45. Пока консулы проводили время не столько в обсуждении планов действия, сколько в спорах, Ганнибал, продержав войско значительную часть дня в боевом порядке, повел все силы назад в лагерь, а нумидийцев послал на другую сторону реки, чтобы они напали на римлян, ходивших по воду из меньшего лагеря. Едва только нумидийцы вышли на берег, как криком и угрозами обратили в бегство эту нестройную толпу и подскакали к самому сторожевому посту, находившемуся перед валом, и почти к самым воротам. Римляне были возмущены, что уже их лагерю начинает угрожать нестройный вспомогательный отряд врагов; от немедленного перехода через реку и выступления в боевом порядке удержала римлян только одна та причина, что в тот день главная власть была в руках Павла. Поэтому на следующий день Варрон, которому был черед командовать, совсем не посоветовавшись с товарищем, дал сигнал и переправил через реку выстроенные в боевой порядок войска; Павел последовал за ним, потому что он мог только не одобрять его решение, но не мог оставить его без помощи. Переправившись через реку, они присоединяют к себе и те войска, которые были в меньшем лагере, и выстраиваются в боевой порядок следующим образом: на правом фланге – он был ближе к реке – помещают римских всадников, затем пехотинцев; левый фланг заняли на самом краю всадники союзников, ближе стояла пехота, примыкавшая в центре к римским легионам. Передовой отряд составляли метатели вместе с прочими легковооруженными вспомогательными войсками. Консулы начальствовали над флангами – Теренций левым, Эмилий правым; центр боевой линии был поручен команде Гемина Сервилия.

46. На рассвете, отправив вперед балеарцев и другие легковооруженные силы, Ганнибал переправился через реку, и по мере того, как воины переходили ее, он выстраивал их в боевой порядок; галльских и испанских всадников он поместил на левом фланге, близ берега против римской конницы, правый фланг был назначен нумидийским всадникам; центр составляла пехота, так что оба края его занимали африканцы, а между ними располагались галлы и испанцы. Африканцев можно было принять за римский отряд: так они были вооружены оружием, отнятым у римлян при Требии, но главным образом – при Тразименском озере. У галлов и испанцев щиты были почти одной и той же формы, мечи же различные и непохожие одни на другие, у галлов – весьма длинные и без острия на конце, у испанцев, привыкших скорее колоть, чем рубить при нападении на неприятеля, – короткие, а потому удобные, и остроконечные. Правда, и в других отношениях эти племена были страшны, как громадностью роста, так и всей своей наружностью: галлы были обнажены до пояса, а испанцы были одеты в затканные пурпуром полотняные туники замечательной белизны и блеска. Число всех пехотинцев, находившихся тогда в строю, было 40 000, всадников – 10 000. Флангами командовали полководцы: левым Газдрубал, правым Магарбал; центр строя удержал за собой сам Ганнибал с братом Магоном. Нарочно ли обе армии так были помещены или случайно так стояли, но солнце весьма кстати освещало ту и другую косыми лучами, так как римляне были обращены лицом к югу, пунийцы же к северу; ветер – обитатели той области называют его волтурном – дул против римлян и, неся массу пыли прямо в лицо им, лишал их возможности смотреть вперед.

47. Подняв воинский крик, выбежали вперед вспомогательные войска, и завязали сражение сначала легковооруженные; затем левый фланг, состоявший из галльских и испанских всадников, сошелся с правым римским флангом, причем бой вовсе не похож был на конное сражение, ибо всадникам проходилось сражаться лицом к лицу, так как с одной стороны их запирала река, а с другой стороны отряд пехоты, и не оставалось никакого пространства, чтобы делать обходные движения. Таким образом, движение происходило все в прямом направлении; когда же лошади были сбиты в кучу, то воины обхватывали друг друга и стаскивали с коней. Поэтому сражение стало уже большею частью пешим, однако оно было не столь продолжительно, как ожесточенно, и пораженная римская конница обратила тыл. Под конец конного сражения началась битва пехотинцев, сначала равная и по силам, и по храбрости, пока держались ряды испанцев и галлов; наконец, после продолжительных и многократных усилий римляне своим плотным строем, представлявшим косую линию, сломили выдававшуюся из остального строя неприятельскую фалангу, которая имела малое число рядов, а потому была весьма слаба. Затем, когда пораженные враги в страхе попятились назад, римляне стали наступать на них и, двигаясь через толпу беглецов, потерявших от ужаса голову, разом проникли сперва в середину строя, и, наконец, не встречая никакого сопротивления, добрались до стоявших сзади отрядов африканцев, которые первоначально выстроились несколько отступя на обеих сторонах центра, так как самый центр, занятый прежде галлами и испанцами, значительно выдавался вперед. Когда воины, составлявшие этот выступ, были обращены в бегство и таким образом линия фронта сперва выпрямилась, а затем, вследствие дальнейшего отступления, образовала в середине еще изгиб, то африканцы уже выдвинулись вперед по бокам и окружили флангами римлян, которые неосмотрительно неслись в центр врагов; вытягивая фланги далее, карфагеняне скоро заперли врагов и с тылу. С этого момента римляне, окончив бесполезно одно сражение и оставив галлов и испанцев, задние ряды которых они сильно били, начинают новую битву с африканцами, неравную не только потому, что окруженные сражались с окружавшими, но также и потому, что уставшие боролись со свежим и бодрым врагом.

48. Уже и на левом фланге римлян, где стояли союзнические всадники против нумидийцев, завязалось сражение, сначала вялое, в котором пунийцы начали действовать коварным образом. Почти 500 нумидийцев, имея кроме обыкновенного оружия и стрел скрытые под панцирями мечи, под видом перебежчиков, со щитами за спиной подъехали от своих к римлянам, вдруг соскочили с коней и, бросив к ногам врагов щиты и метательные копья, были приняты в центр строя, затем отведены к арьергарду и получили приказание расположиться там в тылу, и пока сражение завязывалось со всех сторон, они оставались спокойными, но после того, как внимание и взоры всех сосредоточены были на битве, тогда нумидийцы, схватив щиты, валявшиеся всюду между грудами мертвых тел, напали сзади на римский отряд и, поражая римлян в спины и рубя их колена, причинили страшный урон и произвели еще бóльшую панику и смятение. В то время как в одном месте происходило бегство испуганных римлян, а в другом – отчаянная борьба, хотя уже с плохой надеждой на успех, Газдрубал, который командовал тою частью, вывел из центра строя нумидийцев, так как они сражались вяло, и послал их преследовать повсюду бегущих врагов, а испанских и галльских всадников присоединил к африканцам, которые уже почти изнемогали не столько от сражения, сколько от самой резни.

49. На другой стороне поля битвы консул Павел, в самом начале сражения тяжело раненный камнем из пращи, тем не менее с плотным строем воинов неоднократно наступал на Ганнибала и в некоторых местах восстанавливал сражение; его прикрывали римские всадники, под конец оставившие коней, так как у консула не стало хватать сил далее управлять конем. Тогда, говорят, Ганнибал, получив известие, что консул приказал всадникам спешиться, сказал: «Мне было бы еще приятнее, если бы он передал мне их связанными!» Спешившиеся всадники сражались так, как сражаются, когда победа врагов уже не подлежит сомнению: побежденные предпочитали умереть на месте, чем бежать, победители, раздраженные задержкой победы, рубили тех, кого не могли принудить к отступлению. Однако, когда римлян оставалось уже немного и они изнемогали от усталости и ран, тогда они были обращены в бегство, затем все рассеялись и, кто мог, старались найти своих лошадей, чтобы бежать. Когда военный трибун Гней Лентул, проезжая верхом, увидел окровавленного консула сидящим на камне, то сказал: «Боги должны были бы позаботиться о тебе, Луций Эмилий, так как ты один только неповинен в сегодняшнем поражении; возьми моего коня, пока у тебя есть еще сколько-нибудь сил, и я, сопровождая тебя, могу поддержать и защитить тебя. Не допусти, чтобы это сражение было еще омрачено смертью консула: и без этого достаточно слез и горя». На это консул ответил: «Хвала тебе, Гней Корнелий, за твою доблесть; но в напрасном сострадании не потеряй того незначительного времени, которое остается тебе, чтобы уйти из рук врагов! Иди, возвести всем вообще сенаторам, пусть они укрепят город Рим и обезопасят его гарнизонами прежде, чем придет победоносный враг, а в частности Квинту Фабию передай, что Эмилий и жил, и умирает, помня его наставления; мне же позволь умереть среди этих моих павших воинов, чтобы мне не пришлось из консулов стать снова обвиняемым или же явиться обвинителем товарища, с целью обвинением другого прикрыть свою невинность». Пока они вели этот разговор, сначала нахлынула толпа бегущих сограждан, потом враги: они засыпали консула стрелами, не зная, кто он, а Лентула среди замешательства унес конь. Тогда римляне побежали со всех сторон врассыпную.

Семь тысяч человек прибежало в меньший лагерь, 10 000 – в больший, а почти 2000 – в самую деревню Канны; эти последние немедленно были окружены Карфалоном и его всадниками, так как деревня Канны не была защищена никакими укреплениями. Другой консул, случайно ли или намеренно, не присоединился ни к одному отряду беглецов, но приблизительно с 50 всадниками бежал в Венузию. Говорят, что было перебито 45 500 пехотинцев, 2700 всадников, и притом почти столько же граждан, сколько и союзников; в числе этих убитых было два консульских квестора – Луций Атилий и Луций Фурий Бибакул, 29 военных трибунов, несколько бывших консулов, преторов и эдилов (в числе их считают Гнея Сервилия Гемина и Марка Минуция, который в предыдущем году был начальником конницы, а несколько лет раньше консулом[768]), кроме того, 80 сенаторов и лиц, занимавших такие должности, после которых они должны были быть избраны в сенат; все они добровольно поступили воинами в легионы. В плен, говорят, взято было в этом сражении 3000 пехотинцев и 1500 всадников.

50. Таково было сражение при Каннах, столь же известное, как и поражение при Аллии; впрочем, насколько по последствиям оно менее важно, потому что враг бездействовал, настолько более тяжко и позорно, вследствие избиения войска; ибо бегство при Аллии, предавшее город, спасло войско; при Каннах же за бежавшим консулом последовало едва 50 человек, почти все остальное войско принадлежало другому консулу, погибшему вместе с ним.

Когда полувооруженная толпа римских воинов, лишенная вождей, находилась в двух лагерях, то те, которые были в большом лагере, посылают вестника, приглашая перейти к ним, пока враги, сперва утомленные сражением, а затем перепившиеся на радостях, будут спать; таким-де образом они вместе уйдут в Канузий. Это предложение одни отвергали совершенно, говоря, почему те, которые призывают, не идут сами, так как все равно и так можно соединиться; разумеется, потому что все пространство между нами занято врагами, и они предпочитают подвергнуть такой большой опасности жизнь других, а не свою. Другие не порицали предложения, но у них не хватало мужества. Тогда военный трибун Публий Семпроний Тудитан сказал: «Следовательно, вы предпочитаете, чтобы вас взял в плен в высшей степени жадный и жестокий враг, чтобы ваши головы оценивались и чтобы для определения платы за них вас спрашивали: римский ты гражданин или латинский союзник, поставив целью таким образом опозорить и унизить тебя и почтить другого? Конечно нет, если только вы сограждане консула Луция Эмилия, который предпочел умереть, чем позорно жить, и тех многочисленных храбрых мужей, которые массою лежат около него. Но прежде чем рассветет и большие вражеские полчища преградят путь, пробьемся через этих воинов, которые в беспорядке, не построившись, шумят около ворот. Меч и смелость пролагают путь даже и через сомкнутые ряды врагов; построившись фалангой, мы можем разметать этот нестройный и беспорядочный отряд, как будто нет никакого препятствия. Итак, идите со мною те, кто хочет спасти и себя, и отечество».

Сказав это, он обнажил меч и, образовав фалангу, устремился в самую гущу врагов; а так как в правый фланг, который был открыт, нумидийцы стали бросать стрелы, то воины переложили щиты в правую руку, и таким образом до 600 человек прошло в больший лагерь, а оттуда, соединившись по пути с другим большим отрядом, они невредимо достигли Канузия. Так действовали побежденные, не столько руководясь собственным планом или чьим-либо приказанием, сколько под влиянием минутной вспышки, вызванной или характером каждого, или случайностью.

51. Когда все полководцы, окружив победителя-Ганнибала, поздравляли его и советовали, чтобы он после такого сражения остальную часть дня и следующую ночь дал отдых себе и усталым воинам, предводитель конницы Магарбал, считая неуместным медлить, сказал: «Напротив, чтобы ты знал результат этого сражения, я заявляю тебе, что на пятый день ты будешь пировать победителем на Капитолии; последуй за мной: я пойду вперед с всадниками, чтобы враги прежде узнали о моем приходе, чем о намерении прийти». Ганнибалу этот совет показался чересчур блестящим и слишком величественным, чтобы сразу уразуметь его; поэтому он похвалил желание Магарбала, но заявил, что для обсуждения его предложения необходимо время. Тогда Магарбал сказал: «Не все, конечно, боги дают одному человеку: ты, Ганнибал, умеешь побеждать, но не умеешь пользоваться победою». Все признают, что бездействие этого дня послужило спасением для города и для Римского государства.

На следующий день, лишь только рассвело, карфагеняне усердно принялись собирать военную добычу и обозревать место отвратительного даже для врагов избиения римлян. Лежало столько тысяч римлян, пехотинцы и всадники вперемежку, кого с кем соединил случай, или сражение, или бегство. Некоторые, приведенные в чувство вызванной утренним холодом болью ран, окровавленные, приподнимались из груды трупов, но враги их добивали. Некоторых карфагеняне нашли еще живыми, лежащими с перерубленными бедрами и коленями; они обнажали шею и горло и просили лишить их последней крови. Некоторых нашли с зарытыми в землю головами; очевидно было, что они сами вырывали для себя ямы и, засыпая лицо валившеюся сверху землею, душили себя. Особенно внимание всех обратил на себя нумидиец, живым еще, с истерзанным носом и ушами, лежавший под мертвым римлянином; не будучи в состоянии взять руками оружие, он в ярости рвал врага зубами и в таком положении испустил дух.

52. Проведя значительную часть дня в собирании доспехов, Ганнибал приступил к осаде меньшего лагеря и, прежде всего, устроив окоп, преградил им доступ к реке. Впрочем, так как все осажденные были истощенные трудом, бодрствованием и сверх того ранами, то сдача последовала скорее, чем того ожидал сам Ганнибал. Заключено было условие, что римляне должны выдать оружие и лошадей, уплатить за римлянина по 300 серебряных динариев, за союзника по 200, а за раба по 100, и что, заплатив этот выкуп, они могут уйти в одной одежде; под этими условиями они приняли врагов в лагерь, и все были отданы под стражу, римские граждане и союзники отдельно.

Пока карфагеняне тратили там время, из большего римского лагеря те, у кого было достаточно силы и храбрости, около 4000 пехотинцев и 200 всадников, пришли безопасно в Канузий, одни сомкнутым строем, а другие рассеявшись по полям там и сям; а самый же лагерь раненые и трусливые воины сдали на тех же условиях, что и меньший. Враги получили огромную добычу, и вся она была отдана на разграбление, кроме лошадей, людей и серебра, сколько его было, а было его очень много на сбруе лошадей, так как столовая посуда из серебра была мало в употреблении, особенно у тех, кто состоял на военной службе. Затем Ганнибал приказал собрать в одно место тела своих павших воинов для погребения. Говорят, их было около 8000 храбрейших мужей. Некоторые передают, что было также отыскано и предано погребению тело римского консула. Бежавшие в Канузий были только приняты жителями в город и в дома, но одна апулийская женщина, по имени Буса, известная своим знатным происхождением и богатством, оказала им помощь хлебом, одеждой и деньгами на дорогу; за эту щедрость после, по окончании войны, сенат воздал ей почести.

53. В то время как там в числе бежавших находились четыре военных трибуна (из первого легиона – Фабий Максим, отец которого в предыдущем году был диктатором, из второго – Луций Публиций Бибул и Публий Корнелий Сципион, а из третьего – Аппий Клавдий Пульхр, который очень недавно был эдилом), с общего согласия главное начальство было вверено Публию Сципиону, хотя он был очень молод[769], и Аппию Клавдию.

Когда они совещались в немногочисленном собрании о положении дел, – сын бывшего консула Публий Фурий Фил заявляет, что они напрасно лелеют надежду, когда все потеряно; положение государства безнадежно печальное; некоторые знатные юноши, с Луцием Цецилием Метеллом во главе, обращают свои взоры на море и суда, чтобы, покинув Италию, бежать к какому-нибудь царю. Эта беда, не говоря о том, что она была ужасна, после стольких несчастий представлялась еще небывалой; присутствующие оцепенели от изумления и считали необходимым созвать по этому поводу собрание; но Сципион – юноша, судьбою назначенный быть вождем той войны, сказал, что нет надобности в совещании; в таком страшном несчастии, полагал он, надобно быть смелым и действовать, а не совещаться: пусть те, кто желает спасения государства, вооружатся и идут немедленно с ним; нет места, которое с большим правом можно назвать вражеским лагерем, чем то, где обсуждаются подобные замыслы. В сопровождении немногих Сципион направляется в квартиру Метелла и находит у него собрание юношей, о котором было сообщено; обнажив меч над головами совещавшихся, он сказал: «С искренним убеждением клянусь, что, как сам я не изменю отечеству, так и другого римского гражданина не допущу до этого; если я заведомо обманываю, то ты, Юпитер Всеблагой Всемогущий, порази самой страшной гибелью меня, мой дом, мое семейство и все мое достояние; этой клятвы я требую от тебя, Луций Цецилий, и от прочих, здесь присутствующих; кто не поклянется, тот пусть знает, что на него обнажен этот меч». Все, испугавшись совершенно так же, как будто видели перед собою победителя Ганнибала, поклялись и сами отдались Сципиону под охрану.

54. В то время как это происходило в Канузии, в Венузию к консулу пришло около 4500 пехотинцев и всадников, которые в бегстве рассеялись по полям. Венузийцы распределили всех их по своим домам, чтобы оказать им благосклонный прием и попечение, дали на каждого всадника по тоге, тунике и по 25 серебряных динариев, а каждому пехотинцу по 10; также наделили оружием тех, у кого его не было; во всем прочем старались, как на общественный счет, так и на частные средства, оказывать гостеприимство и заботились, чтобы венузийский народ в отношении услужливости не уступал канузийской женщине. Но многочисленность прибывших, число которых доходило уже до 10 000, делала бремя Бусы более тяжелым. Аппий и Сципион, узнав, что второй консул невредим, тотчас отправляют вестника сообщить, сколько с ними находится войска, пехоты и конницы, и вместе с тем узнать, прикажет ли он привести это войско в Венузию или оставаться ему в Канузии. Варрон сам перевел войско в Канузий, и уже было некоторое подобие консульского войска, и казалось, что они могут защищаться от врага, если не оружием, то, по крайней мере, стенами.

В Рим пришло известие, что нет даже этих остатков граждан и союзников, но что вся армия окончательно истреблена вместе с двумя консулами и уничтожены все военные силы. Никогда, пока Рим был цел, в стенах его не было такого ужаса и смятения. Поэтому я не возьму на себя этого труда и не стану рассказывать о том, что при подробном изложении могу изобразить слабее действительности. После того как в прошедшем году погиб консул и войско при Тразименском озере, настоящее поражение не было ударом, последовавшим за ударом, а тяжким бедствием, так как приходили вести, что вместе с обоими консулами погибли оба консульские войска, что нет уже ни одного римского лагеря, ни одного вождя, ни одного воина; что Апулия, Самний и почти уж вся Италия сделалась собственностью Ганнибала.

Конечно, никакой другой народ не вынес бы бремени такого тяжкого поражения. Можно сравнить поражение карфагенян в морском сражении при Эгатских островах; сокрушенные им, они уступили Сицилию и Сардинию, а затем согласились сделаться нашими данниками; или поражение в Африке[770], которому впоследствии подвергся этот самый Ганнибал. Их можно сравнивать с настоящим поражением разве только в том отношении, что они были перенесены с меньшим мужеством.

55. Преторы Публий Фурий Фил и Марк Помпоний созвали сенат в Гостилиеву курию[771], чтобы посоветоваться относительно охраны города; ибо они не сомневались, что враг, уничтожив римские войска, приступит к осаде Рима, так как оставалось сделать только это одно дело. При этих несчастиях, настолько же страшных, насколько и не выясненных, не знали даже, на что решиться; крик плачущих женщин заглушал голоса сенаторов, и, несмотря на неизвестность, почти по всем домам оплакивали вместе и живых, и умерших; тогда Квинт Фабий Максим высказал мнение, что необходимо отправить по Аппиевой и Латинской дороге легковооруженных всадников, чтобы расспросить встречных – несомненно, везде найдутся некоторые спасшиеся бегством, – и донести, какова участь консулов и их войск, и если бессмертные боги, сжалившись над государством, спасли какой-нибудь остаток того, что носит римское имя, то где находится это войско; куда удалился Ганнибал после сражения, к чему готовится, что делает и что намерен предпринять? Расследовать и разузнать это надо через энергичных молодых людей, а так как должностных лиц мало, то самим отцам следует позаботиться о том, чтобы успокоить страх и смятение в городе, запретить матронам являться в общественные места и заставить каждую из них сидеть у себя дома, прекратить оплакивание родственников, водворить в городе спокойствие, позаботиться о том, чтобы вестники с разными сообщениями были препровождаемы к преторам, а жители, каждый у себя дома, ожидали уведомления о постигшей их родных участи; кроме того, расположить у ворот стражу, которая не позволяла бы никому выходить из города и внушала бы жителям, что надеяться на спасение можно только в том случае, если город и его стены будут целы. С прекращением смятения отцов следует снова собрать в курию и совещаться об охране города.

56. Когда все, не ожидая опроса мнений, стали на сторону этого предложения и, по удалении с форума должностными лицами народа, отцы разошлись в разные стороны успокаивать волнение, тогда только было получено письмо от консула Гая Теренция с сообщением, что консул Луций Эмилий убит и его войско истреблено; что он, Теренций, находится в Канузии и собирает остатки войска после такого страшного поражения, как будто после кораблекрушения; у него около 10 000 воинов, но они не распределены ни по родам оружия, ни по частям. Пуниец сидит около Канн, занимаясь оценкой пленных и прочей добычи и ведя торг, несообразный ни с духом победителя, ни с обычаями великого полководца. Тогда распространились известия и о потерях, понесенных отдельными семьями, и печаль овладела всем городом до такой степени, что ежегодное празднество Цереры не состоялось, потому что тем, которые находились в трауре, запрещено было совершать его, а в ту печальную пору не было ни одной матроны, которая не была бы поражена тяжким горем. Поэтому, чтобы и другие празднества, общественные или частные, не были отменены, сенатским постановлением траур был ограничен тридцатью днями.

Впрочем, когда, после прекращения смятений в городе, отцы были снова призваны в курию, было получено еще другое письмо из Сицилии от пропретора Тита Отацилия с извещением, что пунийский флот опустошает царство Гиерона; когда же он хотел, согласно просьбе Гиерона, оказать ему помощь, то получил сообщение, что готовый и снаряженный другой карфагенский флот стоит у Эгатских островов с целью напасть немедленно на Лилибей и другую римскую провинцию, как только станет известно, что он отправился защищать сиракузский берег; поэтому является необходимость во флоте, если сенаторы желают защищать союзного царя и Сицилию.

57. По прочтении писем консула и претора сенаторы решили претора Марка Клавдия, который начальствовал над флотом, стоявшим у Остии, отправить к войску в Канузий, а консулу написать, чтобы он, сдав войско претору, как можно скорее, насколько это позволят интересы государства, явился в Рим. Кроме таких страшных поражений граждане были напуганы еще как другими знамениями, так и тем, что в том году две весталки, Опимия и Флорония, были уличены в прелюбодеянии, и одна из них, по обычаю, была казнена зарытием в землю у Коллинских ворот, а другая сама наложила на себя руки. Луция Кантилия, секретаря понтифика, которых теперь называют младшими понтификами, совершившего прелюбодеяние с Флоронией, верховный понтифик наказывал на Комиции розгами до тех пор, пока он под ударами не испустил дух. Так как это безбожное дело среди стольких бедствий, по обыкновению, было признано знамением, то децемвиры получили приказание справиться с Книгами, и Квинт Фабий Пиктор был отправлен в Дельфы спросить у оракула, какими молитвами и жертвами римляне могут умилостивить богов и какой будет конец таких великих несчастий. Между тем по указанию Книг было совершено несколько чрезвычайных жертвоприношений, в том числе на Бычьем рынке, на месте, выложенном камнем и ранее уже обагренном кровью человеческих жертв (этого рода священнодействие вовсе не согласно с римскими обычаями), живыми были зарыты галл, галльская женщина, грек и гречанка.

Когда боги, казалось, были достаточно умилостивлены, Марк Клавдий Марцелл посылает из Остии в Рим для защиты города 1500 воинов, набранных им для флота; а сам, отправив наперед флотский легион – то был третий легион – с военными трибунами в Теан Сидицинский и передав флот своему сотоварищу Публию Фурию Филу, спустя немного дней ускоренным маршем направляется в Канузий.

Затем, с утверждения отцов, был избран диктатором Марк Юний[772], а начальником конницы Тиберий Семпроний; объявив набор, они записывают в войско молодых людей с семнадцатилетнего возраста, а некоторых даже носивших еще претексту[773]. Из них составилось четыре легиона и отряд всадников в тысячу человек. Также отправили к союзникам и латинам, чтобы принять от них воинов, согласно спискам лиц, способных носить оружие. Издают приказ приготовить оружие и все прочее, снимают с храмов и портиков древние трофеи, отнятые у врагов. Недостаток свободных граждан и необходимость заставили произвести небывалый набор иного рода: вооружили 8000 сильных юношей из рабов, прежде спросив каждого в отдельности, желает ли он поступить в военную службу, и выкупив их на общественный счет. Этого рода воинам оказано было предпочтение, хотя представлялась возможность выкупить пленных за более дешевую цену.

58. Ибо Ганнибал, после такого счастливого сражения при Каннах, был занят более заботами, приличествующими победителю, чем ведущему войну: когда были приведены пленные и разделены, он обратился к союзникам с благосклонной речью и отпустил их без выкупа, как сделал это раньше при Требии и при Тразименском озере; римлян он также призвал и, чего раньше никогда не бывало, обратился к ним с кроткой речью: у него-де с римлянами война не ради избиения римских граждан, но он состязается из-за чести и власти: предки его уступили римской доблести, а он стремится к тому, чтобы римляне в свою очередь уступили его счастью и доблести; поэтому он предоставляет пленным возможность выкупить себя: за всадника плата будет по 500 динариев, за пехотинца – по 300, а за раба – по 100. Хотя к плате за всадников была сделана значительная прибавка против той цены, на какой они условились сдаваясь, однако они с радостью приняли какое бы ни было условие мира. Путем голосования они решили избрать десять человек, чтобы отправить их в Рим в сенат, и Ганнибал не взял никакого другого залога, кроме клятвенного обещания возвратиться. С ними отправлен был знатный карфагенянин Карфалон с тем, чтобы он, если случайно у римлян обнаружится склонность к миру, предложил мирные условия. Когда они вышли из лагеря, то один из них, человек вовсе не римского склада ума, под предлогом, будто он что-то забыл в лагере, возвратился туда с целью освободиться от клятвы и до наступления ночи догнал своих спутников. Когда в Риме стало известно, что они идут, навстречу Карфалону был послан ликтор объявить ему от имени диктатора, чтобы он до наступления ночи удалился из римских пределов.

59. Диктатор дал аудиенцию в сенате послам от пленных. Глава их Марк Юний сказал: «Сенаторы! Всякий из нас хорошо знает, что ни у одного государства пленные никогда не имели меньшую цену, чем у нашего; впрочем, если только мы не стоим за наше дело более, чем следует, – то никогда еще во власть врагов не попадали люди, менее заслужившие ваше презрение, чем мы. Ибо мы не выдали оружия в бою страха ради, а возвратились в лагерь, протянув почти до ночи сражение, стоя на грудах тел убитых; остаток дня и следующую ночь мы, изнемогая от трудов и ран, защищали вал. На следующий день, когда победоносное войско окружило нас и не допускало к воде, когда уже не было никакой надежды прорваться сквозь сплошные ряды врагов и мы не считали грехом, чтобы, после гибели 50 000 человек из нашего строя, осталось сколько-нибудь римских воинов от сражения при Каннах, тогда только мы согласились на выкуп, по уплате которого мы могли быть отпущены, и выдали врагу оружие, в котором уже не было никакой помощи. Мы слышали, что и предки наши откупились золотом от галлов, и отцы ваши, весьма строго относившиеся к условиям мира, отправили, однако, послов в Тарент выкупать пленных. А ведь оба сражения – и при Аллии с галлами, и при Гераклее с Пирром – бесславны не столько избиением римлян, сколько робостью их и бегством, и поля при Каннах покрыты грудами римских тел, да и мы не остались бы в живых после этого сражения, если бы у врагов хватило оружия и сил истребить нас. И среди нас есть некоторые такие, которые не бежали из строя, но были оставлены для защиты лагеря и попали во власть врагов, когда сдавался лагерь; я не завидую ни счастью, ни судьбе ни одного из сограждан, ни одного из сослуживцев и не желаю, унижая другого, возвышать себя; но если не существует награды за быстроту ног и бега, то те, которые, убегая большею частью безоружными из строя, остановились только в Венузии или Канузии, не могли бы по справедливости поставить себя выше нас и похвалиться, что в них больше пользы для государства, чем в нас. Но вы воспользуетесь и теми добрыми и храбрыми воинами, и нами, еще более готовыми сражаться за отечество, так как вашим благодеянием мы будем выкуплены и возвращены в отечество. Вы набираете воинов всякого возраста и состояния; я слышу, что вооружают 8000 рабов. И нас не меньше, и нас можно выкупить не за большую цену, чем купить тех: ведь если я стану сравнивать себя с ними, то тем нанесу обиду римскому имени. Но, по моему мнению, сенаторы, если уже вы желаете быть очень строгими к нам, чего мы вовсе не заслужили, то, обсуждая это дело, вы должны обратить внимание также и на то, какому врагу вы нас оставите. Конечно, Пирру, который с пленными обращался как со своими гостями, а не варвару-пунийцу, о котором едва ли можно решить, чего в нем больше, – жадности или жестокости? Если бы вы видели цепи, грязь и безобразный вид своих сограждан, то, конечно, это зрелище вас тронуло бы не менее, чем если бы с другой стороны вы видели свои легионы распростертыми на каннских полях; вы можете видеть беспокойство и слезы стоящих в преддверии курии наших родственников, ожидающих вашего ответа. Когда они из-за нас и из-за тех, которые отсутствуют, так встревожены и опечалены, то каково, по вашему мнению, душевное состояние самих тех, жизнь и свобода которых поставлена на карту? Но, клянусь богом, хотя сам Ганнибал, вопреки своему характеру, желал бы обращаться с нами снисходительно, однако мы готовы думать, что нам вовсе не нужна жизнь, так как вы признали нас недостойными выкупа. Возвратились некогда в Рим пленные, отпущенные Пирром без выкупа; но они возвратились с послами, первыми вельможами государства, отправленными для выкупа их. Разве возвращусь в отечество я, если вы признаете меня за гражданина, не стоящего трехсот монет? Каждый имеет свое убеждение, сенаторы; я знаю, что моя жизнь и тело под угрозой; но я больше опасаюсь за свое доброе имя, за то, что мы уйдем отсюда осужденными и отвергнутыми вами: ибо никто не поверит, что вы поскупились на выкуп».

60. Когда Марк Юний окончил, тотчас толпа, находившаяся на Комиции, подняла крик и плач, и все простирали руки к курии с мольбою возвратить детей, братьев и родственников. Страх и гнетущие обстоятельства присоединили к толпе мужчин на форуме также и женщин. По удалении посторонних свидетелей сенаторы были приглашены высказать свое мнение. Голоса разделились: одни полагали, что пленных следует выкупить на казенный счет, другие – что не дóлжно производить никаких расходов из общественной казны, но и не следует препятствовать выкупать их на частные средства: если же у кого недостанет денег в настоящее время, то справедливо выдать деньги из казны взаймы, обеспечив народ поручительством и недвижимой собственностью; тогда Тит Манлий Торкват, сторонник старинной и, по мнению большинства, крайней строгости, на предложенный ему вопрос о его мнении, говорят, сказал следующее: «Если бы послы ходатайствовали только о выкупе тех, которые находятся во власти неприятелей, то я, не нападая ни на кого из них, кратко высказал бы свое мнение; ибо мне оставалось бы только напомнить вам о необходимости соблюдать обычай, переданный вашими предками, руководствуясь примером, необходимым в военном деле. Теперь же, так как они уже похвастались тем, что сдались врагам, и сочли справедливым поставить себя выше не только взятых в плен врагами в бою, но и тех, которые ушли в Венузию и Канузий, и даже выше самого консула Гая Теренция, то я, сенаторы, не потерплю, чтобы вы оставались в неведении относительно того, что там происходило. О, если бы то, что я собираюсь говорить перед вами, я говорил в Канузии перед самим войском, лучшим свидетелем малодушия и доблести каждого, или если бы здесь присутствовал хоть один Публий Семпроний, последовав за которым эти люди были бы теперь воинами в римском лагере, а не пленными во власти врагов! Но, хотя враги, утомленные битвой и в восторге от победы, большею частью возвратившиеся в свой лагерь, оставили нашим воинам свободную ночь, чтобы сделать вылазку, и хотя семь тысяч вооруженных воинов могли бы пробиться даже сквозь сплошные ряды врагов, однако они ни сами не попытались сделать этого и не пожелали последовать с другими. Почти целую ночь Публий Семпроний Тудитан не переставал всячески уговаривать их последовать за ним, пока около лагеря было немного врагов, пока все было тихо и спокойно, пока ночь могла прикрыть их замысел: до рассвета-де они могут прийти в безопасные места, в города союзников. На памяти наших дедов военный трибун Публий Деций в Самнии, в дни нашей юности, во время Первой Пунической войны, Марк Кальпурний Фламма, ведя триста добровольцев для занятия холма, расположенного среди врагов, сказал им: “Умрем, воины, и своей смертью освободим от осады окруженные врагами легионы наши!” Если бы это сказал Публий Семпроний и если бы не нашлось ни одного спутника в таком доблестном деле, то я не стал бы считать вас ни мужами, ни римлянами. Но он указывал путь не к славе, а к спасению, он вел вас назад в отечество, к родителям, к женам и детям; для собственного спасения у вас не хватило присутствия духа; что вы стали бы делать, если бы пришлось умереть за отечество? Пятьдесят тысяч граждан и союзников, убитых в тот самый день, лежало вокруг вас; если столько примеров доблести не действуют на вас, то ничто никогда не подействует; если такое страшное поражение не заставило вас не дорожить жизнью, то уже никакое не заставит. Пока вы свободны и сохраняете все права, желайте видеть отечество; мало того, стремитесь к нему, пока оно вам отечество, пока вы состоите его гражданами; но слишком поздно вы теперь вздыхаете по нему, так как вы неполноправны – вы лишены права гражданства и стали рабами карфагенян. Вы хотите при помощи выкупа возвратиться туда, откуда ушли из-за своей трусости и негодности? Вы не послушались своего согражданина Публия Семпрония, когда он приказывал взяться за оружие и следовать за ним; а немного спустя послушались приказания Ганнибала сдать лагерь и выдать оружие. Впрочем, я обвиняю их в трусости, в то время как мог бы обвинять в преступлении. Ведь они не только отказались следовать за человеком, подававшим добрый совет, но даже попытались сопротивляться и удержать их, и только храбрейшие мужи, обнажив мечи, отстранили трусов. Публию Семпронию, говорю я, пришлось пробиться сперва сквозь ряды своих сограждан, а потом уже сквозь ряды врагов. По этим ли гражданам тоскует отечество? Если бы прочие были похожи на них, то сегодня отечество не имело бы ни одного гражданина из тех, которые сражались при Каннах. Из семи тысяч вооруженных нашлось шестьсот, которые осмелились сделать вылазку, которые возвратились в отечество свободными и вооруженными, и этим шестьюстам не оказали сопротивления столько тысяч врагов: насколько безопасен, по вашему мнению, был путь для отряда, состоявшего почти из двух легионов? Вы имели бы, сенаторы, в настоящее время двадцать тысяч вооруженных в Канузии, мужей храбрых и верных. А теперь каким образом эти люди могут быть добрыми и верными гражданами – храбрыми они даже сами себя не назвали? Впрочем, может быть, кто-нибудь в состоянии поверить, что, попытавшись помешать вылазке, они помогли тем, которые хотели сделать ее, или что они не завидуют их невредимости и славе, приобретенной доблестью, так как сознают, что причина их постыдного рабства заключается в их страхе и малодушии. В то время как представлялся случай среди ночной тишины сделать вылазку, они, прячась в палатках, предпочли ожидать рассвета и вместе с тем прибытия врага. Но у них не хватило отваги сделать вылазку из лагеря, для храброй же защиты лагеря у них было мужество. Окруженные врагами, они несколько дней и ночей защищали лагерный вал оружием, а сами себя обезопасили валом; наконец, отважившись на крайние средства и вытерпев величайшие невзгоды, они уступили не столько оружию, сколько человеческим потребностям, так как у них вышли все жизненные припасы, и так как, изнуренные голодом, они не могли уже держать оружия. С восходом солнца враг подступил к валу; до наступления второго часа, не испытав вовсе счастья в сражении, они выдали оружие и сами сдались. Вот вам их служба в течение двух дней. Когда следовало стоять в строю и сражаться, тогда они убежали в лагерь; когда надо было сражаться, защищая лагерный вал, эти люди, бесполезные и в бою и в лагере, сдали лагерь. И я стану выкупать вас? Когда следует сделать вылазку из лагеря, вы медлите и остаетесь на месте; когда необходимо оставаться, защищать оружием лагерь, – вы отдаете врагу и лагерь, и оружие, и самих себя. По моему мнению, сенаторы, этих людей так же не следует выкупать, как не следует выдавать Ганнибалу тех, которые пробились из лагеря через центр неприятельского войска и благодаря величайшей доблести возвратили себя отечеству».

61. Манлий кончил; хотя большинство сенаторов также находилось в родственных отношениях с пленными, однако, помимо примера, подаваемого государством, которое уже с древних времен вовсе не потворствовало пленным, они обратили внимание и на сумму денег, которой не желали истощать казны, ввиду того, что уже большая сумма была вытребована на покупку и вооружение для военной службы рабов; вместе с тем они не желали обогащать Ганнибала, по слухам, крайне нуждавшегося в средствах. Когда дан был грустный ответ – не выкупать пленных, и к прежнему горю присоединилось новое – потеря стольких граждан, народ с громкими воплями и жалобами проводил послов до ворот. Один из них ушел домой, считая, что притворное возвращение в лагерь освободило его от клятвы. Лишь только об этом стало известно, и было доведено до сведения сената, все сенаторы высказались за то, чтобы схватить его и по распоряжению государства под стражей препроводить к Ганнибалу.

Существует и другой рассказ о пленных: пришло десять знатнейших лиц; сенат колебался, допускать ли их в город или нет, и они были допущены, но при условии, чтобы не давать им аудиенции в сенате. Потом, когда депутаты пленных остались слишком долго против всеобщего ожидания, то сверх их пришло еще три посла – Луций Скрибоний, Гай Кальпурний и Луций Манлий; тогда только народный трибун, родственник Скрибония, сделал доклад о выкупе пленных, но сенат решил, что их не следует выкупать; и три последних посла возвратились к Ганнибалу, а десять прежних остались, считая себя свободными от обязательства, так как они возвращались с дороги к Ганнибалу под предлогом проверить имена пленных; в сенате произошли бурные прения по вопросу о выдаче их, и незначительное большинство превысило мнения сторонников выдачи; впрочем, следующие цензоры до такой степени преследовали их всякого рода замечаниями и штрафами, что некоторые из них немедленно наложили на себя руки, а остальные в течение всей последующей жизни почти не показывались не только на форуме, но даже при дневном свете и в общественных местах. Тут скорее можно удивляться такому сильному разногласию между историками, чем различить, где истина.

А насколько поражение при Каннах было серьезнее предшествовавших поражений, доказательством этого может служить уже то обстоятельство, что верность союзников, которая до того дня стояла твердо, тогда начала колебаться, конечно, только потому, что они потеряли надежду на сохранение римской власти. К пунийцам отпали следующие народы: ателланцы, калатийцы, гирпины, часть апулийцев, самниты, кроме пентров, все бруттийцы, луканцы, кроме них узентины и почти вся приморская область греков – тарентинцы, метапонтийцы, кротонцы и локрийцы и почти все предальпийские галлы. Однако эти поражения и отпадение союзников не заставили римлян где-нибудь упомянуть о мире, ни до прибытия консула в Рим, ни после того, как он возвратился и снова напомнил о понесенном поражении. В это самое время великодушие Римского государства было так велико, что многочисленная толпа людей всех сословий вышла навстречу консулу, возвращавшемуся после такого страшного поражения, понесенного главным образом по его вине, и ему была выражена благодарность за то, что он не отчаялся в спасении государства; если бы он был вождем карфагенян, то он понес бы самое страшное наказание.

Книга XXIII

Взятие Ганнибалом Компсы и попытка овладеть Неаполем (1). Пакувий Калавий захватывает власть в Капуе (2–3). Угодничество аристократии перед чернью (4). Капуя собирается отложиться от Рима (5–6); сдача Ганнибалу (7–9). Суд над Магием Децием (10). Возвращение в Рим посольства из Дельф (11). В Карфагене получено донесение о победах Ганнибала (11–13). Распоряжения римских властей о вооружении; Нола готова сдаться Ганнибалу (14). Взятие Ганнибалом Нуцерии; положение дел в Ноле; Марцелл отразил Ганнибала от Нолы (15–16). Ацерры взяты Ганнибалом; действия под Казилином (17–18). Зимовка армии Ганнибала в Капуе (19). Посольство петелийцев в Рим (20). Известия из Сицилии и Сардинии (21). Пополнение сената (22–23). Выборы в Риме; вести о поражении Постумия в Галлии (24). Распоряжения сената относительно войск, назначенных для ведения войны с Ганнибалом (25). Восстание испанских племен против карфагенян и усмирение их Газдрубалом (26–27). Гимилькон заменяет Газдрубала, которому приказано идти в Италию; римляне стараются задержать его (28). Победа римлян (29). Успехи карфагенян в Бруттии; колебание Сицилии; события в Риме до конца 538 года (30). Распределение армии и дополнительные выборы (31). Сардиния готова отложиться от Рима; меры к защите прибрежных италийских областей (32). Переговоры Филиппа Македонского с Ганнибалом (33–34). Меры к охране Сардинии (34). Попытка кампанцев осадить Кумы (35). Ганнибал осадил Кумы, но отбит римским гарнизоном (36–37). Меры к предотвращению войны с Филиппом (38). Новое посольство Филиппа к Ганнибалу; римляне снова овладевают городами Кампании (39). Победы римлян в Сардинии и усмирение ее (40–41). Морская победа римлян над карфагенянами; нападение римлян на самнитов (41–42). Безуспешная попытка Ганнибала склонить Нолу к отложению от Рима (43). Битва римлян и карфагенян под стенами Нолы; Ганнибал удаляется в Апулию, а Фабий опустошает Кампанию (44–48). Снабжение испанских войск провиантом и обмундированием (48–49). Победа Сципионов и присоединение испанских племен к союзу с римлянами (49).

1. После сражения при Каннах Ганнибал, захватив римский лагерь, разграбил его и тотчас двинулся из Апулии в Самний: он был вызван в область гирпинов Статием Требием, обещавшим передать ему город Компсу. Требий был знатный компсский гражданин, но его преследовала партия рода Мопсиев, пользовавшегося влиянием благодаря расположению к нему римлян. По получении известия о сражении при Каннах, когда вследствие рассказов Требия распространился слух о приближении Ганнибала, сторонники Мопсиев вышли из города, город же сдался без боя Пунийцу и впустил карфагенский гарнизон. Оставив здесь всю добычу и обоз, Ганнибал разделил войско на две части: Магону он приказал занимать все города этой страны, которые добровольно отпадали от римлян, а те, которые отказывались перейти на сторону карфагенян, принуждать к отпадению, сам же направился через Кампанскую область к Нижнему морю с целью взять Неаполь, чтобы иметь приморский город. Войдя в неаполитанские пределы, он расположил часть нумидийцев в засаде в удобных местах – это были большею частью извилистые дороги и скрытые ущелья, – а другим приказал гнать впереди себя награбленную в полях добычу и, хвастаясь ею, направиться к воротам. На эту небольшую и беспорядочную толпу напал отряд всадников; но нумидийцы, отступая умышленно назад, завлекли его в засаду и окружили. Ни один человек из отряда не уцелел, если бы вблизи находящееся море и замеченные недалеко от берега лодки, большею частью рыбацкие, не дали возможности спастись воинам, умевшим плавать. Все-таки в этом сражении было взято в плен и убито несколько знатных юношей, в числе их был начальник всадников Гегей, слишком яро преследовавший отступавших. От осады города Пунийца удержал вид стен, которые нелегко было взять.

2. Затем Ганнибал повернул в Капую, которая утопала в роскоши, благодаря продолжительному счастью и потворству судьбы, но особенно ослабела среди всеобщей испорченности, главным образом вследствие своеволия плебеев, которые неумеренно пользовались свободой, сенат же подчинил себе и плебеям Пакувий Калавий; это был человек знатный и в то же время любимец народа, достигший, впрочем, могущества дурными средствами. Случайно он занимал высшую должность[774] в год несчастного сражения при Тразименском озере [217 г.]. Он рассчитывал, что народ, давно уже враждебный сенату, воспользовавшись удобным случаем произвести переворот, решится на смелый шаг и, если Ганнибал явится в эти места с победоносным войском, перебьет сенаторов и передаст Капую пунийцам. Он был бесчестный человек, но не вполне испорченный: предпочитая сделаться властителем в целой, а не в разрушенной общине и будучи при этом того мнения, что община без общественного совета не может существовать, Пакувий придумал план спасти сенат и в то же время подчинить его себе и плебеям. Созвав сенат, он объявил предварительно, что согласится отпасть от римлян только в случае крайней необходимости, так как у него есть дети от дочери Аппия Клавдия и дочь его в Риме замужем за Марком Ливием; но, заявил он далее, предстоит дело более важное и опасное: плебеи надеются устранить сенат из общины не путем отпадения от Рима, но желают освободить общину от сенаторов, убив их, и затем передать ее Ганнибалу и пунийцам. От этой опасности он-де может избавить сенат, если последний поручит ему это дело и доверится ему, забыв о политических распрях. Когда все в страхе соглашались на такое предложение, он сказал: «Я запру вас в курии и, делая вид, что участвую в задуманном преступлении и одобряю план народа, противиться которому было бы с моей стороны бесполезно, таким образом найду вам путь к спасению. Возьмите с меня в этом слово, какое желаете». Дав слово, он вышел из курии, велел ее запереть и оставил в преддверии караул, чтобы без его разрешения никто не мог ни войти в курию, ни выйти из нее.

3. Затем он созвал народное собрание и сказал так: «Кампанцы! Давнишнее ваше желание – наказать бесчестный и ненавистный сенат – вы имеете возможность осуществить безопасно и беспрепятственно; нет нужды вам производить бунт и, подвергая себя величайшей опасности, брать приступом дом каждого сенатора в отдельности, когда их охраняют гарнизоны из их клиентов и рабов. Берите их: они все заперты в курии, одни и безоружные. Но не действуйте поспешно или наудачу и необдуманно; я дам вам возможность высказать ваше мнение о каждом сенаторе в отдельности, чтобы всякий из них понес заслуженное наказание. Однако прежде всего вы должны давать волю своему гневу в той мере, чтобы ваше собственное благо и выгоды стояли выше его. Ведь вы, кажется, ненавидите только этих сенаторов, а не желаете вообще не иметь никакого сената, так как необходимо иметь или царя, от чего избави вас бог, или сенат, этот единственно возможный совет в свободной общине. Таким образом, вам необходимо одновременно делать два дела: устранять прежних сенаторов и на их место избирать новых. Я прикажу вызвать каждого сенатора в отдельности, чтобы спросить ваше мнение об его участи; ваше постановление о каждом из них будет исполнено; но, прежде чем наказывать виновного, вы должны избрать на его место в сенаторы человека энергичного и деятельного». Затем он сел, велел бросить дощечки с именами сенаторов в урну и вызвать и вывести из курии того сенатора, имя которого выпало первым по жребию. Услышав имя, все закричали, что это – человек дурной, бесчестный, заслуживающий казни. Тут Пакувий заметил: «Я вижу ваш приговор относительно этого сенатора; поэтому предложите, вместо дурного и бесчестного, хорошего и честного сенатора». Сначала все молчали, так как затруднялись в выборе лучшего человека; затем, когда кто-либо, отбросив застенчивость, называл одного кандидата, то поднимался еще больший крик, причем одни говорили, что не знают его, а другие упрекали его в позорных делах, в низком происхождении, в непристойной бедности и постыдном для сенатора ремесле или занятии. При вызове второго и третьего сенатора повторялось то же самое, но в большей степени, так что ясно было, что народ, будучи недоволен настоящим сенатором, не имел кандидата на его место, так как, с одной стороны, бесполезно было называть уже названных, которых называли для того, чтобы опозорить их, с другой – остальные были низшего происхождения и менее известны, чем те, имена которых первыми приходили на ум.

Таким образом, народ разошелся, говоря, что всякое известное зло легче перенести, и приказывая выпустить сенаторов из-под ареста.

4. Так как Пакувий спас жизнь сенаторов и этим заставил их питать большую благодарность к нему, нежели к плебеям, то он стал властвовать, не прибегая к оружию и уже с общего согласия. С этого времени сенаторы, забыв о своем достоинстве и самостоятельности, стали льстить плебеям: приветствовали их, любезно приглашали, роскошно угощали, брали на себя ведения их тяжб, стояли всегда за ту партию, в качестве судей решали спор в пользу той стороны, которая была более любима народом и могла скорее расположить его к ним. Уже в сенате стали обсуждаться все дела и совершенно так, как если бы там было собрание плебеев. Граждане, и раньше склонные к роскоши, не только вследствие испорченности своей, но также вследствие избытка в удовольствиях и приманок ко всякого рода наслаждениям на море и на суше, в то время, вследствие угодничества перед ними знати и вольности плебеев, стали до того распущены, что не знали меры ни в своих прихотях, ни в расходах. К презрению законов, должностных лиц и сената в то время, после сражения при Каннах, присоединилось еще и пренебрежение народа к римской власти, которая до того внушала к себе некоторое почтение. Немедленному их отпадению мешало только то, что, в силу давно установленного права заключать брачные союзы, многие знатные и влиятельные семейства породнились с римлянами; но самую крепкую связь, помимо того, что известное число их несло военную службу у римлян, составляли 300 знатнейших кампанских всадников, выбранных и отправленных римлянами для защиты сицилийских городов.

5. Родители и родственники последних с трудом настояли на том, чтобы отправить послов к римскому консулу. Эти застали консула еще не на пути в Канузий, но в Венузии с небольшим и наполовину вооруженным отрядом, притом в таком виде, что в верных союзниках он вызывал сожаление, а на гордых и неверных, каковыми были кампанцы, – пренебрежение. Сверх того, презрение к своему положению и лично к себе консул усилил откровенными рассказами о своем поражении; ибо, когда послы выразили сожаление сената и народа кампанского по поводу некоторой неудачи, постигшей римлян, и обещали им все необходимое для войны, то консул сказал: «Кампанцы! Если вы предлагаете нам требовать от вас всего необходимого для войны, то вы говорите с нами так, как обычно говорить с союзниками, а не имеете в виду наше положение. В самом деле, какие силы остались у нас после сражения при Каннах, чтобы нам ввиду того, что у нас нечто есть, желать пополнения недостатка союзниками? Требовать от вас пехоты – точно у нас есть конница, сказать вам о недостатке в денежных средствах – точно только в них недостаток, судьба нам ничего не оставила, даже чего-либо такого, что мы могли бы пополнить. Легионы, конница, оружие, знамена, кони и люди, деньги, съестные припасы – все погибло или во время сражения, или на следующий день после потери обоих лагерей. Таким образом, вы должны не помогать нам в войне, но почти взять на себя войну вместо нас. Вспомните, как мы некогда[775] приняли под свое покровительство и защитили при Сатикуле ваших предков, когда они в страхе не только перед самнитами, но и перед сидицинами оттеснены были в город, и как мы начатую из-за вас войну вели почти сто лет с переменным счастьем. Прибавьте к этому и то, что мы заключили с вами, хотя вы добровольно сдались нам, союзный договор[776], по которому вы стали равными с нами, что мы оставили вам ваши законы, наконец, что, по крайней мере до каннского поражения было весьма важно, мы дали большей части из вас права гражданства, сделав их общими для нас и вас. Поэтому вы должны смотреть на поражение, которое мы потерпели, как на общее и быть того мнения, что вам следует защищать общее отечество. Дело у нас не с самнитами или этрусками, так что если бы мы и лишились власти, то она все-таки оставалась бы в Италии; нет, враг – Пуниец, даже не африканского происхождения, ведет с собою войско с отдаленных краев земли, с пролива у Океана и Геркулесовых Столпов[777], войско, незнакомое ни с какими законами, незнакомое с условиями жизни и даже почти с языком, на котором говорят люди. Воинов этих, уже от природы и по характеру безжалостных и диких, сверх того еще сам вождь сделал зверями тем, что из массы человеческих тел строил мосты и плотины и, что даже противно сказать, учил питаться человеческим мясом. Видеть и иметь своими господами людей, которые выкормлены такой неслыханной пищей и с которыми даже приходить в соприкосновение грешно, получать законы из Африки и притом из Карфагена, терпеть, чтобы Италия стала провинцией нумидийцев и мавров, – кому только из уроженцев Италии не было бы это противно? Славно будет снова поднять и спасти вашей верностью и силами Римское государство, униженное поражением. Тридцать тысяч пехоты и четыре тысячи всадников, я думаю, можно набрать из Кампании; денежные же средства и хлеб у вас в избытке. Если ваша верность равна вашим средствам, то Ганнибал не почувствует, что он победитель, а римляне – что они побежденные».

6. Непосредственно после этой речи консула послы были отпущены, и на возвратном пути домой один из них, Вибий Виррий, заявил, что настало время, когда кампанцы могут не только возвратить землю, некогда несправедливо отнятую у них римлянами[778], но даже завладеть господством в Италии: они-де могут заключить с Ганнибалом союзный договор на каких угодно условиях, и когда, по окончании войны, сам победитель уйдет с войском в Африку, то, бесспорно, оставит господство над Италией им. Все согласились с таким заявлением Виррия и представили результат посольства в таком виде, что все признали римский народ погибшим. Тотчас плебеи и большая часть сената стали думать об отпадении, но дело это приостановилось на несколько дней благодаря авторитетному мнению старейших. Наконец получило перевес мнение большинства – отправить к Ганнибалу тех же послов, которые ходили к римскому консулу. В некоторых летописях я нахожу известие, что, до отправления послов и твердого решения отпасть, кампанцы отправили в Рим послов с требованием, чтобы один консул выбирался из кампанцев, если римлянам угодно получить от них помощь; римляне, будто бы возмутившись этим требованием, приказали удалить послов из курии и отправили ликтора, который бы вывел их из города и велел им в тот же день ночевать за пределами Римского государства. Так как это требование совершенно одинаково с требованием, некогда предъявленным латинами[779], и так как Целий и прочие писатели не без основания умолчали о нем, то я не решился принять его за достоверное.

7. Послы прибыли к Ганнибалу и заключили с ним союз на следующих условиях: ни военный, ни гражданский карфагенский чиновник не должен иметь никакого права над кампанским гражданином; кампанского гражданина нельзя принуждать нести военную или вообще какую бы то ни было службу; Капуя остается при своих законах и своих должностных лицах. Пуниец должен выдать кампанцам по их собственному выбору из римских пленников 300 человек для обмена их на кампанских всадников, служащих в Сицилии. Вот что выговорили себе кампанцы. Сверх выговоренного, они совершили следующее преступление по отношению к римлянам: всех начальников союзников и других римских граждан, отчасти несших какие-нибудь военные обязанности, отчасти занятых частными делами, народ вдруг приказал схватить и запереть под видом ареста в бани, где, задохшись от удушливого жара, они погибли самым ужасным образом. Деций Магий употреблял еще ранее все средства, чтобы предупредить этот случай, а равно и отправление посольства к Ганнибалу; человек этот обладал всеми качествами, нужными для решительного влияния на течение государственных дел; не хватало только здравого рассудка у его сограждан. Но как только он заслышал, что Ганнибал шлет гарнизон, то, напоминая для примера о гордом господстве Пирра и жалком рабстве тарентинцев, он сперва громко заявил, что не следует принимать гарнизон; затем, когда гарнизон был принят, требовал или изгнать его, или, если кампанцы хотят недоброе дело – отпадение от древнейших и породнившихся с ними союзников – искупить отважным и достопамятным подвигом, то перебить пунийцев и, таким образом, снова вернуться к союзу с римлянами. Когда слух об этом предложении Магия дошел до Ганнибала – Магий не делал из своего совета тайны, – он послал прежде всего пригласить Магия к себе в лагерь и затем, когда тот неустрашимо отказался явиться к нему, так как-де Ганнибал не имеет права над кампанским гражданином, то, разгневавшись, приказал его схватить и связанным привести к себе. Затем, из опасения, как бы при таком насильственном образе действия не вспыхнул мятеж и вследствие возбужденного настроения граждане необдуманно не завязали сражения, он, отправив к Марию Блоссию, кампанскому претору, известие, что на следующий день сам прибудет в Капую, выступил из лагеря с небольшим отрядом. Марий созвал собрание и предписал выйти навстречу Ганнибалу большой толпою с женами и детьми. Все не только послушались приказания Мария, но даже исполняли его с большим рвением, тем более что народ был к нему расположен и желал видеть главнокомандующего, прославившегося уже столькими победами. Деций Магий не пошел ему навстречу, но и не остался дома, так как этим он мог обнаружить некоторый страх перед Ганнибалом, как бы сознавая себя неправым. Он спокойно гулял с сыном и немногими клиентами на площади, в то время как все граждане суетились, ввиду приема и встречи Ганнибала. Последний, вступив в город, тотчас потребовал заседания сената, но, вследствие просьбы кампанских представителей не предпринимать ничего серьезного в этот день, а с искренним весельем отпраздновать торжество своего прибытия, он хотя по природе своей был склонен к гневу, но, чтобы не начать с отказа, провел большую часть дня в осмотре города.

8. Ганнибал остановился у братьев Нинниев Целеров – Стения и Пакувия, известных знатным происхождением и богатством. Пакувий Калавий, ранее упомянутый, глава той партии, которая убеждала общину перейти на сторону пунийцев, привел сюда юного сына своего, оторвав его насильно от Деция Магия, вместе с которым он вел ожесточенную борьбу за римский союз против союзного договора с пунийцами; однако ни сочувствие, обнаруженное общиной к противной партии, ни отцовская власть не могли заставить его отказаться от своих взглядов. Этому юноше отец выпросил прощение у Ганнибала, не столько приводя оправдания в пользу его, сколько умоляя за него. Тронутый просьбами и слезами отца, Ганнибал даже приказал пригласить его с отцом на обед, на который он не намерен был принимать ни одного кампанца, кроме хозяев и прославившегося на войне Вибеллия Тавра. Начали они пировать еще днем; пир устроен был не по пунийскому и не по военному обычаю, а обставлен всякими соблазнами, как то было обычно в общине и притом в доме богатом и привыкшем к расточительности. Только Калавиева сына не могли заставить выпить вина ни приглашения хозяев, ни даже иногда самого Ганнибала: он извинял себя нездоровьем, а отец ссылался на вполне естественное смущение сына. Около времени захода солнца Калавий оставил пир, а за ним последовал и сын; когда они пришли в уединенное место – сад находился сзади дома, – последний сказал: «Отец! Предлагаю тебе свой план, при помощи которого мы, кампанцы, можем снискать у римлян не только прощение за свой проступок – отпадение к Ганнибалу, но даже приобрести еще бóльшую честь и расположение, чем когда-либо». Когда отец в удивлении спросил, что это за план, он, сбросив с плеча тогу, обнажил бок, препоясанный мечом. «Вот, – сказал он, – я запечатлею кровью Ганнибала союзный договор с римлянами. Я только хотел предупредить тебя на случай, если ты предпочтешь не присутствовать при исполнении моего замысла».

9. Как только старик услыхал о желании сына и увидел у него меч, он обезумел от страха, точно присутствовал уже при исполнении того, о чем слышал, и сказал: «Умоляю тебя, сын, ради всех прав, связывающих детей с родителями, оставь свое намерение совершить неслыханное преступление и понести за него соответствующее наказание на глазах отца. Несколько часов тому назад мы, поклявшись всеми богами, подали Ганнибалу руки и обязались быть верными, и неужели для того, чтобы после разговора с ним тотчас же поднять на него руки, освященные этим обещанием? Ты встал из-за гостеприимного стола, к которому ты был приглашен Ганнибалом, как третий из кампанцев, – ужели для того, чтобы этот же самый стол обагрить кровью хозяина? Я, как отец, мог примирить Ганнибала со своим сыном, ужели же я не могу примирить сына с Ганнибалом? Но положим, нет ничего святого, нет верности, нет религиозного обязательства, нет любви к родителям: решайся на страшное дело, если с преступлением не связана наша гибель. Ты один намерен напасть на Ганнибала? А эта толпа свободных и рабов, эти глаза, устремленные на него одного, эти десницы – неужели они оцепенеют при исполнении твоего безумного плана? Неужели ты выдержишь взгляд самого Ганнибала, которого не могут выдержать вооруженные войска, перед которым содрогается римский народ? Допустим, никто другой не окажет помощи: неужели ты решишься пронзить меня, если я защищу Ганнибала своим телом? И в самом деле, сквозь мою грудь придется тебе пронзить его. Но лучше тебе здесь отказаться от своего замысла, нежели там быть побежденным: пусть будут действительны мои просьбы пред тобой, как они сегодня были действительны за тебя». Когда отец увидел, что юноша плачет, он обнял его и, целуя, не переставал просить, пока не довел его до того, что тот бросил меч и дал слово не делать ничего подобного. После этого сын сказал: «Любовь, которую я обязан питать к отечеству, я пожертвую отцу. Но мне жаль тебя, над которым тяготеет обвинение в троекратной измене отечеству – во-первых, когда ты советовал отпасть от римлян, во-вторых, – заключить мир с Ганнибалом, в-третьих, – сегодня, когда ты замедляешь и даже мешаешь возвратить Капую римлянам. Ты, отечество, возьми обратно этот меч, вооружившись которым, я вошел в это жилище неприятельского вождя, так как отец отнимает его у меня». С этими словами он бросил меч через ограду сада на улицу и, во избежание всякого подозрения, вернулся на пир.

10. На следующий день устроено было для Ганнибала многолюдное сенатское заседание. В начале своей речи Ганнибал был очень ласков и благосклонен: он благодарил кампанцев за то, что они предпочли дружественный союз с ним союзу с римлянами, и в числе многих важных обещаний сказал, что Капуя вскоре будет столицей всей Италии и что и римский народ, наравне с прочими народами, будет получать законы от нее. Исключается-де из дружбы с пунийцами и заключенного с ними Ганнибалом союзного договора только один Деций Магий, который не кампанец и не должен быть называем таковым: он-де требует выдачи его, доклада о нем в сенате в своем присутствии и сенатского постановления о нем. Все присоединились к решению Ганнибала, хотя большинство считало того человека не заслужившим такой злой участи и видело, что с самого начала значительно ограничивается право свободы. Ганнибал вышел из курии, сел на священном месте, назначенном для должностных лиц[780], приказал схватить Деция Магия, привести к себе и заставил оправдываться[781]. Когда же неустрашимый Деций заявил, что по условиям союзного договора Ганнибал не имеет права его принуждать, последний велел наложить на него цепи и приказал отвести его под конвоем ликтора в лагерь. Пока он шел с непокрытой головой, он говорил точно народный оратор и так кричал сбежавшейся отовсюду толпе: «Кампанцы! Вот та свобода, которой вы домогались: на площади, среди бела дня, на ваших глазах связали меня, хотя я не ниже любого кампанца, и влекут на казнь. Какое большее насилие могло бы быть, если бы Капуя была взята? Ступайте навстречу Ганнибалу, украшайте город и сделайте праздником день его прибытия, чтобы видеть его триумф над вашим согражданином». Так как подобные слова Деция, видимо, производили впечатление на народ, то приказано было замотать ему голову и скорее вытащить его за ворота. Таким образом его привели в лагерь, тотчас посадили на корабль и отправили в Карфаген. Боялись, что в случае какого-нибудь народного движения, вызванного в Капуе таким возмутительным образом действий Ганнибала, сенат пожалеет о выдаче одного из представителей города и отправит посольство требовать выдачи его назад. Ганнибалу пришлось бы или обидеть своих новых союзников отказом в их первой просьбе, или, исполнив ее, оставить в Капуе виновника восстания и волнений. Буря занесла корабль в город Кирены, бывший тогда под властью царей. Когда Магий подбежал к статуе царя Птоломея, ища у нее спасения, стража привела его в Александрию к Птоломею. Объяснив царю, что он был заключен в оковы Ганнибалом против условий союзного договора, он был раскован и получил разрешение, по желанию, возвратиться в Рим или в Капую. Но Магий заявил, что Капуя для него не безопасна, а в Риме, во время войны между римлянами и кампанцами, скорее место для перебежчика, чем для гостя, и что он предпочитает жить в царстве того, в ком он находит спасителя и защитника его свободы.

11. В это время возвратился в Рим из Дельф посол Квинт Фабий Пиктор и прочитал записанный им ответ оракула. Там поименованы были боги и богини, которым следовало помолиться, и указан способ, как это сделать. Далее следовало: «Если вы так поступите, римляне, то ваше положение улучшится и облегчится, дела вашего государства будут более соответствовать вашим желаниям и победа на войне достанется римскому народу. Когда дела вашего государства пойдут хорошо, оно будет спасено и вы добьетесь удачи, то пришлите дар Аполлону Пифийскому и почтите его из добычи, из выручки от нее и доспехов, снятых с неприятеля; воздержитесь от необузданной радости». Прочитав этот ответ оракула, переведенный им с греческого языка, посол заявил, что, по выходе из прорицалища, он немедленно принес всем тем богам в жертву фимиам и вино и, по указанию предстоятеля храма, сел на корабль в том же лавровом венке, в котором прибыл к оракулу и в котором принес жертву, и не снимал его до прибытия в Рим; что, исполнив все поручения весьма добросовестно и старательно, он возложил венок в Риме на жертвенник Аполлона. Сенат решил немедленно же со тщанием принести указанные жертвы и устроить молебствие.

Таковы были дела в Риме и в Италии. В то же время прибыл в Карфаген с известием о победе при Каннах сын Гамилькара Магон, посланный братом своим не непосредственно после битвы, но после того, как пробыл несколько дней в Италии, по случаю приема переходивших к нему общин бруттийцев. Получив аудиенцию в сенате, он доложил обо всех деяниях своего брата: он-де сразился в открытом бою с шестью главнокомандующими – четверо из них были консулы, а прочие два – один диктатор, а другой начальник конницы – и с шестью консульскими войсками; неприятелей пало свыше 200 000, взято в плен свыше 50 000. Из четырех консулов – двое пали, а из двух других – один бежал раненым, а другой потерял все войско и спасся едва только с 50 человеками. Начальник конницы, власть которого равна консульской власти[782], был разбит наголову; диктатор считается отличным вождем, так как никогда не вступал в сражение. Бруттийцы, апулийцы, часть самнитов и луканцев отпали к пунийцам. Капуя, столица Кампании, а после поражения римлян при Каннах столица и Италии, передалась Ганнибалу. За столь многие и столь важные победы следует от всего сердца воздать благодарность богам.

12. Затем, для удостоверения таких радостных вестей, он приказал высыпать в преддверии курии золотые кольца. Колец оказалась такая масса, что, по свидетельству некоторых, ими наполнили более трех с половиной модиев; по более вероятному преданию, их было не более одного модия. Далее, чтобы придать еще больше значения поражению римлян, Магон прибавил, что такое отличие носят только всадники, да и то знатнейшие. В своей речи он старался главным образом доказать, что чем ближе надежда на окончание войны, тем более следует всячески оказывать помощь Ганнибалу, так как он ведет войну вдали от родины, в неприятельской стране, расходует огромное количество хлеба и денег, и столь многие сражения, уничтожив неприятельские войска, в то же время уменьшили значительно и силы победителя. Поэтому следует послать Ганнибалу подкрепление, а воинам, так доблестно поддержавшим честь пунийского имени, денег на жалованье и хлеба. После этих слов Магона все обрадовались. Но Гимилькон, принадлежавший к Баркидской партии, усматривая удобный случай напасть на Ганнона, сказал ему: «Что же, Ганнон, и теперь еще следует раскаиваться, что начата война с римлянами? Предложи выдать Ганнибала, не позволяй при таком счастье воздавать благодарение бессмертным богам; послушаем римского сенатора в карфагенской курии». На это Ганнон сказал: «Сенаторы! Сегодня я ничего не говорил бы, чтобы не нарушать общей вашей радости указанием на менее утешительные для нас обстоятельства; но так как меня спрашивает сенатор, следует ли и теперь еще раскаиваться в войне с римлянами, то мое молчание докажет или мою гордость, или виновность: но первая свойственна тому, кто забывает о свободе других, вторая – тому, кто забывает о своей свободе. Поэтому я отвечу Гимилькону, что я не перестал раскаиваться в войне с римлянами и не перестану обвинять вашего непобедимого главнокомандующего до тех пор, пока не увижу, что война окончена при более или менее терпимых условиях; тоску мою по прежнему миру утолит только новый мир. Все то, чем только что хвастался Магон, уже радует Гимилькона и прочих прихвостней Ганнибала; меня это может радовать только потому, что военные удачи доставят нам более выгодный мир, если мы пожелаем воспользоваться нашим счастьем: ведь, если мы пропустим этот момент, когда может казаться, что мы даем мир, а не принимаем, то я опасаюсь, что и эта радость окажется чрезмерной и, как тщетная, рушится. Впрочем, и теперь какова она? Я разбил неприятельские войска – пришлите мне воинов. Чего другого просил бы ты, если бы был побежден? Я-де взял два неприятельских лагеря – конечно, полных добычи и провианта, – дайте мне хлеба и денег. Чего другого ты просил бы, если бы был ограблен и лишен лагеря? Но чтобы все это не мне одному только казалось странным – ведь по всем человеческим и божеским правам и я могу предложить вопрос Гимилькону, так как я ответил ему, – я бы желал, чтобы Гимилькон или Магон ответили мне на следующее: если сражение при Каннах имело результатом гибель Римского государства и если достоверно известно, что вся Италия готова отпасть от римлян, то, во-первых, перешел ли к нам хоть один народ латинского происхождения и, во-вторых, есть ли у Ганнибала хоть один перебежчик из тридцати пяти триб?» Когда Магон дал отрицательный ответ на оба вопроса, то Ганнон продолжал: «Таким образом врагов остается еще слишком много. Но я бы хотел знать настроение и надежды их».

13. Когда Магон ответил, что он этого не знает, Ганнон сказал: «Нет ничего легче узнать об этом: посылали ли римляне послов к Ганнибалу с предложением мира? Или дошел ли до вас слух, что в Риме вообще упоминали о мире?» Когда же Магон ответил, что и этого не знает, то Ганнон продолжал: «Таким образом, война у нас в том же невыясненном виде, в каком она была в день перехода Ганнибала в Италию! Еще живо большинство из нас, которые помнят, как изменчиво было счастье в Первую Пуническую войну; кажется, наше положение на суше и на море никогда не было более благоприятным, чем оно было до консульства Гая Лутация и Авла Постумия, в консульство же Лутация и Постумия мы были совершенно разбиты при Эгатских островах. Если и теперь счастье наше несколько изменится – да не обратят боги этих моих слов в дурное предзнаменование! – то надеетесь ли вы, в случае нашего поражения, на мир, которого теперь, когда мы побеждаем, нам никто не предлагает? Если кто-нибудь впоследствии спросит о мире, все равно, следует ли его предложить врагам или принять от них, то я знаю, что сказать; если вы поднимаете вопрос о требованиях Магона, то я того мнения, что не следует посылать помощь, если они победители; если же они напрасно обманывают нас призрачной надеждой, то тем менее следует оказывать им помощь». Речь Ганнона произвела впечатление на весьма немногих: ибо, с одной стороны, вследствие соперничества его с барками, ему не вполне доверяли, а с другой стороны, упоенные в тот момент радостью не желали слышать ничего такого, что могло бы умалить ее, и были того мнения, что если пожелать употребить еще некоторое усилие, то война вскоре окончится. Поэтому огромным большинством сделано было следующее сенатское постановление: отправить Ганнибалу для подкрепления 4000 нумидийцев, 40 слонов и <…>[783] талантов серебра. Вместе с Магоном послан был вперед в Испанию диктатор, чтобы нанять 20 000 пехотинцев и 4000 всадников для пополнения находившихся в Испании и Италии войск.

14. Впрочем, все эти распоряжения карфагеняне исполняли лениво и медленно, как это обыкновенно бывает при счастье; напротив того, римляне, помимо врожденного им рвения, не могли медлить вследствие своего опасного положения. Действительно, и консул выполнил все, что ему следовало сделать, и диктатор Марк Юний Пера, совершив жертвоприношения и спросив по обычаю у народа позволения сесть на коня, не считая двух городских легионов, набранных консулами в начале года, рабов и когорт, набранных в Пиценской и Галльской областях, обратился к крайнему средству дошедшего почти до отчаяния государства, когда приходится жертвовать честью для выгоды: он издал эдикт, что прикажет всех, находящихся в заключении за уголовные преступления и долги, освободить от наказания и уплаты денежной пени, если они поступят в войска. Шесть тысяч таких людей он вооружил галльскими доспехами, доставленными в Рим во время триумфального шествия Гая Фламиния. Таким образом, диктатор отправился из города с 25 000 вооруженных. Когда Ганнибал, заняв Капую, во второй раз напрасно попытался склонить неаполитанцев на свою сторону, то возбуждая в них надежды, то грозя им, он перевел войско в Ноланскую область, не думая сразу обойтись с ее жителями как с врагами, так как не отчаивался в их добровольной сдаче, но в то же время имея в виду, в случае, если они не оправдают его надежды, прибегнуть ко всяким ужасам и угрозам. Сенаторы, и в особенности знатнейшие из них, упорно оставались верными римскому союзу, народ же, по обыкновению, чрезвычайно склонен был к переворотам и потому всецело предан Ганнибалу: он думал о предстоящем опустошении полей и множестве угрожающих ему страданий и несправедливостей, которые ему придется испытать при осаде. Были и зачинщики отпадения. Таким образом, когда сенаторами овладел страх, что если они выскажут открыто свой взгляд, то не будут в состоянии оказать сопротивление возбужденной толпе, они сделали вид, что согласны с мнением ее, и тем отсрочили зло. Они заявили, что готовы перейти на сторону Ганнибала, но окончательно-де не решили, на каких условиях заключить этот новый дружественный союз. Выиграв таким образом время, сенаторы немедленно отправили послов к римскому претору Марцеллу Клавдию, который находился с войском в Казилине, и уведомили его об опасном положении Нолы: область-де уже в руках Ганнибала и пунийцев, и та же участь постигнет город, если не будет оказана помощь. Чрезвычайно поспешное отпадение сенат-де предотвратил тем, что заявил народу о готовности своей отложиться, когда ему будет угодно. Марцелл похвалил ноланцев и приказал им таким же притворством протянуть дело до его прихода, а тем временем держать в секрете переговоры с ним и всякую надежду на римскую помощь. Сам он направился из Казилина в Кайятию, перешел реку Волтурн и прибыл через области Сатикуланскую и Требианскую, повыше Свессулы, по горам в Нолу. 15. Вскоре после прибытия римского претора Ганнибал выступил из Ноланской области и спустился к морю, весьма недалеко от Неаполя, желая завладеть приморским городом, куда бы могли беспрепятственно входить корабли из Африки. Однако, узнав, что Неаполь занят римским префектом Марком Юнием Силаном, которого призвали сами неаполитанцы, он отказался и от Неаполя, как от Нолы, и направился в Нуцерию. Обложив город на некоторое время осадой, Ганнибал то штурмовал его, то старался склонить плебеев или знать города на свою сторону, но тщетно и наконец голодом принудил город сдаться под условием, чтобы жители вышли безоружными в одной одежде. Затем, так как он с самого начала желал казаться милостивым ко всем италийцам, кроме римлян, то предложил награды и почетные должности всем тем, которые останутся и будут на службе у него. Но никто не соблазнился этими обещаниями: все разбежались по городам Кампании, преимущественно в Нолу и Неаполь, куда их влекли гостеприимные отношения или же заносил случай. Около тридцати сенаторов, и как раз самых знатных, прибыли в Капую, но не были приняты за то, что заперли ворота перед Ганнибалом, и направились в Кумы. Добыча в Нуцерии предоставлена была воинам: город был разграблен и сожжен. Марцелл держался в Ноле не столько благодаря уверенности в своем гарнизоне, сколько благодаря расположению к нему знати. Опасение возбуждали плебеи, и особенно Бантий, которого участие в попытке к отпадению и страх перед римским претором подстрекали то предать отечество, то, в случае неудачи в этом, стать перебежчиком. Был он юноша горячий и среди союзников того времени чуть ли не знатнейший всадник. Полуживым нашли его при Каннах в груде трупов. Радушно вылечив его и даже одарив, Ганнибал отпустил его на родину. В благодарность за это благодеяние он хотел ноланскую общину вполне подчинить Ганнибалу, и претор видел, как его тревожила и беспокоила забота произвести переворот. Так как его приходилось или удержать от этого наказанием, или привлечь на свою сторону благодеянием, то претор предпочел снискать себе такого смелого и энергичного союзника, а не отнять только его у врага. Поэтому он призвал его к себе и обратился к нему с такою ласковой речью: «Между твоими соотечественниками у тебя много завистников; это легко заключить из того, что ни один ноланский гражданин не указал мне, сколько у тебя славных военных подвигов. Но кто служит в римском войске, храбрость того не может остаться в неизвестности. Многие, служившие с тобою, рассказывают мне, что ты за человек, каким опасностям и сколько раз подвергался ты за спасение и честь римского народа, и как в битве при Каннах ты перестал сражаться только тогда, когда, истекая кровью, завален был тяжестью падавших на тебя людей, лошадей и оружия. Поэтому хвала тебе за твою доблесть! У меня ты получишь всякий почет и награду и, чем чаще ты будешь со мной, тем более будешь убеждаться, что это доставляет тебе честь и выгоду». Юноша обрадовался этим обещаниям, а Марцелл дал ему в подарок прекрасного коня и приказал квестору отсчитать ему пятьсот бигатов[784], а ликторам – допускать его к нему, когда ему будет угодно.

16. Такою обходительностью Марцелл так расположил к себе пылкого юношу, что с этого времени ни один союзник не защищал римское дело так отважно и верно, когда Ганнибал стоял у ворот – он вернулся назад из Нуцерии в Нолу, – и ноланские плебеи снова задумывали отложиться. При приближении неприятелей Марцелл удалился в город, не потому, что боялся за лагерь, но чтобы не дать случай предать город, чего с нетерпением ожидали весьма многие. Затем с обеих сторон начали строиться войска: римские перед стенами Нолы, а пунийские перед своим лагерем. С этого времени между городом и лагерем завязывались незначительные сражения с переменным счастьем, так как вожди не желали останавливать воинов, если они не в большом числе и без определенного плана вызывали врага на бой, но и не желали давать сигнала к решительному бою. В то время как войска выступали таким образом уже ежедневно одно против другого, знатные ноланцы довели до сведения Марцелла, что плебеи и пунийцы по ночам ведут между собою переговоры и решили, когда римское войско, выйдя из ворот, будет находиться вне города, разграбить обоз и ручной багаж его, затем запереть ворота и занять стены, чтобы, получив возможность располагать собой и городом, принять пунийцев вместо римлян. Узнав об этом, Марцелл похвалил сенаторов Нолы и решил, прежде чем возникнет какое-нибудь волнение в городе, попытать счастье в сражении. Разделив войско на три части, он выстроил его у трех ворот, обращенных к неприятелю; обозу он приказал следовать сзади, а обозным слугам, маркитантам и слабосильным воинам нести колья[785]. У средних ворот он поставил отборных воинов легионов и римских всадников, а у двух других ворот рекрутов, легковооруженных и союзнических всадников. Ноланцам было запрещено приближаться к стенам и воротам; назначенное для резерва войско оставлено было для защиты обоза, чтобы предупредить нападение на него в то время, когда легионы будут заняты сражением. Выстроившись таким образом, римляне стояли внутри ворот. Ганнибал держал войско большую часть дня под знаменами в строю, как он это делал в течение нескольких дней; сначала он удивлялся, что римское войско не выходит из ворот, что на стенах нет ни одного вооруженного. Затем, полагая, что переговоры его с ноланскими плебеями выданы и что римляне от страха бездействуют, он отослал часть воинов назад в лагерь, приказав им поскорее вынести в переднюю линию все снаряды для осады города, так как был вполне уверен, что плебеи поднимут в городе бунт, если он нападет на римлян, когда они будут в нерешительности. В то время как все торопились на свои места в первые ряды и войско подвигалось к стенам города, Марцелл вдруг, открыв ворота, приказал дать сигнал к сражению и сначала пехотинцам, а затем всадникам с криком сделать возможно сильный натиск на врага. Немало смущения и замешательства произвел он в центре карфагенского войска, как вдруг из обоих соседних ворот на фланги врагов ударили легаты Публий Валерий Флакк и Гай Аврелий. К тому же маркитанты, обозные и прочая толпа, приставленная для защиты обоза, подняли такой крик, что неожиданно произвели на пунийцев впечатление большого войска, между тем как они презирали римлян главным образом ввиду их малочисленности. Я не смею утверждать того, что сообщают некоторые писатели, именно, что неприятелей пало 2800, а римлян не более 500. Но была ли победа так велика или меньше, во всяком случае, в этот день совершен был великий и, пожалуй, величайший подвиг в этой войне: ибо не понести поражения от Ганнибала было в то время для победителей труднее, нежели потом победить его.

17. Когда Ганнибал потерял надежду овладеть Нолой и возвратился в Ацерры, Марцелл приказал тотчас запереть ворота, поставил стражу, чтобы никто не вышел из города, и провел на площади расследование обо всех тех, кто вел тайные переговоры с неприятелем. Более 70 человек, оказавшихся виновными, он приказал казнить и имущество их объявил собственностью римского народа. Передав управление городом сенату, Марцелл вышел со всем войском и расположился лагерем выше Свессулы. Сначала Ганнибал пытался склонить жителей Ацерр к добровольной сдаче, но, видя их непреклонность, стал готовиться к осаде и штурму города. Впрочем жители Ацерр были мужественны, но имели мало войска; при виде возводимых вокруг города окопов они отчаялись в возможности защитить его и, прежде чем враги оцепили их стены непрерывном валом, бежали среди ночной тишины через промежутки между укреплениями, по местам, где не было стражи. Разбредшись по дорогам и бездорожным местам, куда кого привело определенное намерение или ошибка, они прибыли в города Кампании, которые, как им было точно известно, не изменили римлянам. Разграбив и спалив Ацерры, Ганнибал получил известие, что Казилин призвал римского диктатора и легионы, а потому повел войско к Казилину, чтобы близость неприятельского лагеря не вызвала паники и в Капуе. В Казилине было в это время 500 пренестинцев с небольшим числом римлян и латинов, которых привели туда слухи о каннском поражении. Так как набор в Пренесте не был закончен к определенному сроку, то они вышли из дому несколько позже и прибыли в Казилин до получения известия о несчастном сражении; когда же к ним стали присоединяться другие римляне и союзники и таким образом из Казилина двинулось довольно большое войско, то известие о каннском сражении заставило их повернуть обратно в Казилин. Тут они провели несколько дней, причем возбуждали подозрение в кампанцах, но и сами их боялись, так как должны были беречься от засад с их стороны и в свою очередь сами строили им засады; узнав же почти наверно, что дело клонится к отпадению Капуи и к вступлению туда Ганнибала, они ночью перебили горожан и заняли часть города по сю сторону реки Волтурн – этой рекой город разделяется на две части. Таков был римский гарнизон в Казилине. К нему присоединилась перузинская когорта в 460 человек, собравшихся в Казилин несколько дней тому назад, вследствие того же известия, под влиянием которого прибыли и пренестинцы. Вооруженных было достаточно для обороны такого незначительного города, защищенного с одной стороны рекою, а ввиду недостатка хлеба людей было, по-видимому, даже слишком много.

18. Когда Ганнибал находился уже недалеко от Казилина, он послал вперед гетулов[786] с их начальником Исалком и приказал им сперва, если представится возможность повести переговоры, ласковыми речами склонять жителей к тому, чтобы они отворили ворота и приняли гарнизон; если же они будут упорствовать, то употребить силу и посмотреть, нельзя ли напасть на город с какой-нибудь стороны. Как только они подступили к стенам, то им показалось, что город покинут, так как в нем царила тишина; полагая, что жители от страха очистили город, варвар принялся ломать ворота и сокрушать запоры, как вдруг они открылись и оттуда со страшным шумом бросились две когорты, выстроенные внутри города именно для этой цели, и произвели избиение неприятелей. Когда таким образом отражены были первые ряды врагов, послан был Магарбал с большим числом отборного войска, но и он также не мог выдержать натиска римлян. Наконец Ганнибал, разбив лагерь перед самыми стенами, принялся штурмовать маленький город и незначительный гарнизон со всеми войсками и всеми средствами. Но в то время как он вызывающим образом подступал к городу, окружив его со всех сторон кольцом, он лишился нескольких воинов, и притом самых храбрых, которые были убиты со стены и башен. Однажды, когда и горожане сами попытались сделать вылазку, он выставил против них ряд слонов[787] и чуть было не отрезал их от города; в большом замешательстве он погнал их обратно в город, причем, сообразно с таким небольшим гарнизоном, убито было довольно большое число. Убито было бы еще больше, если бы ночь не прервала сражения. На следующий день все воины воспламенились желанием штурмовать город, особенно когда выставили золотой стенной венок, и сам полководец упрекал завоевателей Сагунта в ленивой осаде укрепления, лежащего на ровной местности, напоминая каждому в отдельности и всем вместе о Каннах, Тразименском озере и Требии. После этого стали подвигать винеи и делать подкопы. Но против разнообразных попыток врагов оказалось достаточно силы и искусства: союзники римлян воздвигли против навесов оборонительные укрепления, неприятельские подкопы уничтожали поперечными канавами; принимали меры против явных и тайных начинаний врагов, пока, между прочим, чувство стыда не отклонило Ганнибала от его предприятия; но чтобы не подумали, что он совсем отказался от своего намерения, он укрепил лагерь, оставил в нем достаточный гарнизон и отправился на зимние квартиры в Капую. Там большую часть зимы он продержал в крытых помещениях свое войско, которое, благодаря частым случайностям и продолжительному походу, закалено было против всех человеческих невзгод и, не испытав удобств, не привыкло к ним. И вот людей, которых не сокрушили никакие страдания, погубили излишние удобства и неумеренные удовольствия, и тем в большей мере, чем с большей жадностью они с непривычки бросились на них. Именно – сон, вино, пиры, разврат, бани и праздность, в силу привычки со дня на день все более и более прельщавшая их, так обессилили их физически и нравственно, что впоследствии их более поддерживали прошлые победы, чем наличные силы, и люди, опытные в военном деле, считали это со стороны полководца большим промахом, чем то, что, после сражения при Каннах, он не повел тотчас войска на Рим, ибо бездействие того времени, как могло казаться, только отсрочило победу, а настоящая ошибка лишила сил, чтобы побеждать. Таким образом, клянусь Геркулесом, Ганнибал нигде и ни в чем не мог удержать прежней дисциплины, точно он вывел из Капуи другое войско: бóльшая часть воинов увлеклась любовницами и возвратилась в Капую, и, как только их стали держать опять в палатках и пришлось выносить переходы и прочие военные невзгоды, у них, как у новобранцев, не хватило ни телесных сил, ни душевной бодрости. Затем во время летнего похода бóльшая часть воинов, не испросив отпуска, покидала знамена, и для дезертиров не было другого пристанища, как в Капуе.

19. Но когда зима стала мягче, он вывел войско из зимних квартир и возвратился в Казилин, где, хотя прекратили штурм, но постоянной осадой довели город и гарнизон до крайней нужды. Над римским лагерем начальствовал Тиберий Семпроний, так как диктатор отправился в Рим для повторения ауспиций. Марцеллу, который также желал оказать помощь осажденным, мешали, с одной стороны, разлив Волтурна, а с другой – просьбы жителей Нолы и Ацерр, которые опасались кампанцев, в случае отступления римского гарнизона. Гракх, находившийся только вблизи Казилина, но бездействовавший вследствие запрещения диктатора предпринимать что бы то ни было в его отсутствие, не трогался с места, хотя из Казилина доходили сообщения, которые могли превозмочь всякое терпение, так как было известно, что некоторые, не будучи в силах переносить голод, бросались со стен, а другие становились на стены, подставляя обнаженную грудь под метательные копья. Гракх с болью в сердце терпел такое положение и потому, что вследствие запрещения диктатора не смел завязывать сражение – что сразиться придется, если он захочет открыто доставить осажденным хлеб, это он видел, – и потому, что не надеялся на возможность доставить им хлеб тайно; поэтому он велел собрать с окрестных полей пшеницу, наполнить ею много бочек и дал знать в Казилин городскому управлению, чтобы жители перехватывали бочки, которые принесет им течение. В следующую ночь, когда все напряженно смотрели на реку в надежде на помощь, обещанную римским вестником, приплыли бочки, пущенные серединой реки: хлеб был разделен поровну между всеми. То же повторилось на второй и на третий день: ночью пускали бочки и ночью же они приплывали; так обманывали римляне неприятельскую стражу. Спустя некоторое время, вследствие постоянных дождей, усилилось против обыкновенного течение реки, косым направлением которого бочки прибило к берегу, охраняемому неприятелями. Тут они завязли в росшем у берега ивняке и были замечены врагами; доложили об этом Ганнибалу и стали зорче следить, чтобы римляне ничего не посылали тайно по Волтурну в город. Но из римского лагеря высыпали орехи, которые серединой реки неслись к Казилину и там были перехватываемы плетенками. Наконец голод принял такие крайние размеры, что горожане пробовали жевать ремни и снятую со щитов кожу, размягченные в кипятке, не воздерживались и от крыс и других животных и вырывали всякую зелень и корни в самых низменных местах у городского вала. Так как неприятели перепахали за стеной все поле, покрытое травою, то жители города набросали туда семена реп; так что Ганнибал воскликнул: «Неужели мне суждено сидеть у Казилина до тех пор, пока не вырастет репа?» И вот Ганнибал, который прежде не хотел слушать ни о каких условиях, теперь наконец позволил начать с собою переговоры о выкупе свободных граждан. Условленная выкупная плата за человека была семь унций[788] золота. Заручившись клятвенным уверением Ганнибала, жители сдались. До выплаты всего количества золота их держали в оковах, а затем, вполне согласно с обещанием, отпустили. Такая участь их более вероятна, чем известие, что они были убиты всадниками, посланными против них в то время, когда они уходили из Казилина. Большая часть их были пренестинцы. Из 570 человек, состоявших в гарнизоне, погибло от меча и голода менее половины, прочие благополучно вернулись в Пренесту со своим претором Марком Аницием, бывшим раньше писцом. Доказательством сказанного служила поставленная ему на площади в Пренесте статуя в панцире, в тоге, с покрытой головой и три статуи богов с подписью на медной плите: «Марк Аниций соорудил это по обету за спасение воинов, состоявших в казилинском гаризоне». Та же надпись находилась под тремя изображениями богов, поставленными в храме Фортуны.

20. Город Казилин был возвращен кампанцам и укреплен гарнизоном в 700 человек из войска Ганнибала для того, чтобы, по удалении пунийцев, римляне не осадили его. Римский сенат назначил пренестинским воинам двойное жалованье и освободил их на пять лет от военной службы. От предложенных же за храбрость прав гражданства они отказались[789]. Известия об участи перузинцев более смутны, так как они не удостоверены никаким их памятником и никаким постановлением со стороны римлян. В то же самое время петелийцев, единственный народ в Бруттии, остававшийся верным римской дружбе, осаждали не только карфагеняне, бывшие в этой стране, но и прочие бруттийцы за то, что они отделились от своих. Так как петелийцы не в силах были отстранить такой беды, то отправили в Рим послов просить помощи. Когда им предложено было самим позаботиться о себе, они в преддверии курии с плачем жаловались на свою участь. Их слезные просьбы вызвали в сенаторах и в народе чрезвычайное сострадание. На вторичный вопрос претора Марка Эмилия сенаторы, всесторонне обсудив силы государства, вынуждены были признаться, что они уже не могут оказать никакой помощи отдаленным союзникам, и предложили им возвратиться домой и, хотя они до последнего момента оставались верными римскому союзу, на будущее время, сообразно с настоящим положением, самим заботиться о себе. Когда послы возвратились с таким ответом, сенаторами их вдруг овладела такая печаль и такой ужас, что одни предлагали бежать куда кто может и покинуть город, а другие, ввиду измены старинных союзников, – присоединиться к прочим бруттийцам и при их посредстве сдаться Ганнибалу. Однако верх одержали те, которые полагали не принимать никаких решений второпях и наудачу, но обсудить этот вопрос вторично. На следующий день знатнейшие сенаторы рассмотрели дело спокойнее и настояли на том, чтобы собрать все с полей и укрепить город и стены.

21. Почти в то же время присланы были в Рим письма из Сицилии и Сардинии. Прежде прочитано было в сенате письмо пропретора Тита Отацилия из Сицилии, в котором сообщалось, что претор Публий Фурий с флотом прибыл из Африки в Лилибей, что сам претор тяжело ранен и жизнь его в крайней опасности; воины и моряки не получают в срок ни жалованья, ни хлеба[790], и неоткуда взять его; что он, Отацилий, убедительно советует как можно скорее выслать то и другое и, если сенату угодно, прислать заместителя ему из новых преторов. Почти то же сообщал о жаловании и о хлебе из Сардинии пропретор Авл Корнелий Маммула. Обоим дан был ответ, что прислать им нечего, и предложено самим позаботиться о флоте и войске. Тит Отацилий послал к Гиерону, единственному благодетелю римского народа, послов и получил от него необходимую сумму денег на жалованье и хлеба на шесть месяцев. Корнелию в Сардинии благосклонно оказали помощь союзные государства. И в Риме, также вследствие недостатка в деньгах, по предложению народного трибуна Марка Минуция назначены были триумвиры, заведующие денежными делами[791]: Луций Эмилий Пап, бывший консулом и цензором, Марк Атилий Регул, бывший два раза консулом, и Луций Скрибоний Либон, бывший тогда народным трибуном. Избраны были также дуумвиры Марк и Гай Атилии, которые освятили храм Согласия, обещанный претором Луцием Манлием. Наконец, избраны были три понтифика – Квинт Цецилий Метелл, Квинт Фабий Максим и Квинт Фульвий Флакк, вместо умершего Публия Скантия и павших в сражении при Каннах консула Луция Эмилия Павла и Квинта Элия Пета.

22. Когда отцы, насколько это было в человеческих силах, пополнили все прочие пробелы, образовавшиеся вследствие постоянных поражений, то обратили наконец внимание и на себя, на опустевшую курию и небольшое число собирающихся на государственные совещания. Ведь со времени цензорства Луция Эмилия и Гая Фламиния не производилось выборов в сенат, несмотря на то что несчастные сражения, а сверх того и несчастные случаи с отдельными лицами в течение пяти лет погубили такое большое число сенаторов. Так как диктатор после потери Казилина уже отправился к войску, то претор Марк Эмилий по требованию всех сенаторов сделал об этом доклад; и тогда Спурий Карвилий сказал длинную речь, в которой жаловался не только на недостаток сенаторов, но и на малочисленность граждан, которых можно было бы выбрать в отцы[792]. Далее он настоятельно советовал, с целью пополнить сенат и установить более тесное единение латинского племени с римским, дать по выбору римских отцов права гражданства двум сенаторам из каждого латинского народа и выбрать их в сенаторы на место умерших. Сенаторы выслушали это предложение с таким же неудовольствием, как некогда требование самих латинов, во всей курии слышны были негодующие голоса, особенно голос Тита Манлия, заявившего, что и теперь еще есть человек[793] того рода, из которого происходил консул, грозивший некогда на Капитолии убить собственноручно латина, которого увидит в курии. Тут Квинт Фабий Максим заявил, что никогда еще в сенате не поднимали ни одного вопроса более некстати, чем в настоящее время, когда при таком напряженном состоянии и колебании союзников затрагивают то, что еще более может их взволновать. Поэтому эту безрассудную речь одного человека следует уничтожить всеобщим молчанием, и если в курии поднимали когда-либо какой-нибудь тайный, священный вопрос, о котором следовало молчать, то прежде всего следует этот вопрос скрыть, утаить, забыть и считать не возбужденным. Таким образом упоминание об этом вопросе было подавлено. Было решено назначить диктатора, старейшего из бывших некогда цензорами и оставшихся еще в живых, для составления списка сената и приказано пригласить консула Гая Теренция для назначения диктатора. Консул оставил гарнизон в Апулии, быстро возвратился в Рим и, по обычаю, в следующую же ночь, на основании сенатского постановления, назначил Марка Фабия Бутеона диктатором на шесть месяцев без начальника конницы.

23. Когда диктатор в сопровождении ликторов взошел на кафедру, то заявил, что не одобряет ни выбора двух диктаторов, чего прежде никогда не бывало; ни выбора диктатора без начальника конницы; ни передачи цензорской власти одному лицу, и притом одному и тому же во второй раз; ни предоставления власти на шесть месяцев диктатору, если он не выбран для ведения войны. Неограниченную власть диктатора, вызванную случаем и затруднительным положением государства, он ограничит; он не исключит из сената никого из тех, которых выбрали в сенаторы цензоры Гай Фламиний и Луций Эмилий, но прикажет только переписать их имена в другие списки и прочитать их, чтобы один человек не судил и не решал вопроса о добром имени и нравственности сенатора; выбор сенаторов на место умерших он произведет так, что предпочтение явно будет отдано сословию перед сословием, а не человеку перед человеком. По прочтении списков прежних сенаторов он избрал на место умерших сенаторов прежде всего тех, которые после цензорства Луция Эмилия и Гая Фламиния занимали курульную должность и еще не были выбраны в сенат, в том порядке, в каком каждый был выбран на эту должность; затем тех, которые были эдилами, народными трибунами и квесторами, наконец из не занимавших таких должностей тех, у которых дома на стенах висели снятые с неприятеля доспехи или которые имели гражданский венок. Выбрав таким образом сто семьдесят семь человек в сенаторы при чрезвычайном одобрении присутствующих, он тотчас же сложил с себя должность и сошел с кафедры в качестве простого гражданина, приказав ликторам удалиться. Он замешался в толпу людей, занятых своими частными делами, и нарочно проводил там время, не желая дать повода народу оставить форум для того, чтобы сопровождать его домой. Несмотря на такую проволочку, участие граждан к нему не охладело, и большая толпа сопровождала его домой. В следующую ночь консул отправился обратно к своему войску, не уведомив о том сенат, чтобы его не удерживали в городе для созыва комиций.

24. На следующий день сенат, спрошенный претором Марком Помпонием, решил написать диктатору, чтобы он вместе с начальником конницы и претором Марком Марцеллом прибыл в Рим для выбора консулов, если считает это полезным для блага государства; имелось в виду, чтобы сенаторы могли лично от них узнать, в каком положении государство, и соответственно этому принять меры. Все на зов явились, оставив легатов для командования легионами. Диктатор говорил о себе мало, и притом скромно, приписывая бóльшую часть славы начальнику конницы Тиберию Семпронию Гракху, и назначил комиции, на которых избраны были в консулы управлявший тогда провинцией Галлией Луций Постумий (заочно в третий раз) и Тиберий Семпроний Гракх, бывший тогда начальником конницы и курульным эдилом. Затем в преторы избраны были Марк Валерий Левин (во второй раз), Аппий Клавдий Пульхр, Квинт Фульвий Флакк, Квинт Муций Сцевола. После выборов диктатор возвратился на зимние квартиры в Теан к войску, оставив в Риме начальника конницы, с тем, чтобы он, так как он должен был по истечении нескольких дней вступить в должность, спросил мнение отцов о наборе и о снаряжении войск на следующий год.

В то время как римляне особенно заняты были выборами, получено было известие о новом поражении – в этот год судьба посылала одно поражение за другим – именно, будто предназначенный консул Луций Постумий[794] со всем войском погиб в Галлии. Лес – галлы его называли Литанским[795], – по которому он хотел провести войско, был велик. В этом лесу с правой и левой стороны дороги галлы так подпилили деревья, что если их не трогать, то они стояли неподвижно, при малейшем же толчке падали. У Постумия было два римских легиона и столько союзников, набранных им в областях у Адриатического моря, что он ввел в неприятельскую страну 25 000 вооруженных. Галлы расположились кругом на опушке леса и, как только войско вошло в лес, толкнули крайние из подпиленных деревьев. Эти деревья падали на другие, которые сами по себе не были устойчивы и еле-еле держались при помощи других, и они с обеих сторон повалились на людей, оружие и лошадей, так что спаслось едва только десять человек. Бóльшая часть была убита стволами деревьев и отломившимися ветвями, прочие же, напуганные этой неожиданностью, были перебиты вооруженными галлами, засевшими вокруг всего леса, причем из такого большого числа взяты были в плен немногие, которые устремились к мосту на реке, но были отрезаны, так как мост был уже занят врагами. Здесь пал Постумий, сражавшийся изо всех сил, чтобы не попасть в плен. Доспехи вождя и его отрубленную голову бóи с торжеством отнесли в свой самый священный храм. Затем голову эту очистили, а череп, по обычаю, оправили в золото и, как священный сосуд, употребляли в торжественных случаях для возлияний, а для жрецов и предстоятелей храма он служил и чашей. Добыча галлов была так же велика, как и победа: хотя бóльшая часть животных была задавлена упавшими деревьями, зато прочие вещи найдены были лежащими по всей линии павшего войска, так как ничего не было потеряно во время бегства.

25. По получении известия об этом поражении государство много дней находилось в таком страхе, что лавки были заперты и в городе царила тишина, точно ночью, вследствие чего сенат поручил эдилам обойти город и приказать открыть лавки и уничтожить в городе знаки общественного траура. После этого Тиберий Семпроний собрал сенат, успокаивал сенаторов и уговаривал их, раз они могли вынести каннское поражение, не падать духом при меньшем несчастии. Лишь бы только-де с врагами карфагенянами и Ганнибалом все обстояло благополучно, на что он надеется, а войну с галлами можно с одинаковой безопасностью и оставить без внимания, и отложить; месть за этот обман останется во власти богов и римского народа. Надо посоветоваться и принять меры относительно врагов пунийцев и того войска, при помощи которого следует вести эту войну. Прежде всего он сам изложил, сколько в войске диктатора пехотинцев, всадников, граждан и союзников; затем Марцелл представил численность своего войска, а о количестве войска в Апулии у консула Гая Теренция спросил людей, знающих его состав. Не находили только возможности набрать консулам войска, достаточно сильного для ведения такой серьезной войны; поэтому решено было в этом году отказаться от войны с Галлией, хотя и побуждал к ней основательный гнев. Войско диктатора назначено было консулу. Что касается войска Марцелла, то решено было тех воинов его, которые бежали после битвы при Каннах, переправить в Сицилию и заставить их там служить все время войны в Италии. Туда же решено было послать слабейших воинов из войска диктатора Юния, не определяя наперед срока службы сверх узаконенного числа походов. Два городских легиона были назначены другому консулу, который заместит Луция Постумия, и решено было избрать такового, как только это можно будет сделать, не нарушая ауспиций. Сверх того, решено было как можно скорее вызвать из Сицилии два легиона, из коих консул, которому достались городские легионы, должен был взять столько воинов, сколько ему понадобится; консулу Гаю Теренцию продлить власть на один год и нисколько не уменьшать войско, которое у него было для защиты Апулии.

26. Таковы были мероприятия и приготовления в Италии; в то же время римляне не с меньшей энергией вели войну в Испании, но пока более счастливо. Между тем как Публий и Гней Сципионы разделили между собою войско так, что Гней вел войну на суше, а Публий на море. Пунийский главнокомандующий Газдрубал, не доверявший особенно ни тому ни другому роду своего войска, держался вдали от врага, уверенный в своей безопасности только благодаря расстоянию и природе местности, пока на многократные и продолжительные просьбы его ему не выслали из Африки подкрепления, в 4000 пехотинцев и 500 всадников. Затем, когда наконец надежды его оживились, он подошел ближе к неприятелю и со своей стороны приказал флоту снарядиться и приготовиться к защите островов и приморского побережъя. В самый разгар новых приготовлений к войне его напугала измена начальников союзного флота, которые никогда не были верны ни вождю, ни интересам карфагенян после сурового упрека, сделанного им за то, что они вследствие трусости покинули флот у Ибера. Эти перебежчики произвели бунт среди тартесиев[796]: под их влиянием отпало несколько городов, а один даже был взят ими штурмом.

Против этого народа вместо римлян начата была война. Газдрубал двинулся с готовым к бою войском в неприятельскую страну и решил напасть на знатного вождя тартесиев – Халба, который с сильным войском держался лагерем перед стенами города, взятого несколько дней тому назад. И вот он послал вперед легковооруженных, чтобы выманить неприятеля на бой, а часть конницы разослал в разные стороны для опустошения страны и для того, чтобы ловить рассеявшихся врагов. Одновременно произошло замешательство в лагере Халба и в полях бегство и избиение; затем, когда враги со всех сторон вернулись разными путями в лагерь, то они быстро оправились от страха, и у них хватило мужества не только защищать укрепления, но и вызывать врага на бой. И вот они, по обычаю, с пляской выскочили из лагеря и своею неожиданной смелостью внушили страх неприятелю, который недавно сам вызывал их на бой. Поэтому Газдрубал тоже отвел войско на довольно крутой холм, защищенный сверх того протекающей перед ним рекой, и стянул туда же посланных вперед легковооруженных и рассеявшихся всадников; кроме того, не полагаясь вполне ни на реку, ни на холм, он укрепил лагерь палисадом. При таком обоюдном страхе дано было несколько сражений; но нумидийские всадники уступали испанским, а маврские метатели – воинам, вооруженным легкими щитами; последние, обладая одинаковой с ними ловкостью, значительно превосходили их мужеством и силою.

27. Простояв перед лагерем пунийцев и не будучи в состоянии вызвать их на бой, испанцы, ввиду трудности штурма лагеря, взяли приступом город Аскую, куда Газдрубал, при вступлении в неприятельскую страну, свез хлеб и прочие запасы, и завладели окрестным пространством. С этого времени никакая власть не могла сдержать их ни во время похода, ни в лагере. Как только Газдрубал заметил со стороны врагов беспечность, которая обыкновенно бывает результатом удачи, он уговорил воинов напасть на врагов, рассеявшихся в беспорядке, сошел с холма и повел войско в боевом порядке к лагерю. Когда вестники и воины, сбежавшие с наблюдательных пунктов и сторожевых постов, в тревоге дали знать о прибытии Газдрубала, было приказано готовиться к бою. Каждый, как только схватил оружие, без команды, без сигнала, без строя и в беспорядке бросался в сражение. Передовые уже вступили в бой, между тем как другие только бежали толпами, а иные и не выступили еще из лагеря. Несмотря на это, они в начале одной своей храбростью напугали врага, затем, когда небольшим отрядом они устремились на сомкнутую массу врагов и вследствие своей малочисленности оказались в опасном положении, то они стали искать взорами один другого и, гонимые со всех сторон, сбились в кучу. Теснясь друг к другу и соединяя оружие с оружием, они так были скучены, что им негде было действовать оружием. Тут карфагеняне окружили их кольцом, и большую часть дня происходило избиение. Небольшой отряд пробился и устремился в лес и горы. Под влиянием того же страха покинут был лагерь, и весь народ на следующий день сдался карфагенянам.

Но недолго продолжался мир. Вскоре пришел из Карфагена приказ, чтобы Газдрубал как можно скорее вел войско в Италию. Только что распространился слух об этом по Испании, как почти все стали склоняться на сторону римлян. Поэтому Газдрубал тотчас же отправил в Карфаген письмо с уведомлением, какой вред причинил слух об его отправлении; он сообщал, что если действительно тронется оттуда, то Испания еще до перехода его через Ибер окажется в руках римлян: не говоря уже о том, что у него нет ни гарнизона, ни вождя, которого он мог бы оставить вместо себя, – римские главнокомандующие так хороши, что, даже при равенстве сил, им едва можно оказывать сопротивление. Поэтому он просил карфагенян, если им Испания хоть сколько-нибудь дорога, прислать ему заместителя с сильным войском, прибавляя, что если даже все будет обстоять благополучно, то провинция доставит ему все-таки немало хлопот.

28. Хотя это письмо сначала произвело на сенат глубокое впечатление, однако никаких изменений в распоряжениях относительно Газдрубала и его войска не последовало, так как забота об Италии была для них важнее и настоятельнее. Гимилькон послан был с формально набранным войском и усиленным флотом занять Испанию с суши и с моря и защищать ее. Как только он переправил сухопутное и морское войско, он укрепил лагерь, вытащил корабли на берег и окружил их валом, а сам с отборными всадниками возможно поспешно прибыл к Газдрубалу, проходя с одинаковой осторожностью среди народов, верность которых была сомнительна, и среди народов отпавших. Изложив ему постановление и поручение сената и в свою очередь выслушав его наставление, как вести войну в Испании, он возвратился в лагерь, ограждая себя от опасности главным образом своей быстротой, так как отовсюду удалялся прежде, чем несколько народов успевало согласиться напасть на него. Не выступая еще в поход, Газдрубал потребовал денег от всех народов, бывших под властью карфагенян, зная хорошо, что Ганнибал купил за деньги позволение пройти через некоторые проходы и имел только наемные галльские вспомогательные войска. Он был того мнения, что если бы Ганнибал без денег предпринял такой поход, то вряд ли он дошел бы до Альп; поэтому, быстро взыскав деньги, он направился к Иберу.

Как только дошел до римлян слух о решении карфагенян и о походе Газдрубала, оба вождя, оставив все прочее без внимания, приготовились соединенными силами идти ему навстречу и пресечь его замысел. Они были того убеждения, что если Газдрубал и находившееся в Испании карфагенское войско соединятся с Ганнибалом, с которым одним едва справляется Италия, то результатом будет конечная гибель Римского государства. Тревожимые этой мыслью, они соединили свои войска у Ибера, перешли реку и, после долгих совещаний: стать ли лагерем против неприятельского лагеря или удовлетвориться задержанием врага от предположенного похода, нападая на карфагенских союзников, начали штурмовать богатейший в то время город в этой стране Иберу, названный так по имени ближайшей реки. Как только узнал об этом Газдрубал, он, вместо того, чтобы оказать помощь союзникам, сам приступил к штурму недавно сдавшегося под покровительство римлян города. Вследствие этого римляне отказались от начатой уже осады и обратили войну против самого Газдрубала.

29. Несколько дней оба лагеря находились один от другого на расстоянии пяти тысяч шагов, причем, хотя войска и завязывали легкие стычки, но до сражения дело не доходило. Наконец, в один и тот же день, точно по уговору, в обоих лагерях выставлен был сигнал к сражению, и все войска вышли на равнину. Римское войско выстроилось в три шеренги; одна половина легковооруженных была помещена между передовыми, а другая позади знамен, на флангах же стояли всадники. Газдрубал укрепил центр войска испанцами, на правом фланге поместил пунийцев, а на левом африканцев и наемные вспомогательные войска[797] из всадников – нумидийских он поставил к пунийской пехоте, остальных – на фланге у африканцев. Но не все нумидийцы помещены были на правом фланге, а только те, которые, как опытные наездники, имели по две лошади и, по обычаю, часто в пылу сражения в полном вооружении перепрыгивали с утомленной лошади на свежую: так ловки были эти наездники и так приучены были их лошади!

Когда таким образом выстроились обе стороны, надежды вождей были почти равны, так как оба войска немногим разнились одно от другого численностью и родом воинов, но мужество обеих армий было весьма различно. Римлян вожди легко убедили, что, хотя они сражаются вдали от отечества, но сражаются за Италию и город Рим; поэтому войско твердо решилось или победить, или умереть, считая, что их возвращение на родину зависит от этого решительного боя. Менее упорные люди были в неприятельском войске, так как бóльшую часть его составляли испанцы, которые предпочитали быть побежденными в Испании, чем, победив, тащиться в Италию. Поэтому в первой же стычке, едва только римляне бросили копья, как центр неприятельского войска отступил и, вследствие сильного натиска врагов, обратился в бегство. Несмотря на это, на флангах сражались с жаром: с одной стороны теснили римлян пунийцы, с другой – африканцы, и нападали на них с двух фронтов, как будто они были окружены. Но когда все римское войско сдвинулось уже в центр, то у него оказалось достаточно сил, чтобы держать врозь неприятельские фланги. Таким образом произошло два сражения в разных местах. В том и другом несомненными победителями остались римляне, так как, разбив уже раньше центр неприятельского войска, они превосходили врагов численностью и силою. Тут убито было много людей и, если бы испанцы в начале же сражения не разбежались в разные стороны, то из всего войска осталось бы весьма немного. Конного сражения собственно вовсе не было, потому что, лишь только мавры и нумидийцы заметили, что центр подался, как тотчас же пустились бежать, оставив фланги открытыми и угнав слонов. Сам Газдрубал, присутствовавший в сражении до последней минуты, бежал с немногими из этого кровопролитного боя. Римляне завладели лагерем и разграбили его. Благодаря этому сражению присоединились к римлянам те испанские народы, которые еще колебались присоединиться к ним, и Газдрубал лишился не только надежды переправить войско в Италию, но и возможности безопасно оставаться в Испании. Когда об этом стало известно в Риме из писем Сципионов, то народ радовался не столько победе, сколько тому, что Газдрубалу помешали перейти в Италию.

30. Во время этих событий в Испании взята была Гимильконом, профектом Ганнибала, Петелия в Бруттии, спустя несколько месяцев после начала осады. Победа эта стоила пунийцам многих убитых и раненых, и город взят был не столько силою, сколько голодом. После того как вышли все припасы – хлеб и всякого рода мясо четвероногих, обыкновенно употребляемое и не употребляемое в пищу[798], жители питались под конец кожей, травой, корнями, молодой древесной корой и листьями и сдались только тогда, когда у них не стало сил стоять на стенах и держать оружие. Взяв Петелию, Гимилькон повел войско на Консенцию, которая защищалась с меньшим упорством и сдалась через несколько дней. Почти в то же время бруттийское войско окружило греческий город Кротону, некогда многолюдный и богатый войском, но в то время до того уже ослабевший от многих тяжелых поражений, что в общем в нем осталось менее 2000 граждан всякого возраста. Потому неприятели легко завладели беззащитным городом. Осталась за жителями только крепость, куда спаслись немногие из кровопролитного боя во время замешательства при взятии города. Отпали и локрийцы к бруттийцам и пунийцам, когда знать изменила народу. В этой области только регинцы остались до конца верными римлянам и независимыми. Такая же склонность к отпадению проникла и в Сицилию: даже дом Гиерона не весь воздержался от измены: старший сын его Гелон[799], невзирая на преклонные годы отца, а после поражения при Каннах и на союз с римлянами, перешел к пунийцам и произвел бы в Сицилии переворот, если бы в то время, как он вооружал народ и подстрекал союзников, его не сразила смерть; она случилась так кстати для римлян, что в ней заподозрили и его отца. Таковы были события, совершившиеся в этом году [216 г.] с переменным счастьем в Италии, Африке, Сицилии и Испании.

В конце года Квинт Фабий Максим просил у сената позволения освятить храм Венеры Эрицинской, который он дал обет построить в бытность свою диктатором. По постановлению сената, предназначенный консул Тиберий Семпроний, по вступлении в должность, должен был войти с предложением к народу, чтобы он повелел Квинту Фабию быть дуумвиром для освящения храма. И в честь Марка Эмилия Лепида, который был два раза консулом и авгуром, три сына его, Луций, Марк и Квинт, устроили на форуме трехдневные погребальные игры и гладиаторский бой двадцати двух пар. Курульные эдилы – Гай Леторий и Тиберий Семпроний Гракх, предназначенный консул, бывший во время исполнения должности эдила начальником конницы, устроили Римские игры, которые продолжались три дня. Плебейские игры эдилов Марка Аврелия Котты и Марка Клавдия Марцелла повторены были три раза.

По прошествии третьего года Пунической войны консул Тиберий Семпроний вступил в должность в мартовские иды [215 г.]. Претор Квинт Фульвий Флакк, который был раньше два раза консулом и цензором, получил по жребию право суда над гражданами, а Марк Валерий Левин – над чужестранцами. Аппий Клавдий Пульхр получил по жребию Сицилию, Квинт Муций Сцевола – Сардинию. Марку Марцеллу народ дал проконсульскую власть, так как после каннского поражения он один только из римских вождей вел счастливо войну.

31. В первый же день следующего года в заседании, происходившем на Капитолии[800], сенат решил назначить в этом году двойную подать и ординарную взыскать немедленно, чтобы уплатить жалованье за прошлый год всем воинам, за исключением тех, которые участвовали в сражении при Каннах. Относительно войск сенат сделал следующее постановление: двум городским легионам консул Тиберий Семпроний должен назначить день для сбора в Калы, откуда эти легионы должны быть отведены в Клавдиев лагерь выше Свессулы; находящиеся там легионы – то было большею частью каннское войско – претор Аппий Клавдий Пульхр должен переправить в Сицилию, а сицилийские должны быть переведены в Рим. К войску, которому назначен был день для сбора в Калы, послан был Марк Клавдий Марцелл с приказанием отвести городские легионы в Клавдиев лагерь. Для приема прежнего войска и доставления его из Клавдиева лагеря в Сицилию отправлен был Аппием Клавдием легат Тиберий Мецилий Кротон.

Сначала сенаторы молча ожидали, что консул назначит комиции для выбора сотоварища, а затем, когда увидели, что Марк Марцелл, которого они очень желали избрать в консулы на следующий год за прекрасную службу его в должности претора, точно нарочно отослан, то в курии поднялся ропот. Консул, заметив это, сказал: «Сенаторы! Для государства было полезно то и другое: и отправление Марка Клавдия в Кампанию для обмена войск, и назначение комиций лишь по возвращении его оттуда и по выполнении возложенного на него поручения; таким образом вы будете иметь возможность избрать в консулы того, кого наиболее желаете и кого требует положение дел в государстве». Поэтому до возвращения Марцелла не было речи о комициях. Между тем, Квинт Фабий Максим и Тит Отацилий Красс избраны были в дуумвиры для освящения храмов, Отацилий – Уму, Красс – Венере Эрицинской. Оба храма находятся на Капитолии и отделены только рвом. Также относительно 300 кампанских всадников, прибывших в Рим после верной службы в Сицилии, предложено было народу наградить их правами римского гражданства[801] и причислить к кумским гражданам со дня, предшествовавшего отпадению кампанцев от римского народа[802]. Внести это предложение побудило главным образом то обстоятельство, что они, по их собственным словам, покинув прежний родной город и не будучи приписаны к новому отечеству, в которое они прибыли на возвратном пути, не знали, к какому народу принадлежат. По возвращении Марцелла из войска назначены были комиции для выбора одного консула на место Луция Постумия. С замечательным единодушием избран был Марцелл, с тем, чтобы он немедленно вступил в должность. Так как при вступлении его в должность раздался гром, то призваны были авгуры, которые и объяснили, что, по их мнению, он ненадлежаще избран. Отцы в общем высказывались в том смысле, что богам не угодно последовавшее тогда впервые избрание обоих консулов из плебеев. На место Марцелла, отказавшегося от должности, избран был в третий раз Квинт Фабий Максим.

В этом году море было в огне; вблизи Синуэссы корова родила жеребенка; с изображений богов в Ланувии у храма Юноны Спасительницы капала кровь; вокруг этого храма шел каменный дождь, по поводу которого, согласно обычаю, приносили жертвы в течение девяти дней; по случаю прочих знамений старательно были принесены умилостивительные жертвы.

32. Консулы разделили между собою войска. Фабию досталось войско в Теане, над которым начальствовал диктатор Марк Юний, Семпронию – находившиеся там добровольцы из бывших рабов и 25 000 союзников; претору Марку Валерию назначены были легионы, которые должны были возвратиться из Сицилии; Марк Клавдий, в звании проконсула, отправлен был к войску, назначенному защищать Нолу выше Свессулы. Преторы отправились в Сицилию и Сардинию. Консулы издали эдикт, чтобы при всяком приглашении в сенат сенаторы и те, которые имели право голоса в сенате[803], собирались у Капенских ворот; преторы, имевшие судебную власть, поместили свои трибуналы у общественного рыбного пруда: туда приказано было представлять поручительства[804] на явку в суд, и там в этом году происходило судоговорение.

Магон, брат Ганнибала, собирался переправить в Италию 12 000 человек пехоты, 1500 всадников, 20 слонов, 1000 талантов серебра под охраной 60 военных кораблей, когда в Карфаген пришло известие о неудачах в Испании и об отпадении почти всех народов этой провинции к римлянам. Некоторые желали, оставив Италию, отправить Магона с его флотом и войском в Испанию, как вдруг блеснула надежда на возвращение Сардинии: там-де стоит небольшое римское войско; прежний претор Авл Корнелий, знавший провинцию, уходит оттуда, а на его место ожидают другого; к тому же сардов утомило продолжительное господство римлян[805], которые в последний год обращались с ними жестоко, грабили их, угнетали тяжкими податями, незаконными поставками хлеба; таким образом, недостает только вождя, к которому они могли бы отпасть. Старейшины Сардинии тайно отправили посольство с такого рода поручением, главным образом по инициативе Гампсикоры, который в то время, по своему значению и богатству, считался первым в стране. Почти одновременное прибытие этих известий встревожило и ободрило карфагенян, и они отправили в Испанию Магона с флотом и войском, а в Сардинию выбрали вождем Газдрубала, которому назначили почти столько же войска, сколько и Магону.

И в Риме консулы, окончив все дела в городе, стали уже готовиться к войне. Тиберий Семпроний назначил воинам день сбора в Синуэссе, а Квинт Фабий, спросив предварительно мнение сената, приказал всем собрать хлеб с полей и до июня свезти в укрепленные города, а кто этого не сделает, тому грозил опустошить его землю, продать рабов с публичного торга и сжечь дома. Даже преторы, которые избраны были творить суд, не были освобождены от участия в войне[806]: претора Валерия сенат решил отправить в Апулию, чтобы принять войско от Теренция; легионы, которые должны были прибыть из Сицилии, употребить главным образом для защиты этой страны, войско же Теренция отправить с каким-нибудь легатом в Тарент. Марку Валерию дано было также 25 кораблей, чтобы он мог защищать морской берег между Брундизием и Тарентом. Такое же число кораблей назначено было городскому претору Квинту Фульвию для защиты берега вблизи города. Проконсулу Гаю Теренцию поручено было произвести набор в Пиценской области и защищать эту страну. Тит Отацилий Красс, освятив храм Ума на Капитолии, с полномочиями главнокомандующего отправлен был в Сицилию начальствовать над флотом.

33. Эта борьба двух могущественнейших в мире народов обратила на себя внимание всех царей и племен, и между прочим македонского царя Филиппа, главным образом потому, что он находился весьма близко от Италии, от которой отделяло его только Ионийское море. Узнав по слухам о переходе Ганнибала через Альпы, он, хотя и радовался войне, вспыхнувшей между римлянами и пунийцами, но колебался, какому народу предпочтительно желать победы, так как боевые силы их еще не выяснились. После третьего сражения, когда победа в третий раз осталась за пунийцами, он склонился на сторону того народа, которому покровительствовало счастье, и отправил к Ганнибалу послов. Последние, минуя гавани Брундизия и Тарента, охраняемые римскими сторожевыми кораблями, высадились у храма Юноны Лацинийской[807]. Отсюда они направились по Апулии в Капую, но на пути наткнулись на римский сторожевой пост и были отведены к претору Валерию Левину, стоявшему лагерем в окрестностях Луцерии. Тут Ксенофан, бывший во главе посольства, бесстрашно заявил, что он послан царем Филиппом заключить с римским народом дружественный союз и имеет на это поручение к консулам, сенату и римскому народу. Ввиду отпадения старых союзников, претор очень обрадовался новому союзу с таким знаменитым царем, принял врагов ласково, как гостей, и дал им проводников, чтобы указать точную дорогу, объяснить, какие места и горы заняты римлянами и какие карфагенянами. Ксенофан прошел среди римских гарнизонов в Кампанию, а оттуда ближайшим путем в лагерь Ганнибала, с которым заключил дружественный союз на следующих условиях: царь Филипп должен переправиться с как можно большим флотом (предполагали, что он может выставить 200 кораблей) в Италию, опустошать побережье и вообще по мере возможности вести войну на суше и на море; по окончании войны вся Италия с самым городом Римом должна остаться за карфагенянами и Ганнибалом, вся добыча должна достаться Ганнибалу; после покорения Италии обе армии должны переправиться в Грецию и вести войну с теми, с кем угодно будет царю, причем государства, находящиеся на материке, и острова, прилегающие к Македонии, должны остаться за Филиппом и его царством.

34. На таких приблизительно условиях заключили союзный договор пунийский вождь и македонские послы; с последними отправлены были послы – Гисгон, Бостар и Магон, чтобы услышать от самого царя клятвенное подтверждение союза, и прибыли к тому же храму Юноны Лацинийской, где на рейде скрыт был македонский корабль. Когда они отчалили оттуда и уже плыли по открытому морю, то их заметили с римского флота, оберегавшего берега Калабрии. Валерий Флакк послал легкие суда преследовать неприятельский корабль и вернуть его. Царские послы сначала попытались бежать, но, заметив, что уступают римлянам в быстроте, сдались им и были приведены к начальнику флота. На вопрос его, кто они, откуда и куда держат путь, Ксенофан сперва прибег к обману, который уже однажды удался ему: он заявил, что послан царем Филиппом к римлянам и прибыл к Марку Валерию, путь к которому единственно был безопасен; пройти же через Кампанию он не мог, так как она занята неприятельскими гарнизонами. Но пунийская одежда и вид возбудили подозрение против послов Ганнибала, а речь их, когда они отвечали на предложенные вопросы, выдала их; поэтому их спутников подвергли допросу поодиночке и припугнули, а тогда найдено было и письмо Ганнибала к Филиппу, и договор македонского царя с пунийским вождем. После этого римляне сочли за лучшее как можно скорее препроводить пленных вместе с их слугами в Рим к сенату или консулам, где бы последние ни находились. Для этой цели выбраны были пять самых быстроходных кораблей и отправлены под начальством Луция Валерия Антиата, которому было поручено разместить послов поодиночке под караулом на всех пяти кораблях и не допускать их переговариваться друг с другом и делиться своими планами.

В то же время возвратился из провинции Сардинии Авл Корнелий Маммула и доложил в Риме о положении дел на острове: все-де только и думают о войне и отпадении; заместивший его Квинт Муций тотчас по прибытии вследствие нездорового воздуха и дурной воды заболел не столько опасной, сколько продолжительной болезнью и долго не будет годен для исполнения военных обязанностей; находящееся там войско, вполне достаточное для защиты умиротворенной провинции, никоим образом не достаточно для войны, которая должна вспыхнуть. Поэтому отцы приказали Квинту Фульвию Флакку набрать 5000 пехотинцев и 400 всадников, распорядиться переправить этот отряд при первой возможности в Сардинию и послать туда, с полномочиями главнокомандующего, вождя по его собственному выбору, который бы принял на себя дела до выздоровления Муция. С этой целью командирован был Тит Манлий Торкват, бывший два раза консулом и цензором и покоривший в свое консульство сардов. Почти в то же время отправлен был флот из Карфагена в Сардинию под начальством Газдрубала, по прозвищу Плешивый; но страшная буря разразилась над кораблями и прибила их к Балеарским островам; так как были повреждены не только снасти, но и кили, то корабли были вытащены на землю, и прошло немало времени, пока их починили.

35. После сражения при Каннах война в Италии шла вяло, так как одна сторона ослабела, а другая изнежилась, и вследствие этого кампанцы решились без помощи карфагенян подчинить себе куманскую общину. Сначала они подстрекали ее к отпадению от римлян, но, не успев в этом, придумали хитрость, чтобы уловить их. Все кампанцы приносили ежегодно жертвы в Гамах[808]. Они дали знать куманцам, что туда прибудет кампанский сенат, и просили прибыть также и куманский сенат для совместного совещания, чтобы тот и другой народ имел одних и тех же союзников и врагов; при этом они обещали поставить там вооруженную стражу во избежание опасности со стороны римлян или пунийцев. Хотя куманцы и подозревали здесь обман, однако просьбы не отклонили, думая этим скрыть свой собственный хитрый замысел. Между тем римский консул Тиберий Семпроний произвел смотр войск в Синуэссе, где он назначил ему день сбора, переправился через реку Волтурн и разбил лагерь вблизи Литерна. Так как в лагере у него было много свободного времени, то он заставлял войско часто упражняться, чтобы новобранцы – большею частью добровольцы из бывших рабов – привыкли следовать за знаменами и находить в строю свои места. При этом сам вождь особенно заботился и в этом смысле дал указание легатам и трибунам, чтобы никому из воинов не ставилось в упрек его прошлое и чтобы это не вносило раздора в ряды войска: старый воин должен быть совершенно равен новобранцу, свободный – бывшему рабу-добровольцу; довольно почтенными и благородными должны считаться все те, которым римский народ доверил свое оружие и знамена; обстоятельства, принудившие его прибегнуть к такой мере, заставляют поддерживать ее. Эти указания соблюдались вождями и воинами со всею точностью, и в короткое время такое единодушие соединило всех, что почти забыли, из какого сословия вышел каждый воин. В то время как Гракх занят был этим делом, куманские послы уведомили его, какое посольство приходило к ним несколько дней тому назад от кампанцев и что они ему ответили: через три дня, говорили они, будет этот праздник, и на нем будет не только весь сенат, но и лагерь и войско кампанское. Гракх приказал куманцам свезти все с полей в город и оставаться внутри стен, а сам накануне торжественного жертвоприношения у кампанцев двинулся в Кумы. Гамы отстоят оттуда на три тысячи шагов. Уже кампанцы собрались туда по условию в большом числе, и недалеко оттуда в скрытом месте стоял лагерем с 14 000 вооруженным отрядом Марий Алфий, медикс тутикус (так называется у кампанцев высший начальник). Он был занят гораздо более приготовлением жертвоприношения и организацией коварного плана, который ему предстояло выполнить во время жертвоприношения, чем укреплением лагеря или принятием каких-нибудь военных мер. Жертвоприношения у Гам продолжались три дня. Торжество происходило ночью, но кончалось до полуночи. Гракх, думая воспользоваться этим временем для засады, поставил у ворот стражу, чтобы никто не мог выдать его намерение, велел всем воинам до десятого часа дня подкрепиться пищей и сном, чтобы в начале сумерек они могли собраться по данному сигналу; около первой стражи он приказал поднять знамена и выступил, соблюдая полную тишину. К Гамам он прибыл около полуночи и напал одновременно на все ворота кампанского лагеря, остававшегося вследствие всенощного бдения не защищенным: одних кампанцев он убил в то время, как они спали, а других – когда они без оружия возвращались после жертвоприношения. При этой ночной тревоге убито было более 2000 человек вместе с самим вождем их Марием Алфием, взято в плен <…> тысяч человек, захвачено 34 знамени.

36. Завладев неприятельским лагерем и потеряв при этом менее ста человек, Гракх поспешно возвратился в Кумы из опасения перед Ганнибалом, который стоял лагерем выше Капуи, на Тифатах[809]. И он не обманулся в своей предусмотрительности: ибо, как только в Капуе стало известно об этом поражении, Ганнибал рассчитывал, что неприятельское войско необыкновенно обрадовано удачей и, состоя большею частью из новобранцев и рабов, грабит побежденных и увозит добычу; полагая поэтому найти его у Гам, он прошел быстрым маршем мимо Капуи и приказал спасавшихся бегством кампанцев, которые встретились ему на пути, под караулом отвести в Капую, а раненых доставить туда на повозках. В лагере при Гамах он не нашел врагов, а лишь следы недавней резни и повсюду разбросанные трупы союзников. Некоторые советовали ему тотчас направиться оттуда в Кумы и осадить город. Хотя Ганнибал, не будучи в состоянии завладеть Неаполем, страстно желал иметь по крайней мере Кумы, приморский город, однако он возвратился в свой лагерь выше Тифатской горы, так как войско второпях ничего не захватило с собою, кроме оружия. Оттуда, вследствие настоятельных просьб кампанцев, он на следующий день возвратился к Кумам, со всеми орудиями, необходимыми для осады города. Опустошив окрестности Кум, он разбил лагерь на расстоянии тысячи шагов от города, Гракх же остался на месте, не столько потому, что вполне надеялся на свое войско, сколько потому, что стыдился оставить в таком отчаянном положении союзников, умолявших о помощи его и римский народ. Равным образом и другой консул, Фабий, стоявший лагерем у Кал, не решался переправить войско через реку Волтурн, так как был занят прежде всего повторением ауспиций, затем умилостивительными жертвами по поводу знамений, о которых беспрестанно доносили ему; при этом гаруспики объявили, что трудно ожидать благоприятного исхода жертвоприношений.

37. Эти обстоятельства задержали Фабия, а между тем Семпроний был окружен, и его уже теснили осадными сооружениями. Против огромной деревянной башни, придвинутой к городу, римский консул выстроил на самой стене другую, значительно выше, так как основанием для нее служила стена, сама по себе высокая, а на нее были положены крепкие балки. С этой башни защитники обороняли стену и город сначала камнями, кольями и другими метательными снарядами, а затем, когда заметили, что неприятели мало-помалу пододвинули башню вплотную к стене, зажгли ее зараз во многих местах, бросив в нее горящие факелы. Толпа вооруженных, напуганная пожаром, бросалась с башни, а в это время горожане, сделав вылазку одновременно из обоих ворот, прогнали неприятельские посты обратно в лагерь, так что в этот день Ганнибал имел вид скорее осажденного, чем осаждавшего. Убито было около 1300 карфагенян, живыми взято в плен 59 человек; эти были застигнуты врасплох, так как, стоя небрежно и беспечно на постах вокруг стен, менее всего ждали вылазки. Прежде чем неприятели оправились от неожиданного страха, Гракх приказал дать сигнал к отступлению и удалился с войском обратно в город. На следующий день Ганнибал выстроил войско между лагерем и городом, предполагая, что консул, довольный удачей, даст настоящее сражение; но, заметив, что никто в городе не трогается с обычного поста и что ничего не предпринимают, питая безумные надежды, он безуспешно вернулся к Тифатам.

В то же самое время, когда с Кум была снята осада, счастливо сразился с пунийцем Ганноном в Лукании под Грументом Тиберий Семпроний[810] по прозвищу Длинный. Он убил свыше 2000 врагов, между тем как сам потерял только 280 воинов; знамен захватил до сорока одного. Ганнон, прогнанный из Лукании, вернулся обратно в Бруттий. Три города – Верцеллий, Весцеллий и Сицилин, отпавшие от римлян, отняты были силою у гирпинов претором Марком Валерием; виновники отпадения были обезглавлены. Более 5000 пленных продано было в рабство, остальная добыча была предоставлена воинам, и войско отведено в Луцерию.

38. Во время этих происшествий в стране луканцев и гирпинов пять кораблей, на которых везли пленных македонских и пунийских послов в Рим, объехали почти все прибрежье Италии от Верхнего до Нижнего моря. Когда корабли проходили мимо Кум, Гракх, не зная наверно, неприятельские ли это суда или союзные, выслал им навстречу корабли своего флота. Когда из взаимных расспросов выяснилось, что консул в Кумах, то корабли пристали к городу, пленные были отведены к консулу и письма переданы ему. Прочитав письма Филиппа и Ганнибала, консул запечатал их и отправил сухим путем сенату, а пленных приказал отвезти на кораблях. Письма и послы прибыли в Рим почти одновременно. Когда после допроса оказалось, что устные показания согласны с письмами, отцы были сначала очень озабочены, так как, с трудом выдерживая Пуническую войну, видели, что им грозит тяжелая война с македонянами. Однако они не только оставили свои опасения, но даже стали немедленно совещаться, как начать наступательную войну, чтобы тем отвлечь врага от Италии. Приказав пленных заключить в тюрьму, а их провожатых продать в рабство, они решили в дополнение к 25 кораблям, над которыми начальствовал Публий Валерий Флакк, снарядить еще 25. Когда корабли были снаряжены, спущены и к ним присоединены 5 кораблей, на которых доставлены были пленные послы, то всего 30 кораблей отправились из Остии в Тарент. Публий Валерий получил приказание посадить на корабли Варроновых воинов, бывших в Таренте под начальством легата Луция Апустия, и, имея флот в 50 кораблей, не только оберегать прибрежье Италии, но и собирать сведения о Македонской войне: если намерения Филиппа окажутся согласными с письмами и с показаниями послов, то он должен письменно уведомить претора Марка Валерия, а этот, передав войско своему легату Луцию Апустию, направиться в Тарент к флоту, как можно скорее переправиться в Македонию и постараться задержать Филиппа в его царстве. На содержание флота и расходы по Македонской войне назначены были те деньги, которые отправлены были Аппию Клавдию в Сицилию для возвращения царю Гиерону; они были доставлены в Тарент легатом Луцием Аутистием. В то же время Гиерон прислал 200 000 модиев пшеницы и 100 000 модиев ячменя.

39. Во время этих приготовлений римлян один из пленных кораблей, которые отправлены были в Рим[811], с дороги ушел обратно к Филиппу; благодаря этому стало известно, что послы с письмами захвачены. Вследствие этого царь, не зная, к какому соглашению пришли его послы с Ганнибалом и что должны были сообщить ему карфагенские послы, отправил второе посольство с таким же поручением. Послами к Ганнибалу были отправлены Гераклит, по прозванию Темный, беотиец Критон и Сосифей из Магнесии. Они благополучно выполнили поручение и доставили ответ. Но прежде чем царь мог предпринять что-нибудь, лето окончилось. Такое огромное влияние на отсрочку угрожавшей римлянам войны имело взятие в плен одного корабля с послами.

В окрестностях Капуи оба консула также начали войну, после того как Фабий окончил наконец умилостивительное жертвоприношение по случаю знамений и перешел Волтурн. Он взял штурмом города Комбультерию, Требулу и Австикулу, которые отпали к пунийцам. Вместе с тем взяты были в плен гарнизоны Ганнибала и много кампанцев. В Ноле, как и в прошлом году, сенат держал сторону римлян, плебеи – сторону Ганнибала; тайно составлялись планы избиения знати и передачи города. Чтобы помешать выполнению таких замыслов, Фабий прошел между Капуей и лагерем Ганнибала на Тифатской горе и расположился выше Свессулы в Клавдиевом лагере; оттуда он послал для защиты Нолы пропретора Марка Марцелла с бывшими у него войсками.

40. И в Сардинии Тит Манлий начал войну, которая была прервана, после того как претор Квинт Муций впал в тяжкую болезнь. Манлий велел вытащить военные корабли на берег у Карал, вооружил моряков, чтобы вести войну на суше, и, приняв войско от претора, собрал всего 22 000 пехотинцев и 1200 всадников. С этим пешим и конным войском он отправился в неприятельскую страну и расположился лагерем вблизи лагеря Гампсикоры. Последний отправился как раз в это время к пеллитским сардам[812], чтобы вооружить молодых воинов и ими усилить свое войско; начальником лагеря был его сын, по имени Гостий. Как человек молодой и неустрашимый, он необдуманно завязал сражение и был разбит и обращен в бегство. Около 3000 сардов пало в этом сражении и около 800 взято было в плен. Остальное войско сначала в бегстве рассеялось по полям и лесам, а затем собралось в главный город этой страны Корн, куда, по слухам, бежал вождь. Этим сражением и окончилась бы война в Сардинии, если бы вовремя не прибыл под начальством Газдрубала пунийский флот, отброшенный бурей к Балеарским островам, и не подал надежды на возможность возобновить войну. Манлий, услышав о прибытии пунийского флота, возвратился в Каралы, что дало возможность Гампсикоре соединиться с пунийцами. Газдрубал высадил свое войско, а флот отослал обратно в Карфаген. В сопровождении Гампсикоры он отправился опустошать страну союзного с римлянами народа и прибыл бы в Каралы, если бы Манлий не выступил против него со своим войском и не помешал ему произвести опустошение на обширном пространстве. Сначала оба лагеря расположились один против другого на небольшом расстоянии, затем воины стали выбегать вперед, и начались легкие стычки с переменным счастьем; наконец, дело дошло до сражения: оба войска выступили одно против другого и вели правильное сражение в продолжение четырех часов. Хотя сарды обыкновенно скоро уступали, но пунийцы долгое время делали сражение нерешительным; наконец и они были разбиты, находясь под влиянием окружавшего их поражения и бегства сардов. Во время их бегства римляне окружили и задержали их тем флангом, которым разбили сардов. Тут произошла скорее резня, чем сражение: 12 000 сардов и пунийцев было убито, почти 3700 взято в плен и захвачено 27 знамен.

41. Особенно блистательно и достопамятно было это сражение потому, что взяты были в плен главнокомандующий Газдрубал и два знаменитых карфагенянина, Ганнон и Магон: первый происходил из рода Барки и был в близком родстве с Ганнибалом, второй был виновником восстания в Сардинии и, без сомнения, зачинщиком этой войны. Но немало блеска придала этой победе и гибель сардинских вождей: сын Гампсикоры Гостий пал в бою, а сам Гампсикора, бежавший с немногими всадниками, когда услыхал, помимо неудачного исхода сражения, еще о смерти сына, лишил себя жизни ночью, чтобы кто-нибудь своим приходом не помешал ему исполнить свое намерение. Прочие вожди спаслись бегством, как и прежде, в город Корн. Манлий напал на этот город со своим победоносным войском и взял его в несколько дней. Затем сдались и другие общины, отпавшие к Гампсикоре и пунийцам, и представили заложников. Приказав каждой из них, сообразно со средствами и виной, уплатить дань и доставить хлеб, он отвел войско в Каралы. Спустив военные корабли и посадив на них приведенных с собою воинов, Манлий направился в Рим, где сообщил отцам о покорении Сардинии и передал квесторам дань, эдилам хлеб, а претору Квинту Фульвию пленных.

В то же самое время претор Тит Отацилий переправился с флотом из Лилибея в Африку и опустошил Карфагенскую область. Направляясь оттуда в Сардинию, ввиду слуха, что Газдрубал переплыл недавно туда от Балеарских островов, он встретил возвращавшийся в Африку флот и в незначительном сражении в открытом море захватил семь кораблей с моряками. Прочие корабли вследствие страха, точно вследствие бури, рассеялись в разные стороны.

Почти в то же время прибыл в Локры Бомилькар с воинами, посланными из Карфагена для прикрепления, со слонами и съестными припасами. Чтобы напасть на него врасплох, Аппий Клавдий быстро перевел войско в Мессану, под предлогом объезда провинции, и, благодаря попутному ветру и течению, прибыл в Локры. Но Бомилькар уже успел уйти в Бруттий к Ганнону, и локрийцы заперли перед римлянами ворота. Аппий, не сделав ничего, несмотря на большие усилия, вернулся в Мессану.

В то же лето Марцелл из Нолы, где он стоял с гарнизоном, делал частые нападения на земли гирпинов и самнитов и так опустошил их огнем и мечом, что напомнил самнитам о прежних поражениях.

42. Поэтому немедленно были отправлены к Ганнибалу одновременно от обоих народов послы, которые обратились к нему со следующею речью: «Ганнибал! Мы одни были врагами римского народа, пока могли защищаться своим оружием и своими силами. Затем, потеряв надежду на них, мы присоединились к царю Пирру, но, покинутые им, вынуждены были заключить с римлянами мир и соблюдали его почти пятьдесят лет, до твоего прибытия в Италию. Столько же своей доблестью и счастьем, сколько своим ласковым обхождением и добротою к нашим пленным гражданам, которых ты вернул нам, ты так расположил нас к себе, что, пока ты, наш друг, жив и здоров, мы не боялись не только римлян, но даже, если не грешно так выразиться, гнева богов. Но, поистине, когда ты не только полон сил и победитель, но и близок к нам и мог бы почти слышать плач наших жен и детей и видеть пламя наших домов, мы в это лето подверглись несколько раз таким разорениям, что победителем при Каннах можно считать Марка Марцелла, а не Ганнибала, и римляне с торжеством высказываются, что у тебя хватает сил только для одного удара, а затем, точно потеряв жало, ты теряешь мощь. В течение ста лет[813] воевали мы с римским народом без помощи постороннего вождя или войска, если не считать того, что, в продолжение двух лет, Пирр не столько защищал нас своими силами, сколько подкреплял свои силы нашими воинами. Я не буду хвастаться нашими удачами, как мы провели под ярмом двух консулов и два консульские войска[814], и вообще теми радостными и славными делами, которые выпали на нашу долю. О тогдашних несчастиях и невзгодах мы можем говорить с меньшим негодованием, чем о нынешних. Великие диктаторы со своими начальниками конницы, по два консула с двумя консульскими армиями вступали в нашу страну; после предварительной рекогносцировки, разместив резервные войска, под знаменами шли они производить опустошения; теперь же мы являемся добычей одного пропретора и небольшого гарнизона, назначенного для защиты Нолы; уже и не манипулами, а как разбойники, рыскают они по всей нашей стране беспечнее, чем если бы они бродили по римской земле. Вызывается же это тем, что ты не защищаешь нас, а наша молодежь, которая защитила бы нас, если бы была дома, вся служит под твоими знаменами. Я не знал бы ни тебя, ни твоего войска, если бы не думал, что ты, разбивший и истребивший столько римских войск, легко можешь раздавить рассеявшихся разорителей наших, которые беспорядочно бродят повсюду, куда только манит их, хотя бы тщетная, надежда на добычу. Они станут добычей немногих нумидийцев, и ты одновременно освободишь от римского гарнизона нас и ноланцев, если только, признав нас заслуживающими быть твоими союзниками и приняв нас под свое покровительство, ты сочтешь нас достойными защиты».

43. На это Ганнибал ответил, что гирпины и самниты все делают зараз – объявляют о своих поражениях, и просят помощи, и жалуются на то, что оставлены без защиты и в пренебрежении. А между тем сначала им бы следовало сделать заявление, затем просить помощи и, наконец, только в случае безуспешности просьбы, жаловаться, что напрасно умоляли о защите. Войско свое он не поведет в область гирпинов и самнитов, чтобы, подобно римлянам, тоже не быть им в тягость, но поведет его в места соседние, к союзникам римского народа; разоряя их, он обогатит своих воинов и, наводя таким образом страх, удержит врагов вдали от них. Что касается войны с римлянами, то, если сражение при Тразименском озере было славнее сражения при Требии, а сражение при Каннах славнее сражения при Тразименском озере, то и это последнее он затмит большей и славнейшей победой.

Дав такой ответ послам, Ганнибал богато наградил их и отпустил, а сам, оставив небольшой отряд на Тифатах, двинулся по направлению к Ноле. Туда же прибыл из области бруттийцев Ганнон с дополнительным войском и слонами, присланными из Карфагена. Став невдалеке лагерем, он произвел точную рекогносцировку и убедился, что все обстоит совсем не так, как он слышал от послов союзников: Марцелл не предпринимал ничего такого, чтобы о нем можно было сказать, будто он полагается на счастье или необдуманно доверяется врагу: он выходил на добычу после предварительной рекогносцировки, под крепким прикрытием, обезопасив себе обратный путь и приняв все меры предосторожности, точно Ганнибал был вблизи. Заметив приближение неприятеля, он задержал войско в стенах города, а ноланским сенаторам приказал ходить по стенам и наблюдать кругом за всем, что делается у неприятелей, – Ганнон подошел к стене, пригласил Геренния Басса и Герия Петтия для переговоров и, когда они вышли с разрешения Марцелла, обратился к ним через переводчика. Он возвеличивал доблесть и счастье Ганнибала и вместе с тем унижал могущество и достоинство римского народа, как погибающее. «Если бы эти качества, – говорил он, – были, как некогда, одинаковы у карфагенян и римлян, то все-таки вам, как по опыту знающим, насколько тяжка римская власть для союзников и насколько велика снисходительность Ганнибала даже по отношению ко всем пленным италийского происхождения, следует предпочесть дружественный союз с пунийцами союзу с римлянами. Если бы оба консула со своими армиями находились при Ноле, то все-таки они не могли бы сравняться силами с Ганнибалом, как то было и при Каннах; тем более не в состоянии защитить Нолу один претор с небольшим числом воинов, притом еще новобранцев. Более в наших интересах, чем в интересах Ганнибала, возьмет ли он Нолу приступом, или она будет сдана ему; ибо он во всяком случае овладеет ею, как овладел Нуцерией и Капуей, а разницу в судьбе Капуи и Нуцерии вы сами знаете, живя почти посередине между этими городами. Какая участь постигнет взятый город, я не желаю вам предсказывать, но готов скорее обещать, что если вы выдадите Марцелла с гарнизоном и город, то никто другой, кроме вас самих, не продиктует вам условий дружественного союза с Ганнибалом».

44. На это Геренний Басс ответил, что уже много лет существует дружба между римлянами и ноланцами, и до сих пор обе стороны довольны ей: что если бы с переменою счастья следовало переменить верность, то теперь это уже поздно; если бы они намерены были сдаться Ганнибалу, то разве следовало призывать римский гарнизон? С теми, которые пришли к ним на помощь, у них все общее и будет общим до конца.

Такие переговоры лишили Ганнибала надежды занять Нолу посредством измены. Поэтому он окружил город сплошной цепью воинов, чтобы напасть одновременно со всех сторон на укрепления. Марцелл, заметив, что неприятель подошел к стенам, выстроил войско перед воротами в городе и с большим шумом сделал вылазку. При первом натиске несколько карфагенских воинов было застигнуто врасплох и убито, затем, когда все сбежались к месту сражения и силы сравнялись, начался горячий бой. Битва эта была бы весьма знаменательна, если бы сражающихся не разогнал проливной дождь со страшной бурей. В тот день после незначительного сражения, разгорячившего воинов, римляне вернулись в город, а пунийцы в лагерь; во время первой вылазки пунийцев пало не более 30, римлян – 50. Дождь шел непрерывно всю ночь до третьего часа следующего дня. Поэтому, хотя обе стороны жаждали сразиться, однако этот день держались в укреплениях. На третий день Ганнибал выслал часть войска в окрестности Нолы для грабежа. Как только Марцелл заметил это, то тотчас же вывел войско, и Ганнибал не уклонился от боя. Между городом и лагерем было приблизительно тысяча шагов; на этом пространстве – кругом Нолы все место ровное – они дали сражение. Поднявшийся с обеих сторон крик вернул к начавшемуся уже сражению ближайших воинов из тех когорт, которые отправились в поля для грабежа. Ноланцы усилили римские ряды; Марцелл ободрил их и приказал им оставаться в резерве, уносить раненых с поля битвы и не вступать в бой, пока он не даст им сигнала.

45. Сражение было нерешительно: вожди усердно ободряли воинов, а воины сражались изо всех сил. Марцелл приказывал наступать на побежденных им три дня тому назад, прогнанных несколько дней тому назад от Кум, отбитых в прошлом году с другим войском от Нолы. Не все-де неприятели участвуют в сражении; они разбрелись по полям для грабежа, а те, которые сражаются, обессилели от кампанской роскоши: их доконало вино, развратные женщины и, вообще, распутный образ жизни в течение целой зимы. Исчезла та сила и выносливость, рушилась крепость тела и духа, благодаря которой они перешли пиренейские и альпийские вершины. Теперь сражаются только остатки прежних воинов, которые с трудом могут держать оружие и поддерживать свои члены. Капуя обратилась для Ганнибала в Канны: там погибли военная доблесть, дисциплина, слава прошлого времени и надежды на будущее. В то время как Марцелл, так порицая неприятелей, ободрял своих воинов, Ганнибал бранил своих еще сильнее, говоря, что узнает оружие и знамена, которые видел при Требии, Тразименском озере и, наконец, при Каннах, но войско привел на зимние квартиры в Капую совсем не такое, каким выводил оттуда. «Неужели, – говорил он воинам, – вы при большом напряжении сил с трудом выдерживаете бой с римским легатом, с одним легионом и одним конным отрядом, тогда как прежде против вас никогда не могли устоять два консульских войска. Неужели Марцелл со своими новобранцами и ноланскими резервами уже во второй раз безнаказанно вызывает нас на бой? Где тот мой воин, который стащил консула Гая Фламиния с коня и снес ему голову? Где тот, который убил Луция Павла при Каннах? Или мечи теперь тупы? Онемели руки? Или с вами случилось какое другое чудо? Вы, которые обыкновенно в небольшом числе побеждали большое число, теперь, будучи в большем числе, с трудом можете выдерживать натиск меньшего войска. Храбрые на словах, вы хвалились, что завоюете Рим, если вас кто поведет туда; а вот дело менее трудное: здесь я хочу испытать вашу силу и храбрость. Завоюйте Нолу, город, лежащий в равнине, не огражденный ни рекою, ни морем. Отсюда, когда вы нагрузите себя добычей и трофеями такого богатого города, я вас поведу или последую за вами туда, куда вы пожелаете».

46. Ни добрые, ни едкие слова не содействовали оживлению бодрости духа. Так как карфагенян теснили со всех сторон, а у римлян мужество росло, благодаря не только ободрению вождя, но и тому, что ноланцы своим криком, выражая расположение, воспламенили пыл к бою, то пунийцы обратились в бегство и были загнаны в лагерь. Римское войско желало взять лагерь штурмом, но Марцелл отвел его обратно в Нолу к великой радости и торжеству даже плебеев, которые ранее склонялись больше на сторону пунийцев. В этот день убито было неприятелей более 5000, 600 живыми взято в плен, захвачено 19 знамен и два слона, а четыре убито в сражении; римлян убито менее 1000. Следующий день при перемирии, установившемся само собой, оба войска провели в погребении павших в сражении. Неприятельские доспехи Марцелл сжег, как жертву Вулкану. На третий день после этого – вследствие ли некоторого недовольства или надежды на более выгодную службу – 272 нумидийских и испанских всадника перебежали к Марцеллу. Римляне часто пользовались в этой войне их отважной и верной помощью. После войны за храбрость испанцы получили землю в Испании, а нумидийцы в Африке.

Отослав Ганнона с теми войсками, с которыми он прибыл, из Нолы в страну бруттийцев, сам Ганнибал поспешил на зимние квартиры в Апулию и расположился вокруг Альп. Как только Квинт Фабий услыхал об удалении Ганнибала в Апулию, он приказал свезти хлеб из Нолы и Неаполя в лагерь выше Свессулы, усилил укрепления, оставил для защиты этого места в зимнее время достаточный гарнизон, а сам подошел ближе к Капуе и опустошал огнем и мечом Кампанскую страну, пока не заставил кампанцев выйти из ворот, хотя они совсем не надеялись на свои силы, и стать лагерем в открытом месте перед городом. У неприятелей было 6000 войска: пехота была слаба, конница была лучше, вследствие чего они и тревожили римлян конными схватками.

В числе многих знатных кампанских всадников был Церрин Вибеллий, по прозвищу Таврея. Он был гражданин Капуи, один из храбрейших кампанских всадников, так что, во время его службы у римлян, только один римлянин-конник, Клавдий Азелл, не уступал ему в воинской славе. В то время Таврея долго объезжал неприятельские отряды, осматривая их, и наконец, когда наступила тишина, спросил, где Клавдий Азелл; почему он, часто оспаривавший у него славу храбрости, не желает решить спора мечом: уступив победу, выдать ему «тучные доспехи» или, победив, получить таковые же.