякий должен сказать сам себе: “Я предлагаю консула, равного главнокомандующему Ганнибалу”. В настоящем году под Капуей против храбрейшего кампанского всадника Вибеллия Тавреи, сделавшего вызов, выставлен был храбрейший римский всадник Азелл Клавдий[821]. Против галла, сделавшего некогда вызов на Аниенском мосту, предки наши послали Тита Манлия[822], уверенного в своем мужестве и силе. Спустя несколько лет, бесспорно по той же причине, оказано было доверие Марку Валерию, когда он вступал в единоборство с галлом, сделавшим подобный же вызов. Мы желаем, чтобы пехота и конница, если не превосходила, то, по крайней мере, не уступала бы врагу, так же точно поищем и главнокомандующего, равного вражескому вождю. Если мы даже выберем самого лучшего вождя в государстве, то все-таки избранный неожиданно, назначенный только на один год, он очутится лицом к лицу с главнокомандующим старым, состоящим бессменно в этой должности, не связанным ни сроком, ни полномочиями, которые могли бы помешать ему действовать и распоряжаться сообразно с обстоятельствами войны; у нас же среди самых приготовлений, когда мы только приступаем к делу, год заканчивается. Так как я достаточно выяснил вам, каких людей следует избрать в консулы, то мне остается сказать вам немного слов о тех, на сторону которых склонились симпатии прерогативы. Марк Эмилий Регилл – фламин Квирина, которого мы не можем уволить от его священных обязанностей[823] или оставить здесь, без ущерба или служению богам, или войне. Отацилий женат на дочери моей сестры и имеет от нее детей. Но ваши заслуги передо мной и моими предками таковы, что я не могу ставить родственные отношения выше государственных интересов. Всякий – и моряк, и любой человек – может управлять кораблем, когда море спокойно; но когда поднимается сильная буря и на бушующем море ветер мечет корабль, тогда нужен энергичный муж, опытный кормчий. Мы плывем теперь не по спокойному морю; напротив – мы уже чуть было не погибли во время нескольких бурь. Поэтому вы должны быть в высшей степени осторожны при выборе кормчего. Мы испытали тебя, Тит Отацилий, в менее важном деле, но ты не дал нам никаких оснований доверить тебе более важные дела. Флот, которым ты управлял в этом году, мы снарядили с троякою целью: опустошать берега Африки, охранять берега Италии и, главным образом, не допускать доставки из Карфагена для Ганнибала дополнительных войск с жалованьем и съестными припасами. Выбирайте в консулы Тита Отацилия, если он исполнил, не скажу все, но хоть какое-нибудь из этих поручений. Если же во время твоего начальства над флотом Ганнибал получил из дому все, что даже не было необходимо, безопасно и без потерь для себя, точно по мирному морю, и если в этом году берега Италии находились в большей опасности, чем берега Африки, то что можешь ты привести в основание того, почему бы нам выбрать в вожди против Ганнибала именно тебя. Если бы ты был консулом, то мы, по примеру наших предков, признали бы необходимым избрать диктатора, и ты не мог бы гневаться, что в Римском государстве какого-то гражданина считают лучшим воином, чем ты. Никто более тебя не заинтересован в том, чтобы на твою шею не взвалили такой тяжести, под которой ты можешь пасть. Настойчиво советую вам и сегодня избирать консулов с тем же настроением, с каким вы, стоя в боевом порядке, должны были бы вдруг избрать двух главнокомандующих, чтобы сразиться под их личным предводительством и главным начальством; им дети ваши должны принести присягу, по их приказанию собраться и под их защитой и попечением служить. Доказательством служат Тразименское озеро и Канны, печальной памяти примеры, но полезные для предотвращения подобных поражений. Глашатай, пригласи снова центурию младших Аниенской трибы подавать голоса!»

9. Так как Тит Отацилий яростно кричал, что Фабий желает продлить себе консульство, и производил шум, то консул приказал ликторам схватить Отацилия и напомнил ему, что так как он, Фабий, не входил в город, а прямо с дороги отправился на Марсово поле, то перед ним несут связки с топорами[824]. Между тем прерогатива произвела голосование, и в консулы были выбраны Квинт Фабий Максим (в четвертый раз) и Марк Марцелл (в третий). Тех же консулов выбрали без всякого разногласия и прочие центурии. Один претор, Квинт Фульвий Флакк, был выбран вторично, прочие же были новые: Тит Отацилий Красс (во второй раз), Квинт Фабий, сын консула, бывший тогда курульным эдилом, и Публий Корнелий Лентул. По окончании преторских комиций состоялось сенатское постановление – предоставить Квинту Фульвию вне правил претуру в городе и ему же предпочтительно перед другими, с уходом консулов на войну, поручить управление городом.

В этом году [215 г.] был два раза разлив: Тибр вышел из берегов, затопил поля, разрушил много домов и погубил много людей и скота.

В пятый год Второй Пунической войны [214 г.] вступавшие в должность консулы, Квинт Фабий Максим (в четвертый раз), Марк Клавдий Марцелл (в третий), обратили на себя особенное внимание граждан, так как уже давно не было такой пары консулов. Старики рассказывали, что таким же образом избраны были консулы Максим Рулл с Публием Децием [295 г.] для Галльской войны, впоследствии Папирий и Карвилий [272 г.] против самнитов, бруттийцев, луканцев и тарентинцев. Марцелл избран был в консулы заочно, так как находился при войске; Фабий же был налицо и сам председательствовал в комициях, когда ему продлили консульство. Под влиянием затруднений в войне и общего критического положения государства никто не искал подобного примера в истории и никто не подозревал консула во властолюбии; напротив – его хвалили за великодушие, так как он, зная, что государству необходим хороший главнокомандующий и что сам он бесспорно таковой, поставил пользу государства выше ненависти, которая могла зародиться вследствие выбора его в консулы.

10. В день вступления консулов в должность в сенатском заседании на Капитолии было прежде всего постановлено, чтобы консулы до отправления к войску решили жребием или согласились между собою, кому из них председательствовать в комициях для выбора цензоров. Затем сенат продлил на один год власть всем, бывшим у войск, и приказал им оставаться на местах: Тиберию Гракху в Луцерии с рабами-добровольцами, Гаю Теренцию Варрону в Пиценской области, Марку Помпонию в Галльской. Преторы предыдущего года в качестве пропреторов должны были: Квинт Муций занять Сицилию, Марк Валерий защищать прибрежье у Брундизия и следить за всеми действиями македонского царя Филиппа. Претору Публию Корнелию Лентулу назначена была провинция Сицилия, Титу Отацилию – тот же флот, которым он командовал в прошлом году против карфагенян.

В этом году сообщено было о многих знамениях, и чем более придавали веры им простые и набожные люди, тем больше увеличивалось число слухов. В Ланувии в храме Юноны Спасительницы вороны свили гнездо; в Апулии сгорела зеленая пальма; в Мантуе озеро, образовавшееся вследствие разлива реки Минция, казалось кровавым; в Калах шел меловой дождь, а на Бычьем рынке в Риме – кровавый; в Инстейском квартале появился из-под земли ключ с такой массой воды, что, подобно бурному потоку, вынес и увлек все лежавшие там кадки и бочки; молния ударила в галерею на Капитолии, в храм Вулкана на Марсовом поле, в Сабинской области – в крепость[825] и в общественную дорогу, в Габиях – в стену и ворота. Рассказывали еще и о других чудесах: копье Марса в Пренесте двинулось с места само собой; бык в Сицилии заговорил; в стране марруцинов закричал младенец во чреве у матери: «Ио, триумф!»; в Сполето женщина превратилась в мужчину; в Гадрии видели на небе алтарь и возле него фигуры людей в белых одеждах; даже в самом Риме непосредственно после того, как видели на форуме рой пчел, явление по своей редкости замечательное, некоторые утверждали, что они видят вооруженные легионы на Яникуле, стали призывать граждан к оружию, между тем как бывшие в то время на Яникуле говорили, что кроме живших там работников они никого не видели[826]. По случаю всех этих знамений, на основании ответа гаруспиков, принесены были умилостивительные жертвы крупными жертвенными животными и объявлено молебствие всем богам, имевшим в Риме свои ложа.

11. Приняв все меры для умилостивления богов, консулы доложили сенату о состоянии государства, ведении войны, о количестве войск и местонахождении каждого войска. Было решено вести войну восемнадцатью легионами: по два легиона должны были взять консулы; Сицилия, Сардиния и Галлия – каждая должна была быть занята двумя легионами, двумя легионами должен был командовать в Апулии претор Квинт Фабий, двумя легионами добровольцев Тиберий Гракх при Луцерии, по одному решено было оставить проконсулу Гаю Теренцию для защиты Пиценской области и Марку Валерию при флоте, стоявшем у Брундизия; два легиона должны были остаться для защиты города. Для образования такого числа легионов необходимо было набрать шесть новых. Консулам дан был приказ набрать их как можно скорее и снарядить флот так, чтобы вместе с кораблями, стоявшими на рейде для защиты берегов Калабрии, составился в этом году флот в 150 военных кораблей. Когда произведен был набор и спущено сто новых кораблей, Квинт Фабий председательствовал в комициях для выбора цензоров; выбраны были Марк Атилий Регул и Публий Фурий Фил.

Так как слухи о войне в Сицилии все усиливались, то Отацилию приказано было отправиться туда с флотом. Ввиду недостатка моряков, консулы согласно сенатскому постановлению издали эдикт, чтобы всякий гражданин, который сам или отец его владел в цензорство Луция Эмилия и Гая Фламиния имуществом на сумму от 50 до 100 тысяч ассов или у которого после того состояние возросло до такой суммы, выставил одного моряка с жалованьем за полгода; всякий же, имевший свыше 100 000 до 300 000 ассов – трех моряков с годовым жалованьем, имевший свыше 300 000 до 1 000 000-5 моряков, имевший свыше 1 000 000-7; сенаторы должны были выставить по 8 моряков с годовым жалованьем. Выставленные согласно этому эдикту, моряки, вооруженные и снабженные всем необходимым своими господами, сели на корабли с запасом готовой пищи на тридцать дней. Это был первый случай, что римский флот с моряками был снаряжен на частные средства.

12. Такие необыкновенные приготовления особенно напугали кампанцев: они опасались, что римляне начнут в этом году войну с осады Капуи. Поэтому они отправили к Ганнибалу послов с просьбой придвинуть свое войско к Капуе, потому-де что в Риме набирают новые войска для осады ее, и римляне особенно возмущены отпадением этого города. Так как они передавали этот слух так тревожно, то Ганнибал, считая нужным поспешить, чтобы предупредить римлян, отправился из Арп и расположился выше Капуи, у Тифатской горы, на месте прежнего лагеря. Затем, оставив нумидийцев и испанцев для защиты лагеря и Капуи, он двинулся с прочим войском к Авернскому озеру[827], под предлогом жертвоприношения, а на самом же деле чтобы попытаться напасть на Путеолы и бывший там гарнизон. Получив известие об отправлении Ганнибала из Арп и отступлении его в Кампанию, Максим шел безостановочно днем и ночью, дошел до войска и приказал Тиберию Гракху придвинуть свои силы от Луцерии в Беневент, а претору Квинту Фабию, сыну консула, занять место Гракха в Луцерии. В Сицилию отправились одновременно два претора – Публий Корнелий к войску, Тит Отацилий – чтобы принять команду над прибрежной страной и флотом. Прочие также отправились в свои провинции; те, кому власть была продлена, занимали прошлогодние места.

13. Во время пребывания Ганнибала у Авернского озера к нему прибыли из Тарента пять знатных юношей, которые были взяты в плен частью при Тразименском озере, частью при Каннах и отпущены Пунийцем по домам с таким же дружелюбием, с каким он обыкновенно относился ко всем римским союзникам. Они доложили ему, что, помня его благодеяние, они склонили большую часть тарентинской молодежи предпочесть дружественный союз с ним союзу с римлянами и, по поручению своих, просят его подойти с войском ближе к Таренту. Если-де из Тарента увидят его знамена, его лагерь, то город немедленно сдастся ему, ибо плебеи в руках молодежи, в руках же плебеев вся тарентинская община. Ганнибал похвалил их, надавал им кучу обещаний, приказал вернуться домой, чтобы ускорить выполнение их плана, и сказал, что сам явится вовремя. Питая такие надежды, тарентинцы были отпущены, самого же Ганнибала охватило страстное желание завладеть Тарентом. Он знал, что этот город не только богат и славен, но и лежит у моря и весьма кстати обращен в сторону Македонии: он предвидел, что если царь Филипп переправится в Италию, то будет стараться занять эту гавань, так как Брундизий находится в руках римлян.

Совершив жертвоприношение, для которого он прибыл сюда, и опустошив во время своего пребывания там окрестности Кум до Мизенского мыса[828], он вдруг повернул свое войско в Путеолы, чтобы там захватить врасплох римский гарнизон. Последний состоял из 6000 человек; место же было укреплено не только природой. Три дня провел там Пуниец: он нападал на гарнизон со всех сторон, но вследствие полной безуспешности отправился опустошать окрестности Неаполя – скорее под влиянием гнева, чем в надежде овладеть городом. Прибытие его в соседнюю область произвело волнение среди ноланских плебеев, которые уже давно были не расположены к римлянам и враждебно настроены против своего сената. Поэтому к Ганнибалу явились послы призвать его, решительно обещая выдать ему город.

Вызванный знатью, консул Марцелл предупредил их намерение. В один день прибыл он из Кал в Свессулу, хотя и встретил задержку при переправе через реку Волтурн. В следующую ночь он отправил оттуда в Нолу для защиты сената 6000 пехотинцев и 500 всадников. И насколько консул быстро принял все меры, чтобы предупредить Ганнибала в занятии Нолы, настолько Ганнибал медлил, так как, дважды уже потерпев неудачу в прежних своих попытках, не вполне доверял ноланцам.

14. Одновременно прибыл консул Квинт Фабий для осады Казилина, который был занят пунийским гарнизоном, и к Беневенту подступили, точно по уговору, с одной стороны из Бруттия Ганнон с большим отрядом пехоты и конницы, с другой – Тиберий Гракх от Луцерии. Последний вошел сначала в город, но затем, услыхав, что Ганнон расположился лагерем у реки Калор на расстоянии около трех тысяч шагов от города и оттуда опустошает поля, вышел также из города и разбил свой лагерь на расстоянии почти тысячи шагов от врага. Тут он созвал воинов на собрание. Легионы его состояли большею частью из добровольцев, которые уже второй год предпочитали молча заслуживать свободу[829], чем открыто требовать ее. Однако при выходе из зимних квартир он слышал, как они на пути вполголоса спрашивали один у другого, придется ли им когда-либо служить свободными, и написал сенату не столько об их желании, сколько об их заслугах, а именно, что они до последнего времени служили ему верно и храбро и что им только и не хватает свободы для того, чтобы быть воинами в полном смысле слова. В этом отношении ему было разрешено действовать так, как он находит полезным для государства. Поэтому, прежде чем вступить в бой с неприятелем, Гракх заявляет воинам, что настало для них время получить давно желанную свободу. На следующий день он намерен сразиться с врагом на ровном, открытом поле, где можно показать настоящую храбрость, нисколько не опасаясь засад. Кто доставит голову врага, того он немедленно объявит свободным; кто оставит строй, тот будет наказан, как раб[830]: участь всякого зависит от него самого. Не только он обещает им свободу, но и консул Марк Марцелл и весь сенат, который, на вопрос об их освобождении, дал необходимое для этого полномочие. После этого он прочитал письмо консула и сенатское постановление. При этом поднялся крик всеобщего одобрения: воины требовали сражения и настойчиво просили немедленно дать сигнал. Назначив сражение на следующий день, Гракх распустил собрание. Воины обрадовались, особенно те, которым предстояла свобода как награда за однодневную услугу, и провели остальную часть дня в чистке и снаряжении оружия.

15. На следующий день, когда раздались сигналы, добровольцы явились прежде всех к палатке вождя готовыми и вооруженными. Когда взошло солнце, Гракх вывел войско в сражение. Враги также не замедлили вступить в бой. У них было 17 000 пехотинцев, большею частью бруттийцы и луканцы, и 1200 всадников, в том числе немного италийцев, остальные почти все нумидийцы и мавры. Бой был горяч и продолжителен. В течение четырех часов победа не склонялась ни в ту ни в другую сторону. Более всего мешало римлянам то обстоятельство, что головы врагов были назначены платою за свободу. Всякий, отважно убивший врага, прежде всего тратил время на то, чтобы отрубить ему голову, что было не легко сделать среди суматохи и шума. Затем, так как правые руки были заняты тем, что держали головы убитых врагов, то все храбрейшие воины перестали быть бойцами и сражаться предоставлено было робким и боязливым. Как только военные трибуны доложили Гракху, что воины более не ранят тех врагов, которые стоят на ногах, а крошат павших, и что в правых руках воинов, вместо мечей, человеческие головы, то он приказал немедленно скомандовать бросить головы и ударить на врага, так как они-де достаточно доказали свою храбрость и отличились, а таким отважным воинам свобода несомненно будет дарована. Затем сражение возобновилось, и против врага выслана была также и конница. Но нумидийцы встретили нападение отважно: конный бой был так же горяч, как и пеший, и исход его был опять сомнителен. Так как оба вождя издевались над войсками друг друга – римский над бруттийцами и луканцами, которые были столько раз побеждаемы и поражаемы их предками, а пунийский называл римских воинов рабами из рабочего дома, то Гракх объявил, наконец, что они могут надеяться на свободу только в том случае, если в этот день разобьют врага наголову.

16. Особенно последние слова до такой степени воспламенили воинов, что они точно вдруг переродились и с новым криком устремились на врага. Сила их натиска была так велика, что выдержать его долее оказалось невозможным. Прежде всего пришли в смятение передовые воины пунийцев, затем стоявшие под знаменами, и наконец оттеснен был весь строй; вскоре они окончательно повернули тыл и убегая устремились в лагерь в таком страхе и замешательстве, что даже в воротах и на валу никто не оказал сопротивления. Римляне, преследуя врага по пятам и очутившись внутри неприятельского вала, снова завязали сражение. Здесь, в тесном месте, чем труднее было сражаться, тем ужаснее была резня. Этому помогли пленные, которые во время замешательства схватили мечи, соединились, напали на пунийцев с тылу и помешали им бежать. Поэтому из такого большого войска спаслось с самим вождем менее 2000 человек, да и то большею частью конные; все прочие были убиты или взяты в плен. Было захвачено также 38 знамен. На стороне победителей пало до 2000 человек. Вся добыча, за исключением пленных, предоставлена была воинам; изъят был также скот, который хозяева признают в течение тридцати дней.

Когда воины вернулись с богатой добычей в лагерь, около 4000 добровольцев, сражавшихся слишком вяло и не проникнувших одновременно с другими в лагерь, боясь наказания, заняли холм недалеко от лагеря. На следующий день их свели оттуда военные трибуны: они явились в лагерь в тот момент, когда Гракх созвал воинов на собрание. Одарив здесь воинскими дарами сначала старых воинов, сообразно с храбростью и заслугами каждого в сражении, проконсул заявил: «Что касается добровольцев, то в этот день я предпочитаю всех, достойных и недостойных, наградить, чем кого-нибудь наказать. Да послужит сие на благо, счастье и благополучие государству и вам, повелеваю всем вам быть свободными». Когда при этих словах вождя раздался крик необыкновенной радости и воины, то обнимая и поздравляя друг друга, то поднимая руки к небу, желали римскому народу и самому Гракху всяких благ, Гракх сказал: «Прежде чем уравнять всех вас в правах свободы, я не желал никого из вас отметить, или как храброго, или как малодушного воина: а теперь, когда государство исполнило свое обещание, я, чтобы не исчезла разница между храбростью и малодушием, прикажу донести мне имена тех, которые, помня о том, что они уклонились от битвы, недавно отделились от других и, вызвав каждого, заставлю его поклясться, что во время всей службы, если ему не помешает болезнь, он будет принимать пищу и питье стоя[831]. К такому наказанию вы отнесетесь безропотно, если примете во внимание, что снисходительнее нельзя было наказать вас за малодушие». Затем он дал сигнал к выступлению, и воины, несшие и гнавшие перед собою добычу, шутя и балагуря, с таким весельем вернулись в Беневент, что можно было думать, будто они возвращались с пира в торжественный для всех день, а не с поля битвы. Жители Беневента толпами вышли навстречу воинам, обнимали, поздравляли их и приглашали к себе в гости. У всех в передних комнатах домов[832] было приготовлено угощение: приглашая воинов к себе, жители просили у Гракха на то разрешения. Гракх дозволил, но с условием, чтобы все пировали на улицах. Все выставили свое угощенье перед дверьми домов. Добровольцы пировали в шапках[833] или с белыми шерстяными повязками на голове, одни возлежа, другие стоя; последние одновременно прислуживали и угощались. Торжество этого дня Гракх счел столь важным, что, по возвращении в Рим, приказал написать картину, изображающую его в храме Свободы, который озаботился выстроить отец его на штрафные деньги на Авентинском холме и посвятил богине.

17. Пока это происходило под Беневентом, Ганнибал, опустошив Неаполитанскую область, двинулся к Ноле. Заметив его приближение, консул призвал пропретора Помпония с тем войском, которое стояло лагерем выше Свессулы, и приготовился встретить врага и немедленно сразиться. В тиши ночи через ворота, наиболее удаленные от неприятеля, он выслал Гая Клавдия Нерона с отборной конницей и приказал ему незаметно обойти врага, постепенно следовать за ним по выходе его из лагеря и, когда заметит, что сражение началось, напасть с тыла. Неизвестно, по незнанию ли дороги или по недостатку времени Нерон не мог исполнить приказания консула, но, хотя сражение произошло в его отсутствие, однако перевес несомненно остался на стороне римлян; тем не менее, так как конница не явилась вовремя, то задуманный план был расстроен: не смея преследовать отступавших, Марцелл дал сигнал к отступлению, хотя его воины побеждали; за всем тем, по слухам, в этот день пало врагов более 2000, римлян менее 400. Около захода солнца вернулся Нерон, промучив напрасно в течение дня и ночи коней и всадников и даже не видев врага. За это консул жестоко упрекал его, говоря, что он помешал отомстить врагу за каннское поражение. На следующий день римляне выступили в боевом строю, а пунийцы остались в лагере и уже этим молча признали себя побежденными. На третий день Ганнибал, отказавшись от надежды завладеть Нолой, так как все его попытки были неудачны, в тиши ночи направился в Тарент, где он с большой уверенностью мог рассчитывать на измену.

18. Так же деятельно, как велась война, шло внутреннее управление государством. Цензоры, которым вследствие бедности казны не приходилось отдавать подряды на постройку новых зданий, обратили свое внимание на наблюдение за нравственностью граждан и на исправление пороков, зародившихся в эту войну, подобно язвам, которые зарождаются в организмах, одержимых продолжительными болезнями. Они привлекли к ответственности прежде всего тех, которые будто бы после поражения при Каннах надумали покинуть Италию. Глава их, Марк Цецилий Метелл, был как раз в то время квестором. Как он, так и прочие участники в этом преступлении должны были держать ответ, но так как они не смогли оправдаться, цензоры объявили, что все их разговоры и речь направлены были против государства, чтобы таким образом составить заговор, имевший целью оставление Италии. Затем были призваны слишком хитрые толкователи своего клятвенного обязательства, именно те пленные, которые, вернувшись незаметно с дороги в лагерь Ганнибала, считали, что исполнили свою клятву – вернуться обратно. И те и другие были лишены государственных коней[834]; сверх того, все они были удалены из триб и сделаны эрариями. Но деятельность цензоров не ограничилась исправлением только сената и всаднического сословия: они извлекли из списков лиц, годных к службе, имена всех тех, которые не служили в течение четырех лет, не имея на это законного основания[835] и не по болезни. И этих более 2000 человек было отнесено к числу эрариев и все они были удалены из триб. К такому строгому цензорскому наказанию присоединилось еще суровое сенатское постановление: все, заслужившие осуждение цензоров, должны были служить в пехоте и быть отправлены в Сицилию к остаткам каннского войска, а для этих воинов служба могла окончиться только с изгнанием врага из Италии.

Так как цензоры, вследствие оскудения казны, не сдавали уже подрядов на поддержание священных зданий, на поставку лошадей[836] для игр и подобные дела, то к ним обратилось большое число людей, бравших на себя такие подряды, с просьбой действовать и сдавать подряды, точно в казне есть деньги: никто-де до окончания войны не станет требовать от казны уплаты. Затем явились хозяева тех, которые были отпущены на свободу Тиберием Семпронием при Беневенте, и заявили, что они вызваны триумвирами для получения платы за рабов[837], но что до окончания войны они ее не примут. В то время господствовала готовность плебеев помочь истощенной казне; они стали вносить в казну сперва сиротские, а потом и вдовьи деньги, так как вкладчики считали отдачу денег под гарантию государства самым безопасным и верным способом сохранения капитала. Поэтому всякий раз, когда для сирот и вдов покупали или вообще приобретали что-нибудь, то квестор записывал у себя. Такая щедрость народа перешла из города и в лагерь, так что ни всадник, ни центурион не брали жалованья, и всякого, кто брал, называли наемником.

19. Консул Квинт Фабий стоял лагерем вблизи Казилина, занятого гарнизоном в 2000 кампанцев и 700 воинов Ганнибала. Начальником этого гарнизона был Статий Метий, отправленный сюда Гнеем Магием, родом из Ателлы, который был в тот год главой[838] и вооружил без различия рабов и плебеев, чтобы напасть на римский лагерь, когда консул будет занят осадою Казилина. Все это было известно Фабию. Ввиду этого он дал знать своему товарищу в Нолу, что на время осады Казилина ему необходимо другое войско, чтобы противопоставить его кампанцам, и поэтому или пусть он сам прибудет, оставив достаточный гарнизон в Ноле, или, если нельзя оставить Нолу и есть еще какая-нибудь опасность со стороны Ганнибала, он пригласит проконсула Тиберия Гракха из Беневента. Вследствие такого известия Марцелл оставил в Ноле гарнизон в 2000 человек и прибыл с прочим войском в Казилин. С его прибытием начавшие уже было волноваться кампанцы присмирели. Таким образом оба консула приступили к осаде Казилина. Так как римские воины, подступавшие неосторожно к стенам, получали здесь много ран и осада шла не совсем успешно, то Фабий предложил оставить это маловажное предприятие, которое, однако, было так же затруднительно, как и важно, и отступить отсюда, так как предстояли более серьезные дела. Марцелл же был того мнения, что за многие дела великие вожди совсем не должны браться, но, раз взявшись, должны доводить дело до конца, так как репутация имеет важное значение в ту и другую сторону, и настоял на том, чтобы, не окончив дела, не отступать от города. После этого стали придвигать винеи, производить всякого рода работы и строить военные машины[839]. Тогда кампанцы начали просить Фабия дозволить им свободно и безопасно уйти в Капую; немногие уже вышли из города, но Марцелл занял ворота, в которые они выходили, и римляне начали рубить всех без различия сначала у ворот, а затем, ворвавшись в город, и там. До 50 кампанцев, убежавших раньше из города и спасшихся к Фабию, прибыли под его защитой в Капую. Пока вели переговоры о сдаче и осажденные просили пощады, римляне воспользовались случаем и взяли Казилин. Пленные – камцанцы и воины Ганнибала – были отправлены в Рим и заключены в темницу. Масса горожан отдана была соседним народам под надзор.

20. В то время как войско после благополучного исхода дела двинулось из-под Казилина, Гракх набрал несколько когорт в Лукании и отправил их под командой начальника союзников грабить поля врагов. Когда они разбрелись на большом пространстве, Ганнон напал на них, причинил им не меньший урон, чем получил сам при Беневенте, и немедленно ушел в Бруттий, чтобы его не настиг Гракх. Из двух консулов – Марцелл вернулся в Нолу, откуда он вышел, а Фабий направился грабить поля в Самний и силою оружия возвращать отпавшие города. Особенно жестоко был опустошен Кавдинский округ: на далекое пространство были выжжены поля, угнана добыча – скот и люди, взяты штурмом города Компультерия, Телезия, Компса; Фугифулы и Орбитаний взяты у луканцев; после осады завоеваны Бланда и апулийский город Эки. В этих городах взято было в плен или убито 25 000 врагов и захвачено 370 перебежчиков, которые были отправлены консулом в Рим, все высечены розгами в Комиции и сброшены со скалы[840]. Все это исполнил Фабий в несколько дней. Марцелл остался в Ноле вследствие болезни и должен был отказаться от военных действий. Претор Квинт Фабий, местом деятельности которого были окрестности Луцерии, взял в это время штурмом город Акуку и укрепился лагерем у Арданей.

Во время таких действий римлян в разных местах Ганнибал явился в Тарент и произвел на всем своем пути страшные опустошения; только в Тарентинской области шествие его приняло мирный характер. Тут он ничего не разорял и нигде не сходил с дороги, и было очевидно, что это делается не потому, чтобы воины были дисциплинированы или вождь умерен, а с целью расположить к себе тарентинцев. Впрочем, когда он подошел к самым стенам города и при первом появлении его войска там не произошло никакого движения, как он того ожидал, то он расположился лагерем почти в тысяче шагов от города. За три дня до появления Ганнибала перед стенами Тарента туда был отправлен пропретором Марком Валерием, начальником флота при Брундизии, Марк Ливий. Энергично набрав там молодежь, расположив ее на постах у всех ворот и кругом на стенах, где это было необходимо, он бодрствовал день и ночь и не давал никакой возможности ни врагам, ни ненадежным союзникам сделать какую-нибудь попытку к нападению. Поэтому Ганнибал, проведя там напрасно несколько дней, так как никто из являвшихся к нему при Авернском озере с приглашением ни сам не приходил и не присылал ни вестника, ни письма, – осознал, что необдуманно поверил тщетным обещаниям тарентинцев, и двинулся оттуда; но и тут он не тронул тарентинской страны; ибо, хотя его мнимая снисходительность до сих пор и не принесла ему никакой пользы, все-таки он не терял надежды поколебать их верность. По приходе в Салапию он приказал свезти хлеб из окрестностей Метапонта и Гераклеи, так как лето уже прошло, и ему понравилось это место для зимних квартир. После этого разосланы были нумидийцы и мавры в Салентинскую область и ближайшие апулийские лесистые хребты для грабежа; оттуда они вывезли немного всякой добычи, но угнали особенно много табунов лошадей; из них до 4000 разделили между всадниками для того, чтобы их объездить.

21. Так как в Сицилии разгоралась далеко не маловажная война и со смертью тирана не изменилось положение дел и настроение умов сиракузцев, а напротив, явились более рьяные вожди движения, то римляне решили поручить эту провинцию одному из консулов, Марку Марцеллу. Тотчас же после убиения Гиеронима прежде всего подняли бунт леонтинские воины: слышны были свирепые возгласы их, что следует отомстить за смерть царя смертью заговорщиков. Затем приятные для слуха, часто повторяемые заговорщиками слова «восстановленная свобода», надежда на щедрую выдачу воинам жалованья из царской казны и на службу под начальством лучших вождей, а с другой стороны, рассказы о гнусных преступлениях тирана и еще более отвратительной его похотливости до того изменили настроение умов воинов, что они дозволили оставить непогребенным тело царя, недавно столь горячо оплакиваемого.

В то время как прочие заговорщики остались в Леонтинах, для того чтобы удержать за собой войско, Феодот и Сосис поспешили как можно скорее на царских конях в Сиракузы, чтобы застать врасплох приверженцев царя, нисколько не подозревавших обо всем случившемся. Но их предупредили не только слухи, с которыми в подобных случаях ничто не может сравниться по скорости, но и вестник из царских слуг; благодаря этому Адранодор занял гарнизонами Остров[841], крепость и другие возможные и удобные места. Феодот и Сосис въехали через Гексапил[842] в город после заката солнца, когда уже было темно, показывая при этом окровавленное одеяние царя и его головной убор, проехали Тиху[843], призывая народ к свободе и оружию и приглашая собраться в Ахрадине[844]. Часть народа выбежала на улицу, другая стояла у входов в дома, третья смотрела с крыш и в окна и спрашивала, в чем дело. Везде были видны огни, над городом носился смешанный шум. Вооруженные собирались в открытых местах, невооруженные снимали в храме Юпитера Олимпийского[845] галльское и иллирийское оружие, подаренное Гиерону римским народом и повешенное им в храме, моля при этом Юпитера дать им милостиво и благосклонно священное оружие, так как они вооружаются за отечество, за храмы богов и за свободу. Эта толпа также присоединилась к тем постам, которые были расставлены старейшинами отдельных частей города. На Острове Адранодор защитил гарнизоном, между прочим, государственные житницы: это место, окруженное стеною из квадратных плит и укрепленное наподобие крепости, заняла молодежь, которая и была предназначена для охраны этого пункта; дали знать в Ахрадину, что амбары и хлеб находятся во власти сената.

22. На рассвете все сиракузцы, вооруженные и невооруженные, собрались в Ахрадину к курии. Здесь, стоя пред алтарем Согласия, находившимся в этом месте, один из старейшин, по имени Полиэн, сказал народу речь в духе свободы и умеренности: сиракузцы, испытавшие на себе ужас и низость рабства, раздражены против знакомого им зла, но о бедствиях, какие влекут за собою гражданские раздоры, они больше слышали от своих отцов, чем испытали сами. Похвально, что граждане с готовностью взялись за оружие, но они заслужат еще большей похвалы, если употребят его в дело только в случае крайней необходимости. В настоящее время следует отправить послов к Адранодору и предложить ему – подчиниться сенату и народу, отворить ворота Острова и сдать укрепления. Если он, под предлогом, что защищает царство другого, сам хочет сделаться царем, то, по мнению его же, Полиэна, следует отстаивать свободу от Адранодора еще упорнее, чем от Гиеронима. После этой речи отправлены были послы к Адранодору.

Затем началось заседание сената, который, как в царствование Гиерона, оставался общественным советом, но который после его смерти до этого дня ни разу не созывали и ни о чем не спрашивали. Когда послы прибыли к Адранодору, то на него, конечно, произвело впечатление единогласное желание граждан, равно как и занятие других частей города и особенно измена и отпадение укрепленнейшей части Острова. Но жена Адранодора Дамарата, дочь Гиерона, еще полная царской гордыни и женского тщеславия, отозвала мужа от послов и напомнила ему слова, часто произносимые тираном Дионисием: «Власть дóлжно оставить тогда, когда потащат за ноги, а не тогда, когда сидишь на коне». В любое мгновение легко отказаться от обладания великим счастьем, но приобрести и добиться его трудно и тяжело. Она советовала выпросить у послов срок на размышление и этим временем воспользоваться для того, чтобы призвать леонтинских воинов; если пообещать им денег из царской казны, то все будет в его власти. Адранодор вполне не отверг женского совета, но и не сразу принял его: полагал, что более верный путь добиться в будущем могущества – сделать в настоящее время уступку обстоятельствам. Поэтому он приказал послам объявить, что подчинится сенату и народу.

На следующий день на рассвете Адранодор велел открыть ворота Острова и явился на площадь Ахрадины. Там он стал у алтаря Согласия, с которого накануне держал речь Полиэн, и начал прежде всего извиняться в своей медлительности. Он говорил, что держал ворота на запоре не потому, что отделял свои интересы от общественных, но потому, что раз мечи обнажены, он не знал, чем кончатся убийства: удовольствуются ли граждане убийством тирана, чего достаточно для того, чтобы доставить им свободу, или за чужую вину будут убиты все те, которые были связаны с царским двором узами родства, свойства или какими-нибудь служебными отношениями. Но, заметив, что освободители хотят поддержать освобожденное отечество и что все стоят за общее благо, он не поколебался вверить им себя и возвратить отечеству все то, что поручено было его охране, так как доверителя его погубило его собственное неистовство. Затем, обратившись к убийцам царя, Феодоту и Сосису, и назвав их по имени, он сказал: «Вы совершили достопамятное дело, но, верьте мне, слава ваша начата, но еще не завершена. Если вы не позаботитесь о мире и согласии, то придется очень опасаться, что достигнутая государством свобода погубит и его».

23. Окончив речь, Адранодор положил к ногам собрания ключи от ворот и царской казны. Таким образом, в этот день граждане разошлись весьма довольными и вместе с женами и детьми молились во всех храмах богов. На следующий же день состоялись комиции для выбора преторов. В числе первых избран был Адранодор; прочие были большею частью убийцы царя; двое – Сопатр и Диномен – были избраны даже заочно. Последние, услыхав о том, что произошло в Сиракузах, приказали отвезти царскую казну, находившуюся в Леонтинах, в Сиракузы и передать ее квесторам, выбранным для этой именно цели. Также и та казна, которая находилась на Острове, перенесена была в Ахрадину. Часть стены, отделявшая Остров от остальной части города чрезвычайно сильными укреплениями, с общего согласия была разрушена. Равным образом и все прочие мероприятия соответствовали этому стремлению умов к свободе. Когда получено было известие о смерти тирана (Гиппократ, желая скрыть ее, даже убил вестника), Гиппократ и Эпикид были оставлены своими воинами и возвратились в Сиракузы, так как при тогдашних обстоятельствах это казалось им наиболее безопасным. Для того чтобы во время своего пребывания в Сиракузах не быть заподозренными в желании найти удобный случай для переворота, они обратились сначала к преторам, а затем при их посредстве добились аудиенции у сената. Здесь они заявили, что посланы Ганнибалом к Гиерониму, как его другу и союзнику, и что повиновались приказанию того, в чье распоряжение отдал их главнокомандующий; при этом они высказали свое желание вернуться к Ганнибалу, но, так как по всей Сицилии ходили римляне и путь был не безопасен, то они просили дать им какую-нибудь охрану, которая бы доставила их в Локры; этой-де малой услугой они приобретут великую благодарность Ганнибала. Сенат легко согласился на их просьбу, ибо желал удалить царских вождей, которые были опытны в военном деле и вместе с тем бедны и смелы. Несмотря на то, однако, сиракузцы не так старательно спешили выполнить свое желание, как следовало. Между тем молодые люди, сами по себе опытные служаки и привыкшие иметь дело с воинами, распространяли обвинения против сената и аристократии, как между сиракузскими воинами и перебежчиками, большею частью римскими моряками, так и между самой черни из плебеев. Они говорили, что тайные замыслы и интриги аристократии направлены к тому, чтобы, под предлогом возобновления дружественного союза с римлянами, предать Сиракузы в их власть и чтобы затем их партия и немногие виновники возобновления союза сделались неограниченными повелителями.

24. Со дня на день стекалось в Сиракузы все большее число людей, которые охотно слушали такие речи и верили им и подавали надежду не только Эпикиду, но и Адранодору произвести в государстве переворот. Последний уступил наконец требованиям своей жены, которая твердила ему, что теперь время захватить власть, пока в государстве полный беспорядок, так как свобода еще внове и не приняла определенной формы, пока под рукой воины, содержащиеся на царские деньги, и пока присланные Ганнибалом и ознакомившиеся с воинами вожди могут помочь его предприятию.

Адранодор согласился действовать заодно с Фемистом, который женат был на дочери Гелона, и спустя несколько дней неосторожно открыл свой план одному трагическому актеру, по имени Аристону, которому обыкновенно доверял и другие тайны. Этот актер был благородного происхождения и обладал приличным состоянием; его искусство не бросало на него никакой тени, так как у греков подобное занятие не считается постыдным.

Вот этот-то Аристон, ставя верность отечеству выше дружбы, донес преторам о заговоре. Последние, узнав на основании достоверных показаний о действительности заговора, посоветовались со старейшинами и с их согласия поставили у дверей курии вооруженный отряд. Когда Фемист и Адранодор вошли в курию, их умертвили. Это дело, представлявшееся тем более страшным, что прочие сенаторы[846] не знали причины его, произвело в сенате смятение; поэтому преторы, восстановив наконец тишину, ввели доносчика. Этот рассказал все по порядку: что начало заговора относится ко времени выхода замуж дочери Гелона Гармонии за Фемиста; что африканские и испанские вспомогательные войска приготовлены были, чтобы перебить преторов и именитых лиц, а имущество их обещано было убийцам в награду; что отряд наемников, привыкший к распоряжениям Адранодора, уже был готов, чтобы снова занять Остров. Затем он рассказал им подробно, что кому из заговорщиков поручено, и ясно раскрыл сенату, какими военными силами и средствами располагали они. Тут сенат увидел, что Фемист и Адранодор убиты так же заслуженно, как Гиероним, но перед курией слышен был крик разношерстной толпы, не знавшей, в чем дело. Посылая неистовые угрозы, она так напугалась, когда увидела в преддверии курии трупы заговорщиков, что молча последовала на собрание за благоразумной частью плебеев. Держать речь к народу сенат и преторы поручили Сопатру.

25. Точно выступив обвинителем, Сопатр начал с изложения прежней жизни Адранодора и Фемиста и утверждал, что все преступные и безбожные дела, совершенные после смерти Гиерона, принадлежат им. Ибо, говорил он, что сделал по собственному побуждению Гиероним, что мог сделать он, мальчик, едва только приходивший в отроческий возраст? Его опекуны и наставники царствовали, а ненависть за то падала на другого, и потому они должны были пасть или прежде Гиеронима, или, по крайней мере, вместе с ним. Но они, заслужив уже казнь и обреченные на нее, задумали после смерти тирана еще новые преступления, сначала открыто, так как Адранодор запер ворота Острова, торжественно заявил, что он наследует царство, и сделался хозяином того, чем управлял только как уполномоченный. Затем, когда ему изменили те, которые были на Острове, и все граждане, занявшие Ахрадину, осадили его, он, видя безуспешность своих усилий явно и открыто добиться царской власти, старался достигнуть ее тайно и хитростью. Не могли подействовать на него даже благодеяние и честь, когда граждане избрали его, врага свободы, претором, наравне с освободителями отечества. Но эти деспотические мысли о царстве внушили им жены их из царского рода, одному дочь Гиерона, другому дочь Гелона. Непосредственно после этой речи раздались со всех сторон собрания крики, что ни одна из них не должна жить, и вообще не должен оставаться в живых никто из рода тиранов. Толпа всегда такова: она или рабски служит, или надменно властвует, а свободы, занимающей середину между рабством и тиранией, она не умеет ни умеренно получить, ни умеренно пользоваться ею. И обыкновенно являются люди, способствующие яростным стремлениям черни, подстрекающие к кровопролитию и убийствам ее жадные и не знающие меры в казнях сердца. Так и в то время преторы немедленно опубликовали предложение, которое было принято почти раньше, чем опубликовано, – истребить весь царский дом. Посланные преторами убили жен Адранодора и Фемиста – Дамарату, дочь Гиерона, и Гармонию, дочь Гелона.

26. У Гиерона была еще дочь Гераклея, жена Зоиппа, который был отправлен Гиеронимом послом к царю Птоломею и там остался добровольно в ссылке. Гераклея, узнав заранее, что убийцы посланы и к ней, убежала в домашнюю молельню под защиту пенатов с двумя взрослыми дочерьми: волосы их были распущены, и вообще вся наружность их возбуждала сострадание; к тому же, заклиная убийц памятью отца Гиерона и брата Гелона, она молила не делать ее, безвинную, жертвою ненависти к Гиерониму. Правление его доставило ей только одно – ссылку мужа, ее участь при жизни Гиеронима была совсем непохожа на участь сестры, и по смерти его ее положение совсем иное. Если бы Адранодору удались его планы, то ее сестра сидела бы с мужем на престоле, а ей разве не пришлось бы быть рабою наравне с другими? Если кто-либо даст знать Зоиппу, что Гиероним убит и Сиракузы освобождены, то разве кто сомневается, что он немедленно сядет на корабль и возвратится на родину? Как обманчивы надежды людей! В освобожденном отечестве жизни жены и детей Зоиппа грозит опасность, а чем они мешают свободе или законам? Кому может быть опасна она, одинокая и почти вдова, и ее дочери, живущие в сиротстве? Опасности со стороны ее и не боится никто, но ненавистен весь царский род. Поэтому пусть ушлют далеко от Сиракуз и Сицилии и повелят переправить в Александрию жену к мужу, дочерей к отцу. Но убийцы были глухи к ее мольбам и не обратили на них внимания. Видя, что некоторые из них, не желая терять времени, обнажают мечи, она перестала молить за себя, но настоятельно просила пощадить, по крайней мере, ее дочерей, находящихся в таком возрасте, который щадит даже раздраженный враг; и, мстя тиранам, не подражать их преступлениям ненавистным для самих мстителей. В то время как она так молила, убийцы, оттащив ее от алтаря, зарезали ее и затем бросились на дочерей, забрызганных кровью матери. Вне себя от скорби и страха, они как безумные кинулись так стремительно из молельни, что, будь выход на улицу, они взволновали бы весь город. И тут все-таки, несмотря на тесноту в доме, они несколько раз невредимо ускользали сквозь толпу стольких вооруженных людей и вырывались из столь многих и таких сильных рук, державших их. Наконец, обессиленные ранами, они упали бездыханные, забрызгав все кровью. Печальная гибель их была тем более достойна жалости, что вскоре явился гонец с приказанием – остановить убийство, так как умы граждан вдруг склонились к милосердию. Тут сострадание перешло в раздражение на то, что так поспешили с казнью и не дали времени ни одуматься, ни изменить решения, состоявшегося под влиянием гнева. Вследствие этого толпа негодовала и требовала комиций для выбора новых преторов на место Адранодора и Фемиста (ибо оба они были преторами); выборы эти никаким образом не могли соответствовать желаниям преторов.

27. Назначен был день комиций. Тут неожиданно для всех кто-то из задних рядов толпы назвал имя Эпикида, а вслед затем другой – имя Гиппократа. Потом эти имена стали чаще повторяться и притом при видимом единодушии большинства граждан. Собрание представляло смесь: оно состояло не только из граждан, но и из воинов и, главным образом, из перебежчиков, жаждавших общего переворота. Преторы сначала сделали вид, что ничего не слышат, и хотели затянуть дело; наконец, уступая единодушному требованию граждан и опасаясь с их стороны возмущения, объявили Эпикида и Гиппократа преторами. И не сразу после своего избрания они открыли свои замыслы, хотя им было очень неприятно, что к Аппию Клавдию были отправлены послы просить перемирия на десять дней и, по ходатайствовании его, посланы другие лица просить возобновления прежнего союзного договора. Римский флот из ста кораблей стоял в то время у Мургантии, выжидая, чем кончатся в Сиракузах смуты, происшедшие вследствие убиения тиранов, и к чему приведет граждан новая и необычная для них свобода.

В это же время Аппий отправил сиракузских послов к Марцеллу, прибывшему в то время в Сицилию. Последний, выслушав условия примирения, признал соглашение возможным и сам отправил послов в Сиракузы вести переговоры непосредственно с преторами о возобновлении союзного договора. Но там уже не было прежнего спокойствия и тишины. Гиппократ и Эпикид, получив известие о том, что пунийский флот подошел к Пахину[847], оправились от страха и то перед наемными воинами, то перед перебежчиками высказывали обвинение, что Сиракузы предают в руки римлян. Когда же Аппий расположился с флотом у входа в гавань, чтобы придать мужество своей партии, то неосновательные обвинения, по-видимому, вполне подтверждались, и вначале даже толпа стремилась к гавани, чтобы воспрепятствовать возможной высадке римлян.

28. При таком волнении умов решено было созвать народное собрание. Так как на собрании обнаруживались противоположные стремления и дело доходило до бунта, то один из старейшин, Аполлонид, сказал речь, при тогдашних затруднительных обстоятельствах весьма полезную: «Никогда ни надежда на спасение, ни гибель не были ближе ни в одном государстве. Если все граждане единогласно перейдут на сторону римлян или карфагенян, то ни одна община не будет в более счастливом и завидном положении; если же граждане будут настаивать всякий на своем, то между сиракузцами возгорится не менее кровопролитная война, чем между пунийцами и римлянами, так как внутри одних и тех же стен у каждой партии будут свои войска, свое оружие и свои вожди. Поэтому более всего надо стараться достичь всеобщего единомыслия. С каким государством полезнее заключить союз – это вопрос второстепенный и гораздо менее важный; однако при выборе союзников следует скорее руководствоваться примером Гиерона, чем Гиеронима, или, лучше сказать, отдать предпочтение дружественному союзу, испытанному в продолжение пятидесяти лет, перед союзниками, ныне неизвестными, а некогда[848] вероломными. При решении этого вопроса важно и то обстоятельство, что карфагенянам можно отказать в мире, не вызывая тем необходимости теперь же начать с ними войну, а с римлянами неизбежно тотчас же или заключить мир, или начать войну». Чем менее заметно было в речи увлечения или пристрастия, тем она больше имела значения. К совещанию преторов и избранных сенаторов присоединен был еще военный совет, в котором должны были принять участие и центурионы, и начальники союзных войск. После неоднократного обсуждения этого вопроса, при горячих спорах обеих партий, решено было наконец заключить с римлянами мир, так как не представлялось никакой возможности вести с ними войну, и отправить послов для скрепления союза.

29. По прошествии нескольких дней прибыли в Сиракузы леонтинские послы с просьбой прислать вооруженный отряд для защиты их страны. Это посольство явилось весьма кстати: оно избавило город от беспорядочной и буйной толпы и удалило ее вождей. Претор Гиппократ получил приказ вести в Леонтины перебежчиков; так как к нему присоединились многие из наемных вспомогательных войск, то у него образовался отряд в 4000 человек. Этот поход пришелся по сердцу как посылавшим, так и посылаемым: последним представился давно желанный случай произвести переворот, первые радовались, считая, что из города удалено все отребье. Впрочем, это облегчение было только временным, подобно облегчению больного тела, которое вскоре должно подвергнуться еще более тяжкой болезни, ибо Гиппократ начал опустошать пограничные части римской провинции, делая сперва тайные набеги, а затем, когда Аппий прислал вооруженный отряд для защиты владений союзников, он со всем своим войском напал на выставленный против него римский отряд и убил много людей. Когда Марцелл узнал об этом, то послал немедленно в Сиракузы послов объявить, что обещанный мир нарушен и что всегда будет повод к войне, пока Гиппократ и Эпикид не будут далеко усланы не только из Сиракуз, но и вообще из Сицилии. Эпикид, опасаясь, что если он останется в Сиракузах, то на него взвалят вину его отсутствующего брата, или не желая пропустить случая со своей стороны возбудить войну, отправился также к леонтинцам и так как видел, что они очень раздражены против римлян, то начал возбуждать их и против сиракузцев, так как-де они заключили мир с римлянами на тех условиях, чтобы все народы, которые были под властью царей, оставались под их властью, и что сиракузцы уже не довольствуются своею свободой, а хотят сами повелевать и властвовать; поэтому следует им объявить, что и леонтинцы считают себя в праве пользоваться свободою, отчасти потому, что тиран пал на земле их города, отчасти потому, что тут впервые раздался призыв к свободе, и все, бросив царских вождей, поспешили в Сиракузы. Таким образом, или этот пункт должен быть изъят из союзного договора, или леонтинцы не должны соглашаться на такие условия его. Толпу легко было убедить в этом, и потому сиракузским послам, жаловавшимся на избиение римского вооруженного отряда и требовавшим, чтобы Гиппократ и Эпикид удалились или в Локры, или в другой город, куда только пожелают, лишь бы только оставили Сицилию, леонтинцы резко ответили, что они не уполномочивали сиракузцев заключать с римлянами договор от их имени и не связаны чужими союзными договорами. Этот ответ сиракузцы передали римлянам, объяснив им при этом, что леонтинцы независимы; таким образом, римляне могут вести с ними войну, не нарушая союзного договора с сиракузцами, и они, сиракузцы, примут участие в этой войне, с условием, чтобы леонтинцы после покорения снова находились под их властью, согласно условиям договора.

30. Марцелл двинулся со всем войском против леонтинцев, пригласив и Аппия, с тем, чтобы он напал на них с противоположной стороны. Воины его, раздраженные избиением вооруженного отряда во время переговоров об условиях договора, сражались так горячо, что овладели городом при первом натиске. Гиппократ и Эпикид, заметив, что неприятели взобрались на стены и разломали ворота, удалились с немногими сотоварищами в крепость, а оттуда тайно ночью бежали в Гербез.

Сиракузцы выступили с восьмитысячным вооруженным отрядом; у реки Мила их встретил гонец с известием, что город взят римлянами; в остальном в его словах к правде была примешана ложь: будто вместе с воинами перебиты и граждане, и вряд ли остался в живых хоть один взрослый гражданин; город-де разграблен, а имущество богачей роздано воинам. Сиракузский отряд, пораженный таким известием, остановился и, ввиду всеобщего волнения, вожди – то были Сосис и Диномен – совещались, как поступить. Факт, что около 2000 перебежчиков были наказаны розгами и затем обезглавлены, придавал ложным известиям вид страшной истины. Но в действительности никто из леонтинцев или других воинов по взятии города не был обижен: всякому возвращена была его собственность, кроме той, которая пропала во время первой суматохи при взятии города. Воины жаловались, что их сотоварищи предательски перебиты, и потому их нельзя было принудить ни идти в Леонтины, ни, стоя на месте, дожидаться более верного известия. Преторы видели, что воины склонны к отпадению, но понимали, что если удалить вождей, руководивших ими в их безумном намерении, то это волнение будет непродолжительно; поэтому они повели войско в Мегары, а сами оттуда с немногими всадниками отправились в Гербез, в надежде при всеобщем замешательстве взять город с помощью измены. Когда же это им не удалось, они, видя, что надо действовать открытой силой, на следующий день двинулись из Мегар, чтобы всем войском напасть на Гербез. Гиппократ и Эпикид думали, что ввиду полной безнадежности их положения у них есть одно только средство, хотя на первый взгляд довольно рискованное, – отдаться во власть воинов, которые большею частью привыкли к ним и были раздражены известием об избиении их сотоварищей. Поэтому они вышли навстречу войску. Случилось так, что в авангарде шли 600 критян, служивших под их начальством при жизни Гиеронима и обязанных Ганнибалу, который захватил их в плен при Тразименском озере вместе с другими римскими вспомогательными войсками и отпустил. Узнав их по знаменам и оружию, Гиппократ и Эпикид простирали к ним ветви маслины и другие знаки, которыми пользуются просящие пощады, умоляя принять их в свои ряды, защитить и не выдавать сиракузцам, которые и их самих, критян, не замедлят выдать на избиение римскому народу.

31. Действительно, все критяне закричали им: «Мужайтесь: мы разделим с вами всякую участь!» Во время этих переговоров знаменосцы стали, и войско приостановилось, а вожди еще не знали причины остановки. Когда пронесся слух, что Гиппократ и Эпикид здесь, и по всему войску раздался несомненный крик радости по поводу их прибытия, преторы, пришпорив коней, тотчас поскакали к передним рядам. Спрашивая критян, что это за манера и что за своеволие с их стороны вступать в разговоры с врагами и без разрешения преторов принимать их в свои ряды, они приказали схватить Гиппократа и заковать его. Услышав это приказание, подняли крик сначала критяне, а затем его подхватили и другие воины, так что преторам стало ясно, что при дальнейшей их настойчивости им самим придется опасаться за себя. Озабоченные этим и не зная, что делать, преторы приказали войску возвратиться назад в Мегары, а в Сиракузы отправили вестников известить о положении дел.

Пользуясь всеобщей склонностью верить всему подозрительному, Гиппократ прибегнул к обману: он послал нескольких критян засесть на дороге и затем прочитал воинам им самим сочиненное, но будто бы перехваченное письмо: «Сиракузские преторы консулу Марцеллу». После обычного приветствия было сказано в письме, что он поступил хорошо и правильно, не пощадив никого в Леонтинах. Но все-де наемные войска одинаково виновны, и Сиракузы только тогда будут пользоваться покоем, когда ни в городе, ни в войске не будет ни одного воина из иноземных вспомогательных войск. Поэтому ему следует постараться овладеть всеми теми, которые с сиракузскими преторами стоят лагерем у Мегар, и, казнив их, освободить наконец от них Сиракузы. Когда прочитано было это письмо, воины устремились к оружию с таким криком, что преторы в ужасе, среди волнения, ускакали в Сиракузы. Но и бегство их не прекратило волнения; напротив, сиракузские воины подверглись нападению, и ни один из них не остался бы в живых, если бы Гиппократ и Эпикид не воспротивились раздражению толпы – не из сострадания или человеколюбия, но чтобы не лишить себя надежды на возвращение и иметь в лице их и верных воинов, и заложников; наконец, чтобы расположить к себе и их родственников и друзей, во-первых, оказав им такую услугу, а во-вторых, имея в своих руках такой залог. Зная по опыту, какие неосновательные и ничтожные поводы могут произвести волнение среди толпы, они побудили одного из тех воинов, который был в Леонтинах во время осады, явиться в Сиракузы с известием, согласным с теми ложными слухами, которые принесены были войску при Миле, и, выставляя себя очевидцем и выдавая сомнительное за действительное, разжечь гнев народа.

32. Гонец не только заслужил доверие народа, но произвел впечатление и на сенаторов, когда введен был в курию. Некоторые серьезные люди громко говорили, что, к великому счастью, обнаружилась алчность и жестокость римлян в Леонтинах. Так же или еще хуже поступили бы они, если бы вступили в Сиракузы, так как тут их алчность нашла бы себе еще большее удовлетворение. Поэтому все высказались за то, что следует запереть ворота и оберегать город. Но не все граждане опасались и ненавидели одних и тех же лиц: для всего военного сословия и большей части плебеев римское имя было ненавистно; преторы и немногие оптиматы, хотя и были введены в заблуждение ложным известием, но все-таки были осторожнее ввиду более близкого и неминуемого зла. И действительно, Гиппократ и Эпикид стояли уже у Гексапила, и, при посредстве родственников граждан, находившихся в войске, велись переговоры о том, чтобы им отперли ворота и дозволили защищать общий родной город от нападения римлян. Уже одни ворота Гексапила были отперты, и они стали входить в них, как явились преторы и старались действовать властью и угрозами, затем своим авторитетом и наконец, так как ничто не помогало, то, забыв свой сан, они стали умолять не выдавать отечества людям, которые прежде были слугами тирана, а теперь стали совратителями войска. Но возбужденная толпа ничего не слушала, и ворота выламывали одинаково усердно изнутри и снаружи, и, когда они были все разломаны, войско было впущено через весь Гексапил. Преторы вместе с городской молодежью спаслись бегством в Ахрадину. Наемные воины, перебежчики и все царские воины в Сиракузах усилили войско неприятеля. Таким образом и Ахрадина взята была при первом приступе, и были перебиты все преторы, кроме тех, которые среди суматохи спаслись бегством. Ночь положила конец убийствам. На следующий день рабам была объявлена свобода, и узники выпущены из темницы: весь этот сброд выбрал Гиппократа и Эпикида в преторы. Таким образом Сиракузы, для которых на короткое время блеснул луч надежды на свободу, попали опять под гнет прежнего рабства.

33. По получении этого известия римляне двинулись немедленно из Леонтин в Сиракузы. Случилось, что и Аппий отправил послов в гавань на пентере. Отправленная вперед пентера едва успела войти в устье гавани, как была схвачена сиракузцами; послы с трудом спаслись бегством. Таким образом были уже попраны права священные не только в мирное время, но и в военное, так как римское войско расположилось лагерем на расстоянии тысячи пятьсот шагов от города у Олимпия, храма Юпитера. Решено было и отсюда отправить послов; чтобы они не вошли в город, Гиппократ и Эпикид со своей свитой вышли им навстречу за ворота. Римский посол заявил, что он принес сиракузцам от имени римлян не войну, но помощь и защиту как тем, которые нашли у них спасение от резни, так и тем, которые в ужасе терпели рабство, более позорное, чем изгнание и даже смерть. И римлянеде не оставят позорного избиения своих союзников безнаказанным. Поэтому войны не будет, если те, которые бежали к ним, получат возможность возвратиться в отечество; зачинщики убийства будут выданы; свобода и законы возвращены сиракузцам. В противном случае римляне будут преследовать всякого, кто будет тому препятствовать. На это Эпикид сказал, что он ответил бы, если бы они имели поручение к нему; теперь же пусть послы приходят снова тогда, когда власть в Сиракузах будет в руках тех, к кому они пришли. Если римляне вздумают действовать силой, то на деле узнают, что ни одно и то же – штурмовать Леонтины и Сиракузы. С этими словами он оставил послов и запер ворота.

После этого начался штурм Сиракуз одновременно с суши и с моря: с суши со стороны Гексапила, с моря со стороны Ахрадины, стены которой омываются морскими волнами. Так как римляне, взяв Леонтины благодаря панике, возникшей при первом же натиске, надеялись проникнуть с какой-нибудь стороны и в этот обширный и далеко раскинувшийся город, то придвинули к стенам города всевозможные осадные орудия.

34. И это предприятие, начатое с такой энергией, имело бы успех, не случись в то время в Сиракузах одного человека. То был Архимед, отличный наблюдатель неба и звезд, но еще более известный как изобретатель и устроитель военных машин и орудий, при помощи которых он весьма легко уничтожал все то, что сооружали враги с необыкновенным трудом. Городская стена шла по цепи неровных холмов: большая часть ее находилась на высоких и труднодоступных местах, некоторые же части находились в низких местах и были в ровных долинах легкодоступны. Соображаясь с местностью, Архимед укрепил стены всякого рода орудиями. Стену Ахрадины, омываемую, как выше сказано, морем, штурмовал Марцелл 60 пентерами. С одних кораблей стрелки, пращники и даже легковооруженные, копья которых таковы, что не умеющие пользоваться ими не могли бросать их назад, ранили почти всякого, стоявшего на стене. Эти корабли держались вдали от стены, так как для метательных снарядов было известное расстояние. Из прочих пентер было соединено по два корабля, причем внутренние весла убирались, так чтобы корабли приходились борт к борту, и приводились в движение наружными рядами весел, точно один корабль. На них находились башни о нескольких ярусах и другие орудия для разрушения стен. Против таких морских приспособлений Архимед расположил на стенах орудия различного размера. В дальние корабли он пускал камни необыкновенной величины, а ближайшим угрожал более легкими и потому более частыми ударами; наконец, чтобы сиракузские воины могли, сами не подвергаясь ранам, бросать стрелы во врага, Архимед пробил стену снизу доверху частыми отверстиями шириною в один локоть, через которые, оставаясь незамеченными, одни воины поражали врага стрелами, другие – небольшими метательными снарядами. Если некоторые корабли подходили ближе к стене, чтобы быть вне ударов от метательных орудий, то посредством подъемной машины, возвышавшейся над стеною, бросали на нос корабля железный крюк, привязанный к крепкой цепи; с помощью огромного количества свинца крюк вздымался вверх, поднимал нос корабля и становил его на корму, затем вдруг срывался, и корабль, падая точно со стены, к великому ужасу моряков, так ударялся о волны, что если и прямо падал, то зачерпывал массу воды.

Таким образом, осада со стороны моря оказалась безуспешной, и вся надежда сосредоточилась на том, чтобы напасть на город всеми силами с суши. Но и тут стены города также были защищены всякого рода орудиями, устроенными на средства Гиерона и благодаря его многолетним заботам, при помощи необыкновенного искусства Архимеда. Благоприятствовали и условия местности: скалы, на которых лежал фундамент стены, были большею частью настолько отвесны, что не только пущенные орудиями снаряды, но и скатывавшиеся от собственной тяжести камни обрушивались на врага сильным ударом. По той же причине подступить к стене было трудно, а взбираться на нее опасно. Поэтому так как все попытки взять город оказались тщетными, то на военном совете было решено оставить штурм и только осадой не допускать подвоза продовольствия врагу с суши и с моря.

35. Между тем Марцелл отправился приблизительно с третьей частью войска, чтобы снова завладеть городами, отпавшими к карфагенянам во время всеобщего волнения в Сицилии; Гелор и Гербез сдались добровольно, Мегары он взял штурмом, разрушил и разграбил, чтобы напугать прочих сицилийцев, особенно же сиракузцев. Почти в то же время и Гимилькон, стоявший со своим флотом на якоре у мыса Пахин, высадил у Гераклеи Миносовой[849] 25 000 пехотинцев, 3000 всадников и 12 слонов. Это войско никоим образом не может быть сравниваемо с тем ничтожным войском, с которым он стоял у Пахина. Но после взятия Сиракуз Гиппократом он направился в Карфаген и там, благодаря поддержке и со стороны послов Гиппократа, и письму Ганнибала (который утверждал, что настало время снова завоевать Сицилию с великою славою), а равно благодаря собственному влиянию и присутствию, он добился того, чтобы переправлено было в Сицилию возможно большее пешее и конное войско. Тотчас по прибытии Гимилькон взял Гераклею, а через несколько дней и Агригент. Прочие общины, бывшие на стороне карфагенян, до такой степени воспламенились надеждой изгнать римлян из Сицилии, что наконец и осажденные сиракузцы подняли головы. Полагая, что и части их войска вполне достаточно для защиты города, они распределили между собою обязанности во время войны таким образом, что Эпикид должен был охранять город, а Гиппократ, соединившись с Гимильконом, вести войну против римского консула. Гиппократ отправился ночью с 10 000 пехотинцев и 500 всадников через места, не занятые караулами, и стал располагаться лагерем вблизи Акрилл. В то время как он укреплял лагерь, явился Марцелл: он возвращался из Агригента, уже занятого карфагенянами, куда он спешил, чтобы предупредить неприятеля, но напрасно. В это время и в этом месте он менее всего ожидал встретить сиракузское войско; однако из опасения перед Гимильконом и пунийцами, с которыми он никак не мог равняться своими войсками, он шел к Сиракузам, соблюдая величайшую осторожность и держа войско готовым ко всяким случайностям.

36. Вышло так, что меры предосторожности, принятые против пунийцев, пригодились против сицилийцев: Марцелл застал их занятыми устройством лагеря, в беспорядке, в разных местах, большею частью невооруженными и окружил всю их пехоту; неприятельская конница, дав небольшое сражение, бежала с Гиппократом в Акры.

После этого сражения, задержавшего отпадение сицилийцев от римлян, Марцелл возвратился в Сиракузы, а спустя несколько дней Гимилькон соединился с Гиппократом и расположился лагерем вблизи реки Анап на расстоянии около восьми тысяч шагов от города. Почти в то же время 55 карфагенских военных кораблей под начальством Бомилькара вошли с моря в большую сиракузскую гавань; равным образом и римский флот, состоявший из 30 пентер, высадил первый легион в Панорме. По-видимому, война была перенесена из Италии в Сицилию: до такой степени оба народа обратили на нее свое внимание. Гимилькон полагал, что римский легион, высадившись в Панорме, на пути в Сиракузы, несомненно, станет его добычей, но ошибся дорогой. Он повел войско серединой острова, а легион в сопровождении флота прибыл по берегу моря в Пахин к Аппию Клавдию, который вышел ему навстречу с частью войск. Таким образом пунийцы не оставались долее у Сиракуз: Бомилькар, отчасти мало полагаясь на свой флот, так как римский флот был, наверное, вдвое больше карфагенского, отчасти видя, что он своим бесполезным пребыванием с войском только увеличивает недостаток союзников, велел сняться с якоря и переправился в Африку; Гимилькон же безуспешно преследовал Марцелла до Сиракуз, в надежде найти удобный случай сразиться с ним до соединения его с большим войском; но так как такого случая он не дождался и видел, что враг под Сиракузами довольно защищен и силен, то двинулся оттуда, чтобы напрасно не терять времени у города, глядя, как осаждают союзников. Он рассчитывал вести войско туда, где обнаружится в жителях готовность отпасть от римлян, и своим присутствием ободрять тех, кто на стороне карфагенян. Первый город, взятый им обратно у римлян, была Мургантия, жители которой выдали ему римский гарнизон; сюда у римлян свезено было большое количество хлеба и всякого рода припасов.

37. Эта измена ободряющим образом подействовала на настроение умов и других общин: римские гарнизоны были или изгоняемы из крепостей, или изменнически предаваемы и избиваемы. Город Энна, расположенный на высоком, со всех сторон обрывистом холме, был неприступен не только по своему положению, но и потому, что в его крепости находился сильный гарнизон, и начальника гарнизона не особенно легко было ввести в обман. То был Луций Пинарий, человек энергичный и придававший больше значения тому, чтобы его нельзя было перехитрить, чем полагавшийся на верность сицилийцев. В то время слухи о стольких изменах и отпадениях городов и о гибели гарнизонов усилили его бдительность и осторожность во всех отношениях. Поэтому и днем и ночью все было у него одинаково наготове и обеспечено постами и караулами, ни один воин не снимал оружия и не оставлял своего места. Когда старейшины Энны, уже условившиеся с Гимильконом насчет выдачи ему гарнизона, заметили, что римлян никоим образом нельзя было ввести в обман, то решили действовать силой; они говорили, что город и крепость должны быть в их власти, если они, как свободные, заключили союз с римлянами, а не переданы им под стражу, как рабы. Поэтому они считают справедливым требовать от римлян возвращения ключей: хороших-де союзников больше всего связывает их собственная добросовестность, и римский сенат и народ будут им в том случае благодарны, если они останутся в дружбе с ними добровольно, а не по принуждению. На это римлянин ответил, что он поставлен на этот пост своим главнокомандующим, получил от него городские ключи и приказ оберегать крепость; поэтому он ничем не может располагать ни по своему желанию, ни по желанию жителей Энны, но только по желанию того, который дал ему поручение. Оставить пост считается у римлян уголовным преступлением, и родители освятили такой закон, карая за это смертью даже своих детей. Консул Марцелл недалеко отсюда: пусть они отправят послов к нему, так как он имеет право распоряжаться. Старейшины ответили, что не пошлют, и уверяли, что если не добьются ничего путем переговоров, то постараются оградить свою свободу иным способом. На это Пинарий ответил, что если они не желают отправить послов к консулу, то пусть, по крайней мере, соберут для него народное собрание, чтобы можно было узнать, предъявлено ли ему требование немногих или всей общины. С этим старейшины согласились и на следующий день созвали собрание.

38. Возвратившись после переговоров со старейшинами в крепость, Пинарий созвал воинов и сказал им следующее: «Воины! Вы, без сомнения, слышали, как на этих днях сицилийцы захватили римские гарнизоны и истребили их. Вы избежали подобного обмана прежде всего по милости богов, затем благодаря вашей доблести, так как день и ночь вы не покидали оружия и бодрствовали. О, если бы мы и впредь могли сами не испытывать и не причинять другим ужасов! Однако осторожность, которую мы до сих пор преследовали, действительна против скрытой засады, но так как она им не удается, то они явно и открыто требуют ключей от ворот. Лишь только мы их выдадим, Энна окажется тотчас в руках карфагенян, и мы будем истреблены здесь более гнусным образом, чем был избит наш гарнизон в Мургантии. Я с трудом выговорил себе у них только одну ночь для совещания, чтобы предупредить вас об угрожающей опасности. На рассвете они созовут собрание, чтобы оклеветать меня и восстановить народ против вас. Таким образом завтра Энна наводнится или вашей кровью, или кровью своих жителей. Если вас предупредят, то вы лишитесь всякой надежды; если вы предупредите, то будете вне всякой опасности. Победа будет на стороне того, кто первый обнажит меч. Поэтому ждите сигнала внимательно и с оружием в руках. Я буду в народном собрании и, пока все не будет готово, буду затягивать время разговорами и спорами. Когда я дам вам знак ногою, вы, подняв крик, со всех сторон бросьтесь в толпу, рубите всех мечом и смотрите не оставляйте в живых ни одного человека, от которого можно ждать или насилия, или обмана. Мать Церера и Прозерпина и вы, прочие небесные и подземные боги, живущие в этом городе, в этих, посвященных вам, озерах и рощах, умоляю оказать нам милостивую и благосклонную помощь, так как мы принимаем такое решение для того, чтобы избежать засады, а не для того, чтобы устроить ее. Воины! Я бы еще долее ободрял вас, если бы вам предстояла битва с вооруженными; но вы будете избивать до пресыщения врагов безоружных и не принявших мер предосторожности; лагерь консула вблизи, так что со стороны Гимилькона и карфагенян не может быть никакой опасности».

39. Ободрив воинов, Пинарий отпустил их подкрепиться пищей. На следующий день они расположились в разных местах, чтобы занять улицы и запереть выходы, наибольшая же часть разместилась выше театра[850] и около него, так как и раньше они обыкновенно смотрели на народные собрания. Римский префект, выведенный должностными лицами в народное собрание, объяснил, что право и власть в этом деле принадлежат консулу, а не ему, и повторил большею частью то же, что сказал накануне. Сначала требовали выдачи ключей немногие, затем все большее и большее число и, наконец, уже все единогласно, а так как Пинарий медлил и давал уклончивые ответы, то граждане стали ему дерзко угрожать и, видимо, готовы были тотчас прибегнуть к насилию. Тогда префект дал условленный знак тогою, и воины, бывшие наготове и давно ожидавшие сигнала, подняли крик, и одни, бросившись сверху, напали с тыла, другие, плотно сомкнувшись, заняли выходы из театра. Жители Энны были заперты в местах зрителей и перебиты. Они гибли не только от меча, но и во время бегства, так как одни падали через головы других – раненые на невредимых, живые на мертвых, и так нагромождались целые кучи. Отсюда воины разбежались в разные стороны; везде видны были бегущие и умирающие, как в завоеванном городе, и, избивая безоружную толпу, воины были так же сильно раздражены, как если бы их подстрекали равная для обеих сторон опасность и тот же воинственный пыл. Был ли этот образ действий несправедлив, или он вызывался необходимостью, но Энна осталась в руках римлян.

Марцелл одобрил этот поступок и предоставил воинам на разграбление Энну, полагая, что сицилийцы настолько напуганы, что не осмелятся избивать римские гарнизоны. Во всяком случае, слух об этом избиении почти в один день распространился во всей Сицилии, так как город лежит в центре Сицилии и славится как своим естественным укрепленным положением, так и тем, что все тут было освящено следами совершившегося некогда похищения Прозерпины. И ввиду того, что гнусное убийство, по мнению сицилийцев, осквернило не только жилища людей, но и богов, – даже и те, которые до того времени колебались, перешли на сторону пунийцев. Гиппократ и Гимилькон, напрасно явившиеся по приглашению изменников со своими войсками к Энне, возвратились – первый в Мургантию, второй – в Агригент. Марцелл возвратился в Леонтины, свез хлеб и прочие запасы в лагерь, оставил там небольшой гарнизон и направился осаждать Сиракузы. Отсюда он отослал Клавдия в Рим домогаться консульства и вместо него назначил начальником флота и старого лагеря Тита Квинтия Криспина. Сам он выстроил и укрепил зимние квартиры на расстоянии пяти тысяч шагов от Гексапил – место это называлось Лев[851]. Таковы были события в Сицилии до начала зимы.

40. В то же лето началась уже давно ожидаемая война с царем Филиппом. К претору Марку Валерию, оберегавшему флотом Брундизий и прилегавшие к нему берега Калабрии, прибыли из Орика послы с известием, что Филипп напал прежде всего на Аполлонию, подъехав к городу вверх по реке на 120 двурядных весельных легких кораблях; но так как осада города шла, сверх ожидания, слишком медленно, то он незаметно ночью подступил с войском к Орику и при первом же приступе взял этот город, лежащий в ровном месте, не защищенный стенами и не имевший вооруженных людей. Уведомляя об этом, послы просили помочь им и не допускать явного врага римлян на суше или на море к приморским городам, которых он домогается главным образом потому, что они служат ключом к Италии. Марк Валерий, оставив гарнизон в 2000 человек под начальством легата Публия Валерия, прибыл на другой день в Орик со снаряженным и готовым к бою флотом, переправив на грузовых судах тех воинов, которых нельзя было поместить на военных кораблях, и снова легко завладел этим городом, так как в нем находился небольшой гарнизон, оставленный Филиппом при удалении оттуда. Сюда прибыли послы из Аполлонии с известием, что их город в осадном положении, так как они не желают изменять римлянам, и что они не в состоянии далее сопротивляться македонянам, если к ним не будет прислан римский гарнизон. Пообещав исполнить их просьбу, он послал к устью реки на военных кораблях 2000 отборных воинов под начальством префекта союзников, Квинта Невия Кристы, человека энергичного и опытного в военном деле. Последний, высадив войско и отправив корабли к оставшемуся флоту обратно в Орик, откуда он прибыл, провел его недалеко от реки по дороге, не занятой врагами, и ночью незаметно для врагов вошел в город. Следующий день войско отдыхало, пока префект делал смотр молодежи Аполлонии и знакомился с вооружением и силами города. Этот осмотр придал префекту уверенность; к тому же разведчики дали ему знать о беспечности и небрежности в лагере неприятеля. Поэтому он вышел из города среди ночной тишины без всякого шума и вошел в неприятельский лагерь, который был так плохо защищен и так доступен, что, по достоверным данным, в окопы лагеря вошла тысяча человек прежде, чем заметил их враг, и, воздержись они от резни, могли бы дойти до царской палатки. Убиение ближайших к воротам встревожило врагов. После этого всеми овладел такой ужас и страх, что не только никто другой не взялся за оружие и не думал об изгнании врага из лагеря, но даже сам царь, пробужденный от сна, почти полунагой, в платье, едва ли приличном даже для простого воина, а тем менее для царя, бежал к реке, к своим кораблям. Туда же бежало и прочее войско. Немного менее 3000 человек взято было в плен и убито в лагере; однако значительно более было взято в плен, чем убито. После разграбления лагеря жители Аполлонии свезли в город для охраны стен, на случай повторения подобного нападения, катапульты, баллисты[852] и другие снаряды, приготовленные для штурма города; вся прочая добыча лагеря предоставлена была римлянам. Валерий, получив уведомление об этом в Орике, тотчас поторопился с флотом к устью реки, чтобы царь не мог спастись бегством на кораблях. Поэтому Филипп, убедившись в недостаточности своих сил для сражения на суше и на море, велел вытащить корабли на берег, сжечь их и направился сухим путем в Македонию с войском, большею частью безоружным и ограбленным. Римский флот провел зиму с Марком Валерием в Орике.

41. В том же году шла война в Испании с переменным счастьем. Именно: не успели римляне переправиться через Ибер, как Магон и Газдрубал разбили огромное войско испанцев, и Испания, лежащая по ту сторону реки, отпала бы от римлян, если бы Публий Корнелий не переправил поспешно войска через Ибер и не оказал своевременной помощи колебавшимся союзникам. Сначала римляне стояли у Белой Крепости – это место известно гибелью великого Гамилькара. То был пункт укрепленный, и римляне уже раньше свезли туда припасы. Но так как окрестности этого укрепления были переполнены врагами и неприятельская конница безнаказанно напала на римское войско и погубила до 2000 отставших и рассеявшихся по деревням, то римляне отступили оттуда ближе к умиротворенным местам и укрепились лагерем у горы Победы. Туда прибыл со всем войском Гней Сципион и третий карфагенский вождь Газдрубал, сын Гисгона, с правильно организованным войском; все они расположились за рекою против римского лагеря. Публий Сципион, отправившийся тайно с легковооруженными, чтобы ознакомиться с окрестностями, и замеченный врагами, был бы застигнут ими в открытом месте, если бы не занял соседнего холма. И здесь его окружили враги, но подоспевший брат выручил его из осады. Укрепленный и известный испанский город Кастулон, так тесно связанный союзом с пунийцами, что Ганнибал даже взял оттуда себе жену, перешел на сторону римлян. Карфагеняне приступили к штурму города Илитургиса, потому что в нем стоял римский гарнизон, и, по-видимому, хотели голодом заставить этот город сдаться. Отправившись с одним легионом налегке на помощь союзникам и гарнизону, Гней Сципион прошел в город между обоими лагерями, причем перебил много врагов, на следующий день сделал вылазку и сразился так же удачно. В обоих сражениях убито было свыше 12 000 врагов, более 1000 взято в плен и захвачено 36 знамен. Таким образом, карфагеняне отступили от Илитургиса и начали осаду города Бигерры, тоже союзного римлянам. Эту осаду снял Гней Сципион без сражения одним своим появлением.

42. После этого пунийцы передвинули свой лагерь к Мунде; римляне последовали немедленно за ними. Тут войска завязали сражение, которое продолжалось почти четыре часа. Римляне начали было одерживать блистательную победу, как дан был сигнал к отступлению, так как Гней Сципион был ранен копьем в бедро и бывшие вблизи него воины опасались за смертельный исход раны. Однако было несомненно, что, не случись этой задержки, пунийский лагерь мог быть взят в тот день, так как уже не только воины, но и слоны загнаны были до самого вала, и на нем было убито копьями 39 слонов. Говорят, что и в этом сражении было убито до 12 000 воинов, почти 3000 взято в плен и захвачено 57 знамен. Затем пунийцы отступили к городу Аврингу; римляне последовали за ними, чтобы не дать им оправиться от ужаса. Тут Сципион приказал вынести себя на носилках на поле битвы и дал опять сражение; победа была несомненно на его стороне; однако врагов было убито наполовину меньше против прежнего, так как число сражающихся уменьшилось. Но испанцы как бы были созданы для того, чтобы возобновлять войны и содействовать новым приготовлениям к ним. Магон, посланный своим братом, чтобы набрать воинов, вскоре пополнил ряды войска, и ободрившиеся карфагеняне снова попытались дать сражение. Бóльшая часть воинов были галлы, и они сражались за ту сторону, которая потерпела в течение нескольких дней столько поражений, с таким же мужеством, как и прежние, но и исход сражения был тот же: более 8000 человек было убито, несколько менее 1000 взято в плен и захвачено 58 знамен. Бóльшая часть добычи была взята от галлов; то были золотые ожерелья и браслеты в большом количестве. Пали в этом сражении и два знаменитых галльских вождя – Мениацепт и Висмар. Слонов захвачено 8, убито 3.

Ввиду успешного хода дел в Испании римлянам стало наконец стыдно, что город Сагунт, послуживший поводом к войне, уже восьмой год находится во власти врагов. Поэтому, прогнав силою пунийский гарнизон, они снова заняли этот город и возвратили его прежним жителям, уцелевшим от жестокой войны. Турдетан, которые подали им повод к войне с карфагенянами, римляне подчинили себе, продали их в рабство, а город их разрушили.

43. Таковы были действия в Испании в консульство Квинта Фабия и Марка Клавдия. В Риме, едва только новые народные трибуны вступили в должность, как один из них, Марк Метелл, назначил цензорам Публию Фурию и Марку Атилию день явиться на суд народа. Год тому назад, когда он был квестором, они лишили его коня, исключили из трибы и сделали эрарием за его предложение при Каннах оставить Италию. Но благодаря содействию девяти трибунов им запрещено было выступить ответчиками, пока они занимают свою должность, и таким образом они были освобождены от суда. Окончить перепись цензорам помешала смерть Публия Фурия. Марк Атилий отказался от должности[853].

На консульских комициях председательствовал консул Квинт Фабий Максим. Оба новых консула, Квинт Фабий Максим, сын консула, и Тиберий Семпроний Гракх, во второй раз были избраны заочно. Преторами были избраны бывшие тогда курульными эдилами Публий Семпроний Тудитан и Гней Фульвий Центимал и из частных лиц Марк Атилий и Марк Эмилий Лепид. Сохранилось известие, что в этом году курульные эдилы устроили в первый раз сценические представления, продолжавшиеся четыре дня. Эдил Тудитан был тот самый, который пробился сквозь неприятельское войско при Каннах, в то время как все прочие, вследствие такого сильного поражения, оцепенели от страха. По окончании этих комиций, по предложению консула Квинта Фабия, предназначенные консулы призваны были в Рим, где вступили в должность и совещались с сенатом о войне, о назначении провинций им и преторам и о том, кому каким войском командовать.

44. И сенат распределил сферы деятельности и войска таким образом: ведение войны с Ганнибалом было поручено консулам, и им даны войска – одно, которым командовал сам Семпроний, другое – которым командовал консул Фабий. В них было по два легиона. Претору Марку Эмилию, ведавшему дела с чужестранцами, было предложено, передав свои судебные обязанности городскому претору Марку Атилию, принять пост в Луцерии с двумя легионами, состоявшими под командой тогдашнего консула Квинта Фабия в бытность его претором. Публию Семпронию был назначен пост в Аримине, Гнею Фульвию в Свессуле – каждому с двумя легионами, с тем, что Фульвий должен был взять городские легионы, а Тудитан принять легионы от Марка Помпония. Продлена власть и оставлены посты – Марку Клавдию в Сицилии в пределах прежнего царства Гиерона, пропретору Лентулу – прежний пост, Титу Отацилию назначен флот; новых войск никто не получил. Марку Валерию назначены были Греция и Македония с бывшими в его распоряжении легионом и флотом; Квинту Муцию – Сардиния с прежним войском, состоявшим из двух легионов; Гаю Теренцию – Пицен с одним легионом, состоявшим уже под его командой. Сверх того, было приказано набрать два городских легиона и 20 000 союзников. Такими вождями и такими войсками обеспечили римляне свое государство против многих одновременных войн, начатых уже или только ожидавшихся.

Набрав два городских легиона и пополнив прочие легионы, консулы до выступления из города принесли умилостивительные жертвы по случаю знамений, о которых было сообщено. Городская стена с воротами в Кайете и даже храм самого Юпитера в Ариции поражены были ударом молнии. Признаны были справедливыми и другие случаи обмана зрения и слуха: у Тарацаны на реке видели военные корабли, которых там вовсе не было; в храме Юпитера Вицилинского, в окрестностях Компсы, будто бы загремело оружие; в Амитерне будто бы вода в реке обратилась в кровь. Принеся умилостивительные жертвы по случаю этих знамений, согласно решению понтификов, консул Семпроний выступил в Луканию, Фабий – в Апулию. Отец последнего прибыл в качестве легата, в лагерь сына у Свессулы. Сын вышел к отцу навстречу; ликторы из уважения к величию отца шли молча[854]. Старик отец уже проехал верхом мимо одиннадцати ликторов, как консул приказал последнему обратить на это внимание. Тот велел старцу слезть с коня, и тут только отец соскочил с лошади и сказал сыну: «Я хотел испытать, сын, сознаешь ли ты достаточно, что ты консул».

45. В этот лагерь тайно ночью явился Дазий Альтиний, арпиец, с тремя рабами, обещая предать Арпы за вознаграждение. Фабий передал это дело на обсуждение военному совету. Одни предлагали этого двоедушного врага высечь и казнить, как перебежчика, так как он, вероятно, вследствие убеждения, что верность должна стоять на стороне счастья, после поражения при Каннах перешел на сторону Ганнибала и склонил к отпадению Арпы, а затем, когда положение Римского государства, против его ожидания и желания, стало поправляться, он обещает, в виде вознаграждения, новую измену тем, которым изменил; он-де придерживается всегда одной стороны, а в душе склонен к другой; он – ненадежный союзник, легкомысленный враг. Наравне с изменниками из Фалерий и от Пирра[855], пусть он будет третьим поучительным примером для перебежчиков. На это возражал отец консула, Фабий, что, не соображаясь с современными обстоятельствами, люди в самый разгар войны, точно в мирное время, высказывают о всяком свободно свое суждение; таким образом, в то время как нужно заботиться и думать, насколько возможно, об удержании прежних союзников римского народа и о приобретении новых, считают необходимым дать поучительный пример тому, кто образумится и обратится к прежнему союзу. Поэтому, если можно отпадать от римлян, но нельзя возвращаться к ним, то кто же сомневается в том, что вскоре Римское государство, потеряв доверие союзников, увидит, что все народы Италии связаны договорами с пунийцами. «Однако, – продолжал Фабий, – я не того мнения, что следует придавать какую-нибудь веру словам Альтиния, но предлагаю средний путь: не считать его в настоящее время ни врагом, ни союзником и держать его на время войны недалеко от лагеря, в какой-нибудь надежной общине, под домашним арестом, а по окончании войны обсудить, заслуживает ли он скорее наказания за прежнее отпадение или прощения за настоящее возвращение». Все согласились с Фабием и передали самого Альтиния с его спутниками каленским послам. Довольно большое количество золота, которое он принес с собою, было также приказано оставить ему. В Калах он ходил днем свободно, но стража следила за ним, ночью его держали взаперти и караулили. В Арпах прежде всего заметили отсутствие Альтиния его родные и начали искать его. Затем, когда слух об этом распространился по всему городу, началось, конечно, волнение, вследствие исчезновения первого лица в городе. Из опасения переворота были немедленно отправлены послы к Ганнибалу. Измена Альтиния нисколько не рассердила Пунийца, так как он уже давно подозревал его, как человека сомнительной верности, и усмотрел в сообщенном факте повод завладеть имуществом такого богача и продать его. Однако, чтобы люди думали, что он поступил так скорее в гневе, чем из жадности, он присоединил к алчности жестокость: вытребовав в лагерь его жену и детей, он сперва снял допрос о бегстве Альтиния, затем о количестве золота и серебра, оставшегося в его доме, и, заручившись точными сведениями обо всем, сжег их заживо.

46. Фабий выступил из Свессулы и предполагал прежде всего взять Арпы. Расположившись лагерем на расстоянии почти пятьсот шагов от города, он осмотрел вблизи положение города и его стены и решил направить главное нападение на ту часть, которая была лучше всех защищена стенами, так как она менее всего была охраняема. Приготовив все необходимое для штурма города, он выбрал из всего войска лучших центурионов, поставил во главе их храбрых военных трибунов, дал им 600 воинов – такое количество было, по-видимому, достаточно – и приказал им нести лестницы к этому месту, как только будет дан сигнал четвертой стражи. Ворота в этом месте были низки и узки, вследствие того, что по дороге, ведшей через них, ездили мало, так как она пролегала по пустынной части города. Консул приказал прежде всего перелезть по лестницам через стену, отворить ворота изнутри или сломать запоры и, заняв эту часть города, дать сигнал, чтобы и прочие войска подвинулись к городу, а у него-де будет все наготове. Приказание было старательно исполнено, и то обстоятельство, которое, по-видимому, могло помешать предприятию, больше всего помогло обмануть врагов: начавшийся после полуночи сильный дождь заставил всю стражу покинуть посты и искать убежища под кровлей, а бушевавшая вначале сильная буря помешала распознать шум, происходивший при взломе ворот; а затем, когда она стала стихать и до ушей доходили более однообразные звуки, то это усыпило бóльшую часть населения. Когда отряд занял ворота, приказано было трубачам, расставленным по дороге на равных расстояниях, дать сигнал для вызова консула. Как только дан был условленный сигнал, консул приказал войску выступать и еще до начала дня вошел в город через выломанные ворота.

47. Тут только неприятели проснулись, когда дождь уже перестал и стало светать. В городе был гарнизон Ганнибала приблизительно в 5000 человек, а у самих арпийцев было 3000 вооруженных. Их пунийцы выставили первыми против римлян, чтобы не подвергнуться измене с тыла. Сначала сражение шло в полумраке и в узких улицах. Когда римляне заняли не только улицы, но и ближайшие к воротам дома, чтобы не подвергаться сверху обстреливанию и ранам, то некоторые арпийцы и римляне, узнавшие друг друга, стали переговариваться. Римляне спрашивали арпийцев, что это они вздумали и чем провинились римляне против них, или какую услугу оказали им пунийцы, что они, италийцы, ведут войну за чужестранцев и варваров против прежних союзников и готовы заставить Италию платить дань и пошлины Африке. Арпийцы приводили в свое оправдание, что они, ничего не ведая, проданы были своими старейшинами Пунийцу, что немногие перехитрили и подчинили их. Начало было сделано: все большее и большее число арпийцев и римлян стало вступать в разговоры. Наконец арпийцы привели своего претора к римскому консулу и, заручившись перед знаменами и рядами войска обещанием поддержки, вдруг обратили оружие на защиту римлян против карфагенян. И испанцы, в количестве немного менее 1000 человек, выговорив у консула только свободный выход пунийского гарнизона, перешли на его сторону. Ворота были отворены, и карфагеняне, выйдя беспрепятственно согласно обещанию консула, прибыли к Ганнибалу в Салапию. Арпы без ущерба для кого бы то ни было, за исключением одного прежнего изменника и нового перебежчика, перешли опять на сторону римлян. Испанцам было приказано отпустить двойной паек: Римское государство очень часто пользовалось их отважной и верной службой.

Когда один консул находился в Апулии, а другой в Лукании, из Капуи, под видом опустошения неприятельской страны, прибыло, с дозволения своих начальников, к римскому лагерю, что стоял выше Свессулы, 112 знатных кампанских всадников; объяснив сторожевому посту, кто они такие, они заявили, что желают переговорить с претором. Лагерем командовал Гней Фульвий. Когда ему доложили о прибывших, он приказал десятерых из них привести к себе безоружными и, выслушав их требование – просьба же их состояла только в том, чтобы римляне приняли сдачу Капуи, но возвратили им их имущество, – обещал оказать им всякую поддержку. Другой претор, Семпроний Тудитан, взял город Атрин. Более 5000 человек было захвачено в плен, и приобретено значительное количество чеканной меди и серебра.

В Риме две ночи и один день продолжался сильный пожар: выгорело дотла все пространство, находящееся между соляными амбарами и Карментальскими воротами, с Эквимелийским и Югарийским кварталами, с храмами Фортуны и Матери Матуты. Огонь, широко распространившийся и за воротами, уничтожил много священных и частных зданий.

48. В том же году Публий и Гней Корнелии простерли свои надежды и на покорение Африки, так как в Испании у них все шло удачно: они склонили на свою сторону много прежних союзников и приобрели новых. Нумидийский царь Сифак сделался неожиданно для карфагенян их врагом. Сципионы отправили к нему в качестве послов трех центурионов заключить с ним дружественный союз и уверить его, что если он будет продолжать теснить карфагенян войною, то этим сделает приятное сенату и римскому народу и что они постараются своевременно отблагодарить его сторицей. Это посольство пришлось варвару по сердцу. Выслушав в разговоре с послами о способе ведения войны взгляды старых воинов и сравнив организацию своего войска с такой благоустроенной военной дисциплиной римлян, он увидел, как многого он не знает. Тут прежде всего он стал просить их поступить с ним, как подобает хорошим и верным союзникам: чтобы двое из них отправились к своим главнокомандующим с ответом, а один остался у него в качестве инструктора; нумидийцы-де не способны вести войну пешими и ловки только на конях: так вели войну их предки уже с незапамятных времен, к этому же привык и он с детства. Но он имеет дело с противником, который силен своею пехотой, и если он, Сифак, желает сравняться с ним своими силами, то и ему необходимо снарядить пехоту; и есть у него в царстве достаточно людей для этого, но он не обладает искусством вооружить их, снабдить всем необходимым и обучить строю. Ни в чем нет порядка и плана, как в случайно сбежавшейся толпе. Послы изъявили готовность исполнить его желание, но просили дать слово отпустить немедленно того из них, который останется, если главнокомандующие не одобрят их образа действий. Имя оставшегося у царя было Квинт Статорий. Вместе с двумя римскими послами царь отправил в Испанию и нумидийских послов, чтобы заручиться словом верности у римских главнокомандующих. Им же он поручил немедленно склонить на свою сторону тех нумидийцев, которые служили в карфагенских гарнизонах в качестве вспомогательного войска. И в самом деле, Статорий набрал царю пехоту из многочисленной молодежи, разделил ее подобно римскому войску, обучил при построении и маневрировании следовать за знаменами и соблюдать ряды и приучил ее к воинским работам и обязанностям. Вскоре царь столько же мог положиться на пехоту, сколько и на конницу, и когда дело дошло до столкновения на ровном месте, то разбил карфагенян в настоящем сражении. Прибытие царских послов оказалось весьма выгодным и для римлян в Испании, так как, узнав об этом, нумидийцы стали часто переходить на сторону римлян. Так началась дружба римлян с Сифаком.

Как только карфагеняне узнали об этом, то отправили немедленно послов к Гале, царю другой части Нумидии, жители которой назывались мезулии.

49. У Галы был семнадцатилетний сын Масинисса[856], настолько даровитый, что уже тогда видно было, что он расширит и обогатит царство, которое унаследует. Так как Сифак соединился с римлянами, чтобы при помощи этого союза иметь больше силы против царей и народов Африки, то карфагенские послы объяснили Гале, что и ему выгоднее будет немедленно соединиться с ними еще до перехода Сифака в Испанию или римлян в Африку: можно-де одолеть Сифака, у которого от союзного договора с римлянами пока нет ничего, кроме имени. Галу было легко склонить к тому, чтобы отправить войско, так как его сын настойчиво требовал поручить эту войну ему; присоединив к себе карфагенские легионы, он наголову разбил Сифака в большом сражении. Говорят, что в этом сражении было убито 300 000 человек. Сифак бежал с поля битвы с немногими всадниками к маврусийским нумидийцам, жившим далее всех африканцев у Океана, против Гадеса, и так как с известием об его прибытии к нему отовсюду стали стекаться варвары, то он в короткое время вооружил огромное войско, с тем чтобы переправиться с ним в Испанию, отделенную узким проливом. Между тем сюда явился Масинисса с победоносным войском и вел здесь самостоятельно, без всякой помощи карфагенян, весьма славную войну с Сифаком.

В Испании не случилось ничего особенного, кроме того, что римские главнокомандующие склонили на свою сторону кельтиберскую молодежь за такое же вознаграждение, какое она выговорила себе у карфагенян, и отправили свыше 300 знатнейших испанцев в Италию сманивать своих соотечественников, служивших во вспомогательном войске Ганнибала. Из событий этого года в Испании только это обстоятельство и обращает на себя внимание, так как кельтиберы были первым наемным войском, которое когда-либо существовало в римском лагере.

Книга XXV

Ганнибал под Тарентом; старые союзники присоединяются к Риму; меры к искоренению иноземных суеверий (1). Выборы в Риме (2). Распределение провинций и армий между должностными лицами 542 года; недобросовестность откупщиков; суд над Постумием (3–4). Затруднения при наборе; просьба сицилийских воинов к сенату (5–7). Чудесные знамения; отпадение Тарента к Ганнибалу (7-10). Осада тарентинской крепости (11). Установление в Риме игр в честь Аполлона (12). Затруднительное положение Капуи; Ганнон потерял лагерь (13–14). Отпадение Фурий к Ганнибалу (15). Гибель Гракха (16–17). Опустошение Кампании римлянами (18). Ганнибал под стенами Капуи; гибель римского отряда в пять тысяч человек (19). Римляне готовятся осадить Капую (20). Претор Фульвий разбит под Гердонией (21). Обложение Капуи римлянами (22). Взятие части Сиракуз (23–24). Взятие Евриала (25). Осада Ахрадины; чума (26). Карфагенский флот, шедший на помощь Сиракузам, ушел к Таренту (27). Сдача Ахрадины римлянам (28–31). Критическое положение римлян в Испании (32–33). Гибель Публия Сципиона и Гнея (34–36). Спасшиеся остатки римской армии завладели двумя карфагенскими лагерями (37–39). Марцелл устраивает дела в Сицилии (40–41).

1. Во время вышеизложенных событий в Африке и Испании Ганнибал провел лето в Саллентинской области, в надежде завладеть городом Тарентом при помощи измены. Между тем к нему отпали незначительные города самих саллентинов. Одновременно с этим в Бруттийской области из двенадцати народов, отпавших в предшествовавшем году на сторону пунийцев, возвратились в римское подданство консентины и таврианы. Так поступило бы и большее число народов, если бы префект союзников Тит Помпоний, родом из Вей, после нескольких удачных опустошений в Бруттийской области, вообразив себя законным вождем, не собрал на скорую руку войско и не сразился с Ганноном. Тут было перебито или взято в плен большое количество людей, представлявшее собою, впрочем, нестройную толпу поселян и рабов. Менее всего ущерба было в том, что с другими захватили в плен и префекта: он и на этот раз был виновником безрассудной битвы, и раньше, пользуясь всевозможными дурными средствами, как откупщик, не оправдывал доверия государства и своих компаньонов и причинял им убытки. Консул Семпроний дал в Лукании много незначительных сражений, но ни одного, заслуживающего упоминания, и взял штурмом несколько маловажных городов.

Чем дольше затягивалась война и чем больше удачи и неудачи меняли столько же самое положение дел, сколько и настроение умов, тем шире распространялось в государстве множество суеверий, по большей части иноземных, будто вдруг изменились то ли люди, то ли боги. Уже не только тайно и за стенами покидали римские религиозные обряды, но даже в местах публичных, на площадях и в Капитолии, были толпы женщин, совершавших жертвоприношения и воссылавших молитвы не по обычаю отцов. Жрецы-шарлатаны и прорицатели овладели умами людей; число их увеличилось вследствие того, что нищета и страх загнали в город с необработанных, по причине продолжительной войны, и подверженных неприятельским нападениям полей деревенских плебеев, а также вследствие того, что этот способ наживы облегчало заблуждение ближнего, и они пользовались им, как будто дозволенным ремеслом. Сперва слышались тайные выражения негодования со стороны лиц благонамеренных; затем дело дошло даже до официальной жалобы отцам. Сенат сильно обвинял эдилов и триумвиров по уголовным делам[857] за отсутствие с их стороны противодействия, а когда последние сделали попытку удалить эту толпу с форума и разбросать сделанные ею приготовления к священнодействиям, то чуть было не подверглись насилию. Было очевидно, что это зло пустило уже весьма глубокие корни, и низшим властям не подавить его. Тогда сенат поручил городскому претору Марку Эмилию оградить народ от таких религиозных обрядов. Претор прочитал в собрании сенатское постановление и издал эдикт, по которому каждый, имевший пророческие книги и молитвы или письменное руководство к совершению жертвоприношений, должен был все те книги и записи принести к нему до апрельских календ; в силу того же эдикта никто не смел приносить жертвы в общественных и священных местах по новому или иноземному обряду.

2. В тот год [213 г.] умерло несколько общественных жрецов: верховный понтифик Луций Корнелий Лентул, понтифик Гай Папирий Массон, сын Гая, авгур Публий Фурий Фил и децемвир для священнодействий Гай Папирий Массон, сын Луция. Понтификами выбраны: на место Лентула – Марк Корнелий Цетег, на место Папирия – Гней Сервилий Цепион, в авгуры избран Луций Квинций Фламинин, а в децемвиры для священнодействий Луций Корнелий Лентул.

Уже наступало время консульских комиций, а так как нежелательно было отзывать занятых войной консулов, то консул Тиберий Семпроний назначил для созыва комиций диктатором Гая Клавдия Центона, а последний выбрал себе в начальники конницы Квинта Фульвия Флакка. В первый же день комиций диктатор выбрал консулами начальника конницы Квинта Фульвия Флакка и Аппия Клавдия Пульхра, бывшего перед тем претором в провинции Сицилии. Затем были избраны преторы: Гней Фульвий Флакк, Гай Клавдий Нерон, Марк Юний Силан и Публий Корнелий Сулла. По окончании комиций диктатор сложил с себя должность. Курульным эдилом в тот год вместе с Марком Корнелием Цетегом был Публий Корнелий Сципион, которому впоследствии дано было прозвание Африканского. Когда против искания им эдильской должности восставали народные трибуны, утверждая, что его кандидатуру нельзя принимать в соображение, так как он не достиг еще законного для эдила возраста[858], то он сказал: «Мне достаточно лет, если все квириты хотят избрать меня эдилом». Затем народ, разделившись по трибам для подачи голосов, высказал такое сильное расположение к Сципиону, что трибуны тотчас же отказались от своего намерения. Щедрость эдилов выразилась в следующем: сообразно с тогдашними средствами были великолепно отпразднованы Римские игры и повторены в течение одного дня; было роздано также в отдельных городских кварталах[859] по пятьсот конгиев масла[860]. Плебейские эдилы Луций Виллий Таппул и Марк Фунданий Фундул обвинили перед народом несколько матрон в нарушении супружеской верности; некоторые из них были осуждены и отправлены в изгнание. Повторены были в течение двух дней Плебейские игры, и по случаю игр был устроен торжественный обед в честь Юпитера.

3. Квинт Фульвий Флакк в третий раз и Аппий Клавдий вступили в отправление консульских обязанностей. Преторы разделили между собой по жребию сферы деятельности, причем Публий Корнелий Сулла получил городскую претуру и право суда над чужестранцами, каковые обязанности распределялись прежде между двумя лицами; Гнею Фульвию Флакку досталась Апулия, Гаю Клавдию Нерону – Свессула, а Марку Юнию Силану – Этрурия. Консулам поручена была война с Ганнибалом и назначено по два легиона; один должен был принять их от консула предшествовавшего года Квинта Фабия, другой – от Фульвия Центумала. К претору Фульвию Флакку должны были перейти легионы, находившиеся в Луцерии под командой претора Эмилия, а к Нерону Клавдию – бывшие в Пиценской области под начальством Гая Теренция; дополнительный набор они должны были произвести сами. В Этрурию Марку Юнию отдали легионы, оставшиеся в предшествовавшем году в городе. Тиберию Семпронию Тудитану продлили власть в провинциях Лукании и Галлии с находившимися в их распоряжении войсками; продлена была власть и Лентулу в древней провинции Сицилии и Марку Марцеллу – в Сиракузах и в прежнем царстве Гиерона. Флот остался в распоряжении Тита Отацилия, Греция – Марка Валерия, Сардиния – Квинта Муция Сцеволы, Испания – Публия и Гнея Корнелиев. В дополнение к прежним войскам консулы набрали два городских легиона, и таким образом всего войска в том году составилось двадцать три легиона.

Консульскому набору помешал поступок уроженца Пирг[861] Марка Постумия, едва не повлекший за собой большого замешательства в делах. Постумий был откупщик, и в течение многих лет не было равного ему по вероломству и алчности, исключая Тита Помпония, родом из Вей, который в предшествовавшем году безрассудно опустошал поля Лукании и был захвачен в плен карфагенянами под предводительством Ганнона. Так как убытки, причиненные бурями при провозе для войска запасов, государство принимало на свой страх, то эти лица выдумывали ложные кораблекрушения, да и те действительные, о которых они доносили, происходили не случайно, но по их собственному злому умыслу. Они нагружали на старые и поврежденные корабли немного малоценных предметов, моряков высаживали в открытом море на приготовленные заранее лодки, корабли же топили, а затем распускали ложный слух, что на кораблях находилось в несколько раз больше товаров. В предшествовавшем году об этом обмане донесли претору Марку Эмилию, а он доложил сенату; но какого-либо сенатского постановления по этому поводу не состоялось, так как сенаторы не хотели оскорблять в такое время класс откупщиков. Народ более сурово осудил обман, и раздраженные, наконец, народные трибуны Спурий и Луций Карвилий, видя возбуждающий ненависть и позорный поступок, присудили Марка Постумия к штрафу в двести тысяч ассов. Наступил день, назначенный для разбора дела; собралась такая масса плебеев, что площадка на Капитолии едва вмещала эту толпу, и, по разъяснении дела, для Постумия оставалась, по-видимому, единственная надежда на то, если еще до приглашения триб к голосованию народный трибун Гай Сервилий Каска, его близкий родственник, выступит с протестом. После допроса свидетелей трибуны отодвинули народ в сторону. Принесли урну, чтобы трибуны жребием решили, где латинам подавать голоса[862]. В это время откупщики настаивали, чтобы Каска прекратил на этот день собрание; народ громко протестовал. Каска, в душе которого боролись чувства страха и стыда, сидел случайно на самом краю выгнутой наподобие рога трибуны. Мало надеясь на его помощь, откупщики, чтобы произвести суматоху, раздвинули толпу и по расчищенному пространству вломились клином, поднимая ссору с народом и трибунами. Дело было недалеко от схватки, когда консул Фульвий сказал трибунам: «Разве вы не видите, что вам мешают пользоваться вашими правами и что дело клонится к бунту, если вы поспешно не распустите собрания плебеев?»

4. Плебеи были распущены; созвали сенат. Консулы сделали доклад о беспорядке в собрании плебеев, произведенном наглым насилием откупщиков, говоря, что Марк Фурий Камилл дозволил осудить себя разгневанным гражданам, хотя его изгнание грозило разрушением города; раньше его допустили же о себе народный приговор децемвиры, по законам которых мы живем и поныне, и после них многие первостепенные лица! А житель Пирг Постумий прервал голосование римского народа, прекратил собрание плебеев, лишил трибунов возможности пользоваться их правами, стал в боевое положение против римского народа, занял позицию, чтобы отрезать трибунов от плебеев и помешать пригласить трибы к голосованию. Единственно только терпение властей удержало толпу от кровопролитной схватки: они уступили в данный момент ярости и наглости немногих, допустили взять перевес над собой и римским народом и, чтобы людям, искавшим стычки, не дать к тому повода, сами добровольно прекратили комиции, которым намерен был помешать силою оружия подсудимый. Все благонамеренные люди отнеслись к этому поступку соответственно с гнусностью его; сенат решил, что это насилие направлено против государства и представляет собою пагубный пример для других. Непосредственно затем народные трибуны Карвилии дали иной оборот этому судебному делу: оставив требование штрафа, они назначили Постумию день явки к суду по обвинению в уголовном преступлении и сделали распоряжение, чтобы слушатель схватил его и отвел в тюрьму, если тот не представит поручителей. Постумий представил поручителей, но на суд не явился. Трибуны сделали запрос плебеям, и плебеи постановили следующее решение: если Марк Постумий не явится до майских календ и, вызванный в то число, не даст ответа и не оправдается, то он считается изгнанником, имущество его идет в продажу, а сам он лишается покровительства законов. Затем начали назначать дни явки к суду по уголовному делу отдельным подстрекателям к беспорядку и бунту и стали требовать от них поручителей. Сначала заключали в тюрьму тех, которые не представили поручителей, а потом и тех, которые имели возможность представить их. Большая часть виновных, избегая угрожавшей им от этого опасности, отправилась в изгнание.

5. Такие последствия имел обман откупщиков и затем прикрывший этот обман их нахальный образ действий. Потом состоялись комиции для избрания верховного понтифика. Председательствовал в этих комициях новый понтифик Марк Корнелий Цетег. С громадным соревнованием добивались этой должности три лица: бывший прежде два раза консулом и цензором консул Квинт Фульвий Флакк; Тит Манлий Торкват, также видная личность, как занимавший уже, подобно первому, дважды консульскую должность и отправлявший обязанности цензора; и Публий Лициний Красс, имевший в виду искать должности курульного эдила. Последний, несмотря на свою молодость, победил в этом споре заслуженных старцев. Из лиц, не занимавших курульной должности, он первый в течение ста двадцати лет сделался верховным понтификом, исключая только Публия Корнелия Калуссы.

С трудом производили набор консулы, по недостатку молодежи для удовлетворения обеих потребностей, т. е. для сформирования новых городских легионов и для пополнения прежних. Тогда сенат приказал им не приостанавливать начатого дела и избрать две комиссии триумвиров. Эти комиссии должны были – одна на расстоянии первых пятидесяти миль, а вторая – в более отдаленных местах по селам, ярмаркам и другим сборным пунктам – осматривать всех лиц свободного происхождения и брать в военную службу тех, кого признают достаточно развитыми физически для того, чтобы носить оружие, хотя бы они не достигли положенного для этого законом возраста[863]. Народным трибунам, если им угодно, предоставлялось право предложить на утверждение народа законопроект о выдаче жалованья лицам, принявшим военную присягу моложе семнадцати лет, наравне с воинами семнадцатилетнего и старшего возраста. Избранные в силу этого сенатского постановления две комиссии триумвиров произвели по селениям тщательный осмотр свободорожденных.

Одновременно с этим было прочитано в сенате письменное донесение из Сицилии от Марка Марцелла по вопросу о требованиях воинов, служивших в войске Публия Лентула. Это войско состояло из воинов, уцелевших после каннского поражения. Его, как сказано ранее, услали в Сицилию с тем, чтобы не привозить обратно в Италию до окончания Пунической войны.

6. Эти воины, с дозволения Лентула, отправили послами к Марцеллу на место зимней стоянки знатнейших всадников и центурионов и лучших из нижних чинов пехоты. Один из них, когда ему предоставлено было право говорить, сказал: «Еще в Италию мы явились бы к тебе, Марцелл, в твое консульство, тотчас же, как состоялось относительно нас, хотя и вполне справедливое, но все-таки прискорбное постановление сената. Нас сдержала только надежда на то, что нас отправляют в провинцию, полную смут, вследствие смерти царей[864], на войну серьезную, одновременно против сицилийцев и пунийцев, и что мы, проливая кровь, своими ранами дадим должное удовлетворение сенату, как то сделали – во времена предков – воины, захваченные Пирром в плен при Гераклее, потом сражаясь против него же самого. Впрочем, чем мы, сенаторы, заслужили или теперь заслуживаем обрушившийся на нас гнев ваш? Мне кажется, Марцелл, что, смотря на себя, я взираю на обоих консулов и весь сенат, и если бы при Каннах консулом был ты, то положение государства и наша собственная участь были бы лучше. Позволь же нам, прошу тебя, прежде чем жаловаться на наше положение, оправдаться в возводимой на нас вине. Если при Каннах мы побиты не в силу гнева богов и не по воле рока, законы которого созидают непреложный порядок вещей, но по вине, то чья же эта была вина – воинов или главнокомандующих? Лично я, как простой воин, никогда ничего не скажу о моем главнокомандующем, особенно ввиду того, что сенат выразил ему благодарность за его уверенность в силах государства и после каннского бегства власть ему продлевалась из года в год[865]. По слухам, также и прочие из уцелевших от того поражения были у нас военными трибунами; они ищут почетных должностей, занимают их и управляют провинциями. Или себя и детей своих вы легко прощаете, сенаторы, а над нашими малоценными головами вам угодно проявить свою суровость? Или для консула и других первостепенных лиц в государстве не было позорно бежать, когда не оставалось никакой другой надежды на спасение, а воинов вы отправили в бой на верную погибель? От Аллии бежало почти все войско; в Кавдинском ущелье войско даже не пробовало сразиться и передало оружие врагу. Я молчу уже о других постыдных поражениях армий. Однако для тех войск не только не изыскивали каких-либо позорных наказаний, но войско, перебежавшее от Аллии в Вейи, завоевало даже снова город Рим, а возвратившиеся в Рим без оружия кавдинские легионы, будучи вооружены и отправлены снова в Самний, послали под ярмо того же самого врага, который перед тем ликовал по поводу их позора. А может ли кто-либо обвинять в бегстве или трусости войско, бывшее в сражении при Каннах, там пало более пятидесяти тысяч человек; оттуда консул бежал только с семьюдесятью всадниками, и остались в живых лишь те, которых оставил утомленный резней враг. Между тем как пленным отказывали в выкупе, нас всюду осыпали похвалами за то, что мы сохранили себя для государства, что возвратились в Венузию к консулам и что имели вид настоящего войска. Наше теперешнее положение хуже положения пленных во времена наших отцов. Для них менялись только оружие, род службы и место, на котором они разбивали свои палатки в лагере; но первое обнаружение усердия в государственной службе и одно счастливое сражение возвращали им все это обратно. Никого из них не отправляли в ссылку, никого не лишали надежды окончить срок службы; наконец, всем давали возможность вступить в бой с врагом, чтобы в нем раз навсегда покончить или с жизнью, или с позором. А нас, которых можно упрекнуть только в сохранении жизни некоторым из бывших в каннском бою, отправили в ссылку не только вдали от родины и Италии, но и вдали от врага, где мы стареем в изгнании, с целью лишить нас всякой надежды, всякого удобного случая загладить позор, умилостивить разгневанных граждан и, наконец, умереть доблестною смертью. Мы не ищем конца нашему позору и награды за храбрость, но только возможности испытать наш доблестный дух, добиваемся трудов и опасностей, добиваемся исполнения обязанностей мужей и воинов. Уже второй год ведется война в Сицилии с сильным ожесточением. Одни города берут штурмом пунийцы, другие – римляне; происходят сражения пехоты и конницы; у Сиракуз действуют с суши и с моря. Мы слышим крики сражающихся и бряцание оружия, а сами остаемся на месте без дела, как будто у нас нет ни рук, ни оружия. Консул Тиберий Семпроний много раз вступал в открытый бой с неприятелем, имея легионы, состоящие из рабов; наградой за труд им служат свобода и право гражданства. Пусть мы заменим, по крайней мере, рабов, купленных для этой войны, позвольте нам сразиться с врагом и в бою добиваться свободы. Желаешь ли ты испытать нашу доблесть на суше или на море, в открытом бою или при осаде городов, мы просим самых тяжелых трудов, самых опасных поручений, чтобы как можно скорее совершить то, что следовало сделать при Каннах, так как весь следовавший затем период нашей жизни был обречен позору».

7. Вслед за этими словами послы пали к ногам Марцелла. Марцелл отвечал, что сделать это он не в праве и это не в его власти, что он напишет сенату и во всем поступит согласно с решением отцов. Письменное донесение об этом доставили новым консулам, а они прочитали его в сенате. Спрошенный по поводу этого письма, сенат постановил такое решение, что он не видит никакого основания поручать государственное дело воинам, покинувшим в каннском бою своих сослуживцев. Если проконсул Марк Клавдий иного взгляда на дело, то ему предоставляется поступать так, как он находит сообразным с государственными интересами и с его частным образом мыслей, лишь бы только никого из них не освобождали от работ в лагере, не награждали военными отличиями за храбрость и не перевозили обратно в Италию, пока в ней находится неприятель.

Затем по постановлению сената и решению плебеев городской претор председательствовал в комициях, на которых были выбраны комиссии – одна из пяти мужей для починки стен и башен и две, в состав которых вошло по три лица; из них первая – для тщательной проверки священного имущества и составления подробной описи вкладам, вторая – для возобновления истребленных в предшествовавший год пожаром храмов Счастья, Матери Матуты и Надежды; первые два лежали не доходя до Карментальских ворот, а последний за ними.