Целий утверждает, что Магон[717] с конницей и испанской пехотой немедленно переплыл через реку, а сам Ганнибал перевел остальное войско вброд несколько выше, выстроив слонов в один ряд, чтобы ослабить напор реки. Это вряд ли покажется вероятным тем, кто знаком с этой рекой; неправдоподобно, чтобы всадники без вреда для оружия и коней могли преодолеть столь стремительную реку, даже если допустить, что все испанцы переплыли на своих надутых мехах; а чтобы найти брод через Пад, по которому можно бы было перевести отягченное обозом войско, следовало бы сделать обход, на который, полагаю я, потребовалось бы немало дней. По моему мнению, гораздо более заслуживают доверия те источники, по которым Ганнибал после двухдневных поисков едва мог найти место для наведения моста через реку; по мосту были посланы вперед всадники и легкие отряды испанцев. Пока Ганнибал, задержанный у реки Пад слушанием галльских посольств, переправлял тяжелую пехоту, Магон с всадниками, оставив мост и отправившись вниз по реке на расстояние одного дня пути, достиг Плацентии, где стояли враги. Несколько дней спустя Ганнибал укрепился лагерем на расстоянии шести миль от Плацентии, а на следующий день, выстроив войско в виду неприятеля, предложил ему битву.

48. В следующую ночь воины из галльских вспомогательных отрядов произвели в римском лагере резню, причинившую, впрочем, более тревоги, чем вреда. Около 2000 пехотинцев и 200 всадников, умертвив стоявших у ворот лагеря караульных, бежали к Ганнибалу. Пуниец принял их ласково, воспламенил их усердие, обещав им несметные награды, и в этом настроении разослал их по домам, с тем чтобы они побудили к восстанию своих соплеменников. Но Сципион подумал, что эта резня – сигнал к возмущению всех галлов, что все они, зараженные этим злодеянием, точно бешенством, поднимут оружие против него; и вот он, несмотря на страдания, которые ему все еще причиняла рана, в четвертую стражу следующей ночи тихо, без сигналов, снял лагерь и двинулся к Требии, где местность была выше и изобиловала холмами, недоступными для конницы. Это движение не прошло так же незаметно, как раньше на Тицине: Ганнибал послал нумидийцев, а затем и всю остальную конницу, и расстроил бы по крайней мере последние ряды идущих, если бы нумидийцы, жадные до добычи, не повернули в пустопорожний римский лагерь. Пока они там обшаривали все углы и теряли время, не находя ничего такого, что могло бы их мало-мальски достойным образом вознаградить за эту потерю, враг ускользнул у них из рук. Увидав, что римляне уже перешли Требию и заняты размежеванием своего лагеря, они убили тех немногих отставших воинов, которых им удалось захватить по сю сторону реки. А Сципион, будучи не в силах долее переносить мучения раны, ухудшившейся от тряски во время дороги, и считая, сверх того, нужным обождать прибытия коллеги, об отозвании которого из Сицилии он уже слышал, стал укреплять облюбованное им место недалеко от реки, которое показалось ему наиболее безопасным для лагеря.

В некотором расстоянии от него расположился лагерем Ганнибал. Насколько он радовался победе, одержанной его конницей, настолько же был он озабочен недостатком продовольствия, который становился с каждым днем ощутительнее для его войска, шедшего по вражеской земле[718] и нигде поэтому не находившего заготовленных припасов; чтобы помочь беде, он послал часть своего войска к местечку Кластидию[719], в котором римляне устроили чрезвычайно богатый склад хлеба. В то время как его воины готовились действовать силой, им была подана надежда на измену со стороны осажденных; и действительно за небольшую сумму – всего четыреста золотых монет – начальник гарнизона Дазий из Брундизия дал себя подкупить, и Кластидий сдался Ганнибалу. Этот город служил пунийцам житницей все время, пока они стояли на Требии. С пленными из сдавшегося гарнизона Ганнибал обращался мягко, чтобы с самого же начала военных действий приобрести славу кроткого человека.

49. Таким образом, сухопутная война остановилась на берегах Требии; тем временем флот действовал на море около Сицилии и близких к Италии островов и под начальством консула Семпрония и до его прибытия. Из 20 пентер, посланных карфагенянами с 1000 воинов опустошать италийское побережье, 9 пристало к острову Липаре, 8 – к острову Вулкана, а 3 были занесены волнами в пролив. Когда в Мессане их заметили, сиракузский царь Гиерон, дожидавшийся тогда в Мессане прибытия римского консула, отправил против них 12 кораблей, которые и захватили их, не встречая с их стороны никакого сопротивления, и отвели в Мессанскую гавань. От пленников узнали, что независимо от посланного в Италию флота в 20 кораблей, к которому принадлежали они сами, еще 35 пентер плывут в Сицилию, чтобы побудить к восстанию старинных союзников[720]. «Их главное назначение, – говорили они, – занять Лилибей; но, вероятно, та же буря, которая разбросала наш флот, занесла их к Эгатским островам». Царь тогда написал претору Марку Эмилию, провинцией которого была Сицилия, письмо, в котором он сообщал ему это известие в том виде, в каком его слышал, и дал совет занять Лилибей сильным гарнизоном. Тотчас же претор разослал по городам легатов и трибунов с поручением призвать тамошние римские гарнизоны к возможно большей бдительности, но главным образом сосредоточил в Лилибее свои военные силы; зачисленным во флотский экипаж союзникам был дан приказ снести в корабли готовой пищи на десять дней, чтобы они могли по первому же сигналу без всякого промедления сесть на суда, а по всему побережью были разосланы часовые наблюдать с вышек за приближением неприятельского флота. Благодаря этим мерам карфагеняне, хотя они и старались дать кораблям такой ход, чтобы подплыть к Лилибею до рассвета, были все-таки замечены, тем более что и луна светила всю ночь, а корабли неслись на всех парусах. Тотчас с вышек был подан сигнал, в городе подняли тревогу, и суда наполнились моряками; часть воинов заняла стены и сторожевые посты у ворот, другая часть села на корабли. Карфагеняне, заметив, что им придется иметь дело с людьми, приготовленными их встретить, до восхода солнца держались в некотором отдалении от гавани, снимая тем временем паруса и приспособляя свой флот к битве. Когда же рассвело, они отступили к открытому морю, чтобы самим иметь более простора для битвы и дать врагу возможность свободно вывести свои корабли из гавани. Римляне со своей стороны не уклонялись от сражения; их воодушевляло воспоминание о подвигах, совершенных ими вблизи этих мест[721], и они полагались на многочисленность и храбрость воинов.

50. Итак, они выплыли в открытое море. Римляне старались помериться силами на близком расстоянии и вступить в рукопашный бой; пунийцы, напротив, уклонились от него, предпочитали действовать искусством, а не силой, и сражаться корабль с кораблем, а не человек с человеком и меч с мечом. Они поступали вполне разумно: насколько их флот изобиловал моряками и гребцами, настолько он уступал римскому числом воинов, так что всякий раз, когда их корабль сцеплялся с римским, число вооруженных, сражавшихся на них, было далеко не одинаково. Когда это отношение было замечено, то римляне еще более ободрились в сознании своего численного превосходства, а карфагеняне, убедившись в своей сравнительной слабости, окончательно пали духом. Тотчас же семь пунийских кораблей были захвачены, остальные бежали. Экипаж пленных кораблей состоял из 1700 человек: в том числе было три знатных карфагенянина. Римский флот невредимый вернулся в гавань; только один корабль оказался с пробитым бортом, но и его удалось спасти.

Вслед за этим сражением, еще до распространения вести о нем среди мессанцев, пришел в Мессану консул Тиберий Семпроний. В проливе его встретил царь Гиерон с выстроенным в боевой порядок флотом; перейдя со своего царского корабля на консульский, он поздравил его с благополучным прибытием его самого, войска и флота и пожелал ему счастья и успехов для его сицилийской деятельности. Затем он изложил ему положение дел в Сицилии, рассказал о покушениях карфагенян, обещал быть на старости лет таким же верным союзником римского народа, каким он был в молодости, в первую войну, и обязался безвозмездно доставлять легионам и флотскому экипажу хлеб и одежду. «Большая опасность, – прибавил он, – грозит Лилибею и приморским городам; есть в них люди, которым перемена правления пришлась бы по вкусу». Ввиду этих обстоятельств консул решил без всякой проволочки отправиться с флотом в Лилибей; царь и царский флот отправились вместе с ним. Уже во время плавания они узнали, что под Лилибеем состоялось сражение и что неприятельские корабли частью были захвачены, частью бежали.

51. В Лилибее консул отпустил Гиерона с царским флотом, оставил для охраны сицилийского побережья претора, а сам отправился к острову Мелиту[722], который был занят карфагенянами. При его прибытии начальник гарнизона Гамилькар, сын Гисгона, сдался ему без малого с 2000 воинов, городом и всем островом. Отсюда римляне через несколько дней вернулись в Лилибей, и пленные, которых взял претор, равно как и те, которые сдались консулу, были проданы с молотка[723].

Рассудив, что с той стороны Сицилии никакая опасность более не угрожает, консул отправился к островам Вулкана, где, по слухам, стоял пунийский флот. Но вблизи этих островов не нашли уже ни одного неприятельского воина: враг уже отправился опустошать италийское побережье, совершил набег на окружавшие Вибон[724] поля и стал угрожать самому городу. Возвращаясь в Сицилию, консул получил известие о высадке врагов в окрестностях Вибона, а также и письмо сената, гласившее, что Ганнибал перешел в Италию и что ему следует без всякого промедления спешить на помощь товарищу. Под гнетом стольких одновременных забот он тотчас же посадил войско на суда и послал его по Адриатическому морю в Аримин[725], поручил своему легату Сексту Помпонию охранять с 25 военными кораблями окрестности Вибона и вообще италийское побережье, дополнил флот претора Марка Эмилия до числа 50 кораблей, а сам, упорядочив сицилийские дела, на 10 кораблях поплыл вдоль берега Италии и достиг Аримина. Застав здесь свое войско, он отправился вместе с ним к Требии, где и соединился со своим товарищем.

52. И вот уже оба консула и все римские силы были выставлены против Ганнибала; этим ясно было высказано, что, если не удастся защитить Римское государство этими войсками, то другой надежды уже нет. Все же один консул, проученный несчастным исходом последнего конного сражения и полученной им раной, советовал ждать; напротив, другой, будучи свеж духом, сгорал нетерпением и не хотел даже слышать об отсрочке. Галлы, населявшие в те времена всю местность между Требией и Падом, в этом споре двух могущественных народов заискивали у обеих сторон, и было ясно, что они стараются этим обеспечить себе милость того, кто выйдет победителем. Римляне довольно благосклонно относились к этой их политике, довольные и тем, что они не бунтуют; Пуниец, напротив, был возмущен: сами же они, твердил он, призвали его для возвращения им свободы! Чтобы излить на них свой гнев и вместе с тем доставить воинам для их пропитания добычу, он велел отряду из 2000 пехотинцев и 1000 всадников – последние были большею частью нумидийцы, но были между ними и галлы, – опустошать весь край сплошь до берегов Пада. Тогда беспомощные галлы, до тех пор колебавшиеся, поневоле отшатнулись от обидчиков и пристали к тем, в которых они видели мстителей за причиненную им несправедливость: отправив послов к консулам, они просили их прийти на помощь их стране, бедствующей будто бы вследствие чрезмерной преданности ее жителей римлянам. Корнелий не считал время благоприятным для вооруженного вмешательства, да и повод ему не нравился: он не питал никакого доверия ко всему галльскому племени после недавней измены боев, – не говоря уже о многих других его коварных поступках, которые могли быть забыты вследствие их давности. Семпроний, напротив, утверждал, что лучшим средством к удержанию союзников в верности будет защита тех из них, которые первые нуждаются в помощи. А так как его товарищ продолжал колебаться, то он послал свою конницу, прибавив к ней 1000 пехотинцев большею частью из метателей, за Требию защищать землю галлов. Напав неожиданно на бродивших врассыпную и без всякого порядка неприятелей, большинство из которых к тому же было обременено добычей, они произвели между ними страшное смятение: многих они убили, а остальных преследовали до самого лагеря и сторожевых постов врага. Здесь они принуждены были отступить перед высыпавшей из лагеря толпой вооруженных; но, получив подкрепление из своей стоянки, возобновили бой. Долго ход сражения был нерешителен, и они то теснили врага, то отступали перед ним; под конец обе стороны разошлись. Все же потеря, понесенная карфагенянами, была крупнее, а потому слава победы осталась за римлянами.

53. Никому эта слава не казалась такой великой и такой несомненной, как самому консулу. Он был вне себя от радости, что победил именно той частью войска, которая под начальством другого консула была разбита. «Воины, – говорил он, – вновь ободрились и воспрянули духом, и никто, кроме товарища, не желает отсрочки сражения. Он один, больной душой еще более, чем телом, помня о своей ране, боится строя и оружия. Но нельзя же всем предаваться малодушию по милости больного человека. К чему отлагать битву и напрасно терять время? Какого еще третьего консула и войска дожидаемся мы? А лагерь карфагенян находится в Италии, почти в виду Рима! Они нападают уже не на Сицилию и Сардинию, которую мы отняли у побежденных, не на Испанию по сю сторону Ибера, – они изгоняют нас, римлян, из нашего же отечества, из земли, в которой мы родились! Как застонали бы наши отцы, не раз рубившиеся под стенами Карфагена, если бы они могли видеть, как мы, их дети, два консула с двумя консульскими войсками, находясь в средине Италии, в ужасе прячемся в свой лагерь, между тем как Пуниец поработил всю землю между Альпами и Апеннинами!» Это твердил он и своему больному товарищу, сидя у его постели, и в своей палатке, нисколько не стесняясь присутствием воинов. Его подзадоривали и приближение комиций, после которых дальнейшее ведение войны могло быть поручено новым консулам, и возможность, пользуясь болезнью товарища, присвоить всю славу себе одному. При таких обстоятельствах возражения Корнелия ни к чему не вели: он велел воинам готовиться к предстоящей битве.

Ганнибал, понимавший, какой образ действий всего целесообразнее для врагов, собственно, не мог рассчитывать, что консулы станут действовать неосторожно и наобум; все же он знал, как опрометчив и самонадеян один из них, ознакомившись с его характером заранее по слухам, а затем и на опыте, и полагал, что удачный исход его стычки с грабителями сделал его еще самонадеяннее; ввиду этого он не терял надежды, что ему представится удобный случай дать сражение. Со своей стороны, он заботливо старался не пропускать такого случая именно теперь, пока воины врага были неопытны, пока наиболее дельный из обоих предводителей вследствие своей раны был неспособен руководить военными действиями, пока, наконец, галлы были бодры духом: он знал, что эта густая толпа последует за ним тем неохотнее, чем дальше он уведет ее из дому. Итак, он надеялся, что сражение вскоре состоится, и во что бы то ни стало желал дать его, даже если бы враги и стали медлить. А когда лазутчики из галлов (они безопаснее всего могли доставлять ему требуемые сведения, так как их соплеменники служили в обоих лагерях) донесли ему, что римляне готовы вступить в бой, Пуниец стал отыскивать место, удобное для засады.

54. Между лагерем и Требией протекал ручей с высокими берегами[726], обросшими камышом и разными кустарниками и деревьями, какие обыкновенно вырастают на невозделанной почве. На своих разъездах Ганнибал лично осмотрел это место и убедился, что тут легко можно скрыть даже всадников. Вернувшись, он сказал своему брату Магону: «Вот то место, которое тебе следует занять. Выбери по сотне человек из пехоты и конницы и явись с ними ко мне в первую стражу; теперь пора отдохнуть». С этими словами он отпустил военный совет. Вскоре Магон с избранными воинами явился. «Я вижу, что вы богатыри, – сказал им Ганнибал, – но чтобы вы были сильны не только удалью, но и числом, каждый из вас пусть выберет из своего отряда или манипула по девяти похожих на него молодцов. Магон покажет вам место, которое вам следует занять; вы имеете врагами людей, ничего в такого рода хитростях не смыслящих». В конце концов он отправил Магона с 1000 всадников и 1000 пехотинцев. На рассвете Ганнибал велит нумидийской коннице перейти Требию, подскакать к воротам неприятельского лагеря и, бросая дротиками в караульных, вызвать врага на бой, а затем, когда сражение загорится, медленным отступлением завлечь его по сю сторону реки. Таково было поручение, данное нумидийцам; остальным же начальникам как пехоты, так и конницы было предписано, чтобы они велели всем воинам закусить, а затем надеть оружие, оседлать коней и ждать сигнала к битве.

Лишь только нумидийцы произвели тревогу, Семпроний, сгорая жаждой вступить в бой, по установленному уже заранее плану вывел в поле сначала всю конницу – на эту часть своих сил он более всего полагался, – затем 6000 пехотинцев, а затем и все другие силы. Было как раз время зимнего солнцеворота, шел снег; местность, лежавшая между Альпами и Апеннинами, была еще суровее от близости рек и болот. К тому же и люди, и лошади были выведены торопливо, не успев ни позавтракать, ни каким бы то ни было образом защитить себя от холода; они и так уже зябли, а чем далее они входили в поднимавшиеся из реки туманы, тем более и сильнее пробирала их дрожь. Но вот они пустились преследовать бегущих нумидийцев и вошли в воду, а она, поднявшись вследствие ночного дождя, доходила им до груди. Когда они вышли на тот берег, у всех члены до того окоченели, что они едва были в состоянии держать оружие в руках; к тому же они, так как часть дня уже прошла, изнемогали от усталости и от голода.

55. Все это время воины Ганнибала грелись у костров, разведенных ими перед палатками, натирали тело оливковым маслом, которое им разослали по манипулам, и на досуге завтракали. Когда был дан сигнал, что враги перешли реку, они, бодрые душой и телом, взялись за оружие и выступили в поле. Балеарцев, свою легкую пехоту, Ганнибал поместил в авангарде; их было около 8000 человек; за ними тяжеловооруженных пехотинцев, ядро и силу своего войска; по обоим флангам была рассыпана десятитысячная конница, на флангах же поставлены и слоны. Консул же, заметив, что его конница, понесшаяся врассыпную вслед за нумидийцами, слишком неосторожно зашла вперед и встретила с их стороны неожиданное сопротивление, отозвал ее обратно, дав знак к отступлению, и расставил по обоим флангам, взяв в центр пехоту. Римлян было 18 000, союзников и латинов[727] 20 000; к ним следует прибавить вспомогательные отряды ценоманов[728], единственного галльского племени, сохранившего верность римлянам. Таковы были силы сразившихся.

Начали сражение балеарцы. Встретив, однако, сильный отпор со стороны легионов, легкая пехота поспешно разделилась и бросилась на фланги. Вследствие этого ее движения положение римской конницы сразу стало очень затруднительным. И без того уже трудно было держаться 4000 всадников против 10 000, людям уставшим против людей большею частью еще свежих, а тут еще балеарцы засыпали их целым градом дротиков. В довершение всего слоны, шествовавшие на краях флангов впереди конницы, наводили ужас на воинов, но еще более пугали лошадей, притом не только своим видом, но и непривычным запахом. И вот поле на широком пространстве покрылось беглецами. Римская пехота дралась не менее храбро, чем карфагенская, но была значительно слабее. Пуниец, незадолго до битвы отдыхавший, выступил в бой со свежими еще силами; римлянам, напротив, голодным, уставшим, с окоченевшими от мороза членами, всякое движение стоило труда. Все же они взяли бы одной своей храбростью, если бы против них стояла одна пехота; но здесь балеарцы, прогнав конницу, метали свои дротики им во фланги, тут слоны напирали уже на самый центр переднего строя, а там вдруг Магон с нумидийцами, мимо засады которых пехота тогда пронеслась ничего не подозревая, появился в тылу и привел задний ряд в неописуемое замешательство. И все-таки среди всех этих бедствий, окружавших ее со всех сторон, пехота крепко держалась некоторое время; наиболее успешно отразила она, вопреки всеобщему ожиданию, натиск слонов. Легкие пехотинцы, именно для этого отряженные, забросав их дротиками, обратили их в бегство, а затем, преследуя бегущих, кололи под хвост, где у них кожа тоньше и ранить их поэтому легче.

56. Заметив, что они в исступлении начинают уже почти бросаться на своих, Ганнибал велел удалить их из центра и отвести на края позиции, чтобы они пришлись против вспомогательных отрядов галлов. Тут они сразу произвели повсеместное бегство, и ужас римлян достиг крайних пределов, когда они заметили, что их союзники разбиты. Пришлось им образовать круг. При таких обстоятельствах 10 000 приблизительно, не видя возможности другого спасения, прорубились через центр африканской пехоты, где были помещены галльские подкрепления, нанеся врагу страшный урон. Отсюда они, не будучи в состоянии вернуться в лагерь, так как их отделяла река, и не видя вследствие дождя, куда им направиться, чтобы прийти на помощь своим, прямым путем проследовали в Плацентию. По их примеру было сделано много попыток пробиться в различные стороны; направившиеся к реке были или поглощены пучиной, или застигнуты врагами, если они не решались войти в реку; те, которые в беспорядочном бегстве рассыпались по равнине, последовали за отступающим отрядом и достигли Плацентии; другим страх перед врагами внушил смелость войти в реку, и они, перейдя ее, добрались до лагеря.

У карфагенян слякоть и невыносимые холода погубили много людей и вьючных животных и почти всех слонов. Далее Требии они врага не преследовали и вернулись в лагерь до того оцепеневшими от холода, что едва радовались своей победе. Поэтому они в следующую ночь, когда воины, оставленные в римском лагере для его охраны, а равно и спасшиеся туда бегством и большею частью почти безоружные, на плотах переправлялись через Требию[729], – или действительно ничего не заметили среди шума, производимого дождем, или же, не будучи уже в состоянии двигаться от усталости и ран, притворялись, что ничего не замечают. Таким образом консул Сципион, не будучи тревожим пунийцами, в тихом шествии провел войско в Плацентию и оттуда через Пад в Кремону, чтобы зимовка двух войск не ложилась непосильной тягостью на одну колонию.

57. Ужас, распространившийся в Риме при известии об этом поражении, не поддается никакому описанию. Вот-вот, думали они, появятся знамена врага, приближающегося к городу Риму, и нет надежды, нет помощи, нет возможности спасти от его натиска ворота и стены столицы. Когда один консул был побежден на Тицине, мы могли отозвать другого из Сицилии. Теперь два консула, два консульских войска разбиты; откуда взять других предводителей, другие легионы? Так рассуждали они в своем испуге, как вдруг вернулся консул Семпроний. Подвергаясь страшной опасности, он пробрался сквозь рассеявшуюся повсюду для грабежа неприятельскую конницу, слепо полагаясь на свое счастье, а вовсе не на рассчет и даже не надежду обмануть бдительность врага или оказать ему сопротивление, если бы его открыли. Он провел консульские комиции, что было тогда наиболее насущной потребностью, и затем вернулся на зимние квартиры. Консулами были избраны Гней Сервилий и Гай Фламиний.

Римлянам, впрочем, даже зимовать не дали спокойно. Всюду рыскали нумидийские всадники, или же – если местность была для них слишком неровной – кельтиберы и лузитанцы. Римляне были, таким образом, отрезаны решительно ото всех подвозов, кроме тех, которые доставлялись им на кораблях по реке Пад. Была недалеко от Плацентии торговая пристань, окруженная сильными укреплениями и охраняемая многочисленным гарнизоном. В надежде взять эту крепость силой Ганнибал отправился, взяв с собой конницу и легкую пехоту; а так как он в тайне видел главный залог успешности предприятия, то нападение было произведено им ночью. Все же ему не удалось обмануть караульных, и внезапно был поднят такой крик, что его было слышно даже в Плацентии. Таким образом, на рассвете явился консул с конницей, велев легионам следовать за ним в боевом порядке. Еще до их прибытия обе конницы сразились, а так как Ганнибал, получив рану, был вынужден оставить битву, то враги пали духом, и гарнизон был блестящим образом спасен. Но отдых продолжался всего несколько дней. Едва дав ране время зажить, Ганнибал быстро двинулся к Виктумулам[730], чтобы взять их приступом. Место это в галльскую войну служило римлянам житницей; затем, так как оно было укреплено, туда стали стекаться со всех сторон окрестные жители, принадлежавшие к различным племенам, тогда же страх перед опустошениями заставил многих крестьян поселиться там. И вот эта толпа, услышав о доблестной защите крепости под Плацентией, воодушевилась мужеством, взялась за оружие и вышла навстречу Ганнибалу. Войска встретились на дороге, скорее в маршевом, чем в боевом порядке; а так как с одной стороны дралась нестройная толпа, а с другой – уверенные друг в друге вожди и войско, то 35 000 людей были обращены в бегство сравнительно немногими. На следующий день город сдался и принял в свои стены пунийский гарнизон. Горожанам было велено выдать оружие; они тотчас повиновались; вдруг раздался сигнал, чтобы победители пошли грабить город, как будто они взяли его приступом. Ни одно из бедствий, которые летописцы в подобных случаях считают достойными упоминания, не миновало жителей; все, что только могли придумать своеволие, жестокость и бесчеловечная надменность, обрушилось на этих несчастных. Таковы были зимние походы Ганнибала.

58. Затем был дан воинам кратковременный отдых, пока стояли невыносимые морозы; а с первыми, еще сомнительными, признаками приближения весны он оставил зимние квартиры и повел войско в страну этрусков, рассчитывая убеждением или силой привлечь и этот народ на свою сторону, подобно тому, как он сделал это с галлами и лигурийцами. Но во время перехода через Апеннины его застигла такая страшная буря, что в сравнении с ней даже ужасы Альп показались почти ничем. Дождь и ветер хлестали пунийцев прямо в лицо и с такой силой, что они или были принуждены бросать оружие, или же, если пытались сопротивляться, падали сами наземь, пораженные силой вьюги. На первых порах они только остановились. Затем, чувствуя, что ветер захватывает им дыхание и щемит грудь, они немного присели, повернувшись к нему спиною. Вдруг над их головами застонало, заревело; раздались ужасающие раскаты грома, засверкали молнии; пока они, оглушенные и ослепленные, от страха не решались двинуться с места, грянул ливень, а ветер от этого подул еще сильнее. Тут они, наконец, убедились в необходимости расположиться лагерем на том самом месте, где они были застигнуты непогодой. Но это было лишь началом новых бедствий. Нельзя было ни развернуть полотно, ни водрузить столбы; а если и удавалось раскинуть палатку, то она не оставалась на месте: все разрывалось и уносилось ураганом. А тут еще тучи, занесенные ветром повыше холодных вершин гор, замерзли и стали сыпать градом в таком количестве, что воины, махнув рукой на все, бросились на землю, будучи скорее зарыты своими палатками, чем прикрыты; за градом последовал такой сильный мороз, что, если кто в этой жалкой куче людей и животных хотел приподняться и встать, он долгое время не мог этого сделать, так как жилы окоченели от стужи и суставы едва могли сгибаться. Наконец благодаря усиленному телодвижению они размяли свои члены и несколько ободрились духом; кое-где были разведены огни; если кто чувствовал себя слишком слабым, то он прибегал к чужой помощи. В продолжение двух дней оставались они на этом месте, как бы в осаде; погибло много людей, много вьючных животных, а также и семь слонов из тех, которые остались живы после сражения на Требии.

59. Спустившись с Апеннин, Ганнибал опять двинулся к Плацентии и остановился в десяти милях от города; в следующий день он повел против врага 12 000 пехоты и 5000 конницы. Консул Семпроний, вернувшийся уже к этому времени из Рима, не уклонился от боя; в этот день расстояние между обоими лагерями не превышало трех миль. На другой день они сразились с замечательным мужеством, но с переменным счастьем. В первой стычке римляне имели решительный перевес: они не только победили в поле, но, прогнав врага, преследовали его до самого лагеря, а затем произвели нападение и на сам лагерь. Ганнибал, расставив немногих защитников по окопам и у ворот, остальным велел сплотиться вокруг него в средней площади лагеря и с напряженным вниманием ждать сигнала к вылазке. В девять часов дня римский полководец, видя, что воины только напрасно истощают свои силы и что все еще нет никакой надежды взять лагерь, дал знак к отступлению. Узнав об этом и заметив, что бой прекратился и неприятель отступает от его лагеря, Ганнибал тотчас же из правых и из левых ворот выпускает против врага конницу, а сам с отборной пехотой устремляется через средние ворота. Если бы время дня позволяло обоим войскам дать более продолжительный бой, то редкое сражение ознаменовалось бы бóльшим ожесточением и бóльшим числом убитых с обеих сторон; теперь же, как ни храбро дрались воины, а ночь заставила их разойтись. Таким образом потери было меньше, чем можно было ожидать по остервенению, с каким они бросились друг на друга; а так как обе стороны сражались с одинаковым почти успехом, то и число убитых к окончанию боя было одинаково; пало не более как по 600 пехотинцев и вполовину против этого числа всадников. Все же потеря римлян была ощутительнее, чем можно было предположить, судя по одному числу павших: было убито довольно много людей всаднического сословия, пять военных трибунов и три начальника союзников[731]. После этого сражения Ганнибал отступил к лигурийцам, а Семпроний к Луке[732]. Лигурийцы выдали входящему в их пределы Ганнибалу двух римских квесторов, Гая Фульвия и Луция Лукреция, которых они захватили обманом, и, сверх того, двух военных трибунов и пять лиц всаднического сословия, большею частью сыновей сенаторов; это они сделали для того, чтобы он убедился в их мирном настроении и желании быть союзниками карфагенян.

60. Пока все это происходит в Италии, Гней Корнелий Сципион, будучи послан с флотом и войском в Испанию, отправился от устьев Родана и, обогнув Пиренеи, пристал в Эмпориях[733]. Высадив здесь войско, он начал с леетанов и мало-помалу подчинил Риму все побережье до реки Ибер, то возобновляя прежние союзы, то заключая новые. Приобретя при этом славу кроткого и справедливого человека, он распространил свое влияние не только на приморские народы, но и на более дикие племена, населявшие гористую область внутри страны, и не только заключил с ними мир, но и сделал их своими союзниками и набрал среди них несколько сильных вспомогательных отрядов.

Испания по сю сторону Ибера была провинцией Ганнона; его Ганнибал оставил защищать эту страну. Полагая, что следует идти навстречу врагу, не дожидаясь всеобщего отпадения, он остановился лагерем в виду неприятеля и вывел свое войско в поле. Римский полководец также счел лучшим не откладывать сражения; зная, что ему войны с Ганноном и Газдрубалом не миновать, он предпочитал иметь дело с каждым порознь, чем с обоими вместе. Войска сражались без особого напряжения; 6000 неприятелей было убито, 2000 взято в плен, сверх того еще охрана лагеря, который также был взят, и сам полководец с несколькими вельможами. При этом было завоевано и местечко Циссис[734], лежавшее недалеко от лагеря; впрочем, найденная в нем добыча состояла из предметов небольшой стоимости – главным образом грубой утвари и негодных рабов. Зато захваченная в лагере добыча обогатила римских воинов, так как не только побежденное войско, но и то, которое под знаменами Ганнибала сражалось в Италии, оставило всю свою более или менее ценную собственность по ту сторону Пиренеев, чтобы она не оказалась тяжелым бременем для несущих.

61. Газдрубал, прежде чем достоверная весть об этом поражении могла дойти до него, перешел через Ибер с 8000 пеших и 1000 всадников в тщетной надежде выйти навстречу римлянам при первом их появлении в стране. Узнав, что карфагеняне разбиты на голову под Циссисом и их лагерь взят, он повернул к морю. Недалеко от Тарракона он застиг флотских воинов[735] и моряков, бродивших отдельными шайками по полям в полной безопасности, как это бывает обыкновенно после успеха. Пустив против них врассыпную свою конницу, он многих перебил, а остальных в крайнем замешательстве прогнал к кораблям. Не решаясь, однако, более оставаться в этих местах, чтобы его не застиг Сципион, он удалился за Ибер. В самом деле, Сципион, узнав о прибытии новых врагов, поспешно двинулся со своим войском против них; наказав нескольких капитанов и оставив в Тарраконе небольшой гарнизон, он вернулся с флотом в Эмпории. Не успел он удалиться, как вдруг опять появился Газдрубал, побудил к возмущению племя илергетов[736], которое дало было Сципиону заложников, и с их же молодежью стал опустошать поля верных римлянам союзников. Но лишь только Сципион выступил с зимних квартир, он опять оставил всю землю по сю сторону Ибера; Сципион же вторгнулся с войском в пределы илергетов, брошенных виновником их возмущения, загнал их всех в их главный город Атанагр и осадил. Через несколько дней ему удалось снова принять в подданство илергетов; он велел им поставить еще более против прежнего заложников и наказал их сверх того еще денежной пеней. Отсюда он двинулся к авсетанам, которые также были союзниками пунийцев, и осадил их город. Когда же лацетаны поспешили выручать соседей, он ночью, недалеко от города, когда они намеревались войти в него, устроил им засаду. Около 12 000 было убито; почти все потеряли оружие и, рассеявшись по полям, убежали восвояси. Да и осажденных защищала только зима, от которой осаждающие терпели много невзгод. Тридцать дней продолжалась осада, и все это время глубина снега была редко менее четырех футов; но зато он так закутал римские осадные щиты и винеи, что только им они были спасены от поджигательных снарядов, которые враги неоднократно бросали в них. В конце концов, когда их начальник Амузик спасся бегством к Газдрубалу, они сдались, обязавшись уплатить двадцать талантов серебра. Римляне вторично отправились на зимние квартиры, на этот раз в Тарракон.

62. В Риме и его окрестностях много тревожных знамений или действительно было замечено в эту зиму, или же – как это обыкновенно бывает, коль скоро умы объяты суеверным страхом, – о них только доносили в большом числе, и рассказчикам слепо верили. В числе прочих, передают, будто шестимесячный ребенок свободных родителей на Овощном рынке крикнул «Триумф!»; на Бычьем рынке бык сам собою взобрался на третий этаж и бросился оттуда, испуганный тревогой, которую подняли жильцы; на небе показались огненные изображения кораблей; в храм Надежды, что на Овощном рынке, ударила молния; в Ланувии копье шевельнулось[737], и ворон влетел в храм Юноны и сел как раз на ложе богини; в окрестностях Амитерна во многих местах показались издали привидения в белом саване, но ни с кем не повстречались; в Пицене шел каменный дождь; в Цере вещие дощечки[738] утончились; в Галлии волк выхватил у караульного меч из ножен и унес его. Относительно прочих знамений определено, чтобы децемвиры справились в Сивиллиных книгах; по поводу же каменного дождя в Пицене было объявлено девятидневное празднество. По истечении его приступили к другим очистительным обрядам, в которых приняли участие почти все граждане. Прежде всего было произведено очищение города; богам, по постановлению децемвиров, заклали известное число взрослых животных; в Ланувии поднесли Юноне дар из сорока фунтов золота; а замужние женщины посвятили Юноне на Авентине медную статую; в Цере, где вещие дощечки утончились, были объявлены лектистернии и вместе с тем молебен Фортуне на горе Альгид; также и в Риме были объявлены лектистернии Юности и молебен в храме Геркулеса для определенных участков, а затем для всего народа молебствие во всех храмах. Гению[739] было заклано пять взрослых животных, и сверх того определяли, чтобы претор Гай Атилий Серран произнес обеты на случай, если бы положение государства не изменилось к худшему в течение следующих десяти лет. Эти обряды и обеты, совершенные и произнесенные по откровению Сивиллиных книг, в значительной степени успокоили взволнованные религиозным страхом умы.

63. Фламиний, один из предназначенных консулов, получив по жребию зимовавшие в Плацентии легионы, послал консулу при письме приказ, чтобы это войско к мартовским идам[740] стояло лагерем в Аримине. Он действительно намеревался вступить в должность там, в провинции, помня о своих старинных спорах с сенатом в бытность свою трибуном, а позже и консулом, когда у него сначала хотели отнять консульство, а затем триумф[741]; к тому же ненависть к нему сенаторов увеличилась по поводу нового закона, предложенного народным трибуном Гаем Клавдием против воли сената и при содействии одного только Гая Фламиния из среды сенаторов – чтобы никто из сенаторов или сыновей сенаторов не владел морским кораблем вместимостью свыше трехсот амфор[742]. Эта вместимость считалась законодателем достаточной для ввоза в город из деревни предметов потребления; торговля же признавалась для сенаторов, безусловно, позорной. Закон этот, поднявший очень много шуму, доставил Фламинию, который отстаивал его, ненависть знати, но зато любовь народа и, таким образом, вторичное консульство. Ввиду этого он стал опасаться, как бы его не пожелали задержать в городе вымышленными ауспициями, откладыванием Латинского празднества[743] и другими помехами, которыми обыкновенно пользовались против консулов, и поэтому под предлогом поездки в качестве частного лица тайком уехал в свою провинцию. Когда об этом узнали, негодование сенаторов, и без того уже сильное, еще возросло. «Гай Фламиний, – говорили они, – ведет войну уже не с одним только сенатом, но и с бессмертными богами. Еще прежде он, выбранный консулом при зловещих ауспициях, отказал в повиновении богам и людям, когда они отзывали его с самого поля битвы; теперь он, помня о своей тогдашней непочтительности, бегством уклонился от обязанности произнести в Капитолии торжественные обеты. Он не пожелал в день вступления своего в должность помолиться в храме Юпитера Всеблагого Всемогущего, увидеть кругом себя собранный для совещания сенат, который его ненавидит и ему одному ненавистен, назначить день Латинского празднества и совершить на горе торжественное жертвоприношение Юпитеру Латиарису; не пожелал, после ауспиций, отправиться на Капитолий для произнесения обетов и затем в военном плаще, в сопровождении ликторов, уехать в провинцию. Он предпочел отправиться наподобие какого-нибудь маркитанта, без знаков своего достоинства, без ликторов, украдкой, как будто он удалялся в изгнание. По-видимому, ему показалось более соответствующим величию своей власти вступить в должность в Аримине, чем в Риме, надеть порфировый плащ в каком-нибудь постоялом дворе, чем у богов своего очага!» Все решили, что его следует – честью ли или силой – вернуть и заставить сначала лично исполнить все обязанности перед богами и людьми, а затем уже отправиться к войску и в провинцию. Послами (постановлено было отправить таковых) избраны были Квинт Теренций и Марк Антистий; но их слова так же мало подействовали на него, как в его первое консульство письмо сената.

Через несколько дней он вступил в должность; но, когда он приносил жертву, телец, раненый уже, вырвался из рук священнослужителей и обрызгал своей кровью многих из присутствовавших; вдали же смятения и тревоги было еще больше, так как не знали, в чем причина испуга. Многие видели в этом предзнаменовании большие ужасы. Затем он принял два легиона от прошлогоднего консула Семпрония и два от претора Гая Атилия[744] и повел свое войско по горным тропинкам Апеннин в Этрурию.

Книга XXII

Галлы негодуют на Ганнибала; возбуждение в Риме против Фламиния; чудесные знамения; умилостивление богов (1). Затруднения, встреченные Ганнибалом на пути в Арретий (2). Вызывающий образ действий Ганнибала побуждает Фламиния сразиться (3). Битва при Тразименском озере (4–6). Паника в Риме (7). Поражение римлян в Умбрии; избрание в диктаторы Квинта Фабия Максима (8). Ганнибал опустошает Пиценскую и соседние области; умилостивление богов (9-10). Меры к охране Рима (11). Осторожность Фабия (12). Ганнибал направляется в Кампанию (13). Начальник конницы возбуждает воинов против диктатора (14). Настойчивость Фабия; гибель Манцина; Ганнибалу прегражден обратный путь (15). Хитрость спасает Ганнибала (16–17). Фабий идет по пятам Ганнибала; отъезд диктатора в Рим (18). Победа римского флота у берегов Испании и последствия ее (19–20). Восстание испанских племен против Карфагена (21). Публий Сципион направляется к Сагунту; освобождение испанских заложников, бывших у карфагенян (22). Римские воины недовольны Фабием (23). Столкновение начальника конницы с Ганнибалом (24). Уравнение прав диктатора и начальника конницы (25–26). Разделение между ними войска (27). Неосмотрительность начальника конницы (28). Фабий спасает его (29). Примирение вождей и соединение войска (30). После неудачной попытки высадиться в Африке консул Семпроний возвратился в Италию (31). Единодушие консулов; посольство неаполитанцев в Рим (32). Внешние и внутренние распоряжения римлян (33). Выборы консулов (34–35). Набор новобранцев; чудесные знамения и умилостивление богов (36). Посольство от Гиерона (37). Присяга воинов (38). Фабий увещевает Эмилия (39). Силы римлян и критическое положение Ганнибала (40). Успехи римлян и коварный план Ганнибала (41). Осторожность Эмилия Павла остановила безрассудство Варрона (42). Ганнибал направился в Апулию; встреча враждебных армий у Канн (43). Битва при Каннах; гибель консула Эмилия Павла (44–49). Часть остатков римской армии спасается в Канузий (50). Бездействие Ганнибала (51). Ганнибал овладевает меньшим римским лагерем; из большего лагеря римляне спасаются в Канузий; Ганнибал погребает убитых (52). Сципион становится во главе бежавших (53). Соединение всех остатков каннского войска; паника в Риме (54). Меры к охране и успокоению Рима; тревожные вести из Сицилии (55–57). Римский сенат отказывается выкупить пленных (58–61).

1. Уже приближалась весна, а потому Ганнибал двинулся с зимних квартир; его прежние попытки перейти Апеннины были тщетны вследствие невыносимых холодов, но и пребывание там сопряжено было с большой и страшной опасностью; ибо, когда галлы, которые поднялись в надежде на добычу и опустошения, стали замечать, что, вместо того чтобы им самим грабить и угонять скот из чужой области, их собственные земли служат театром войны и эксплуатируются зимними квартирами обоих войск, – они снова обратили свою ненависть с римлян на Ганнибала; неоднократно он подвергался опасности от коварных замыслов галльских вождей, но его спасало то, что они обманывали друг друга, так как они с одинаковым легкомыслием составляли заговоры и обнаруживали их; вместе с тем и путем обмана, меняя то платье, то головной убор, Ганнибал тоже оберегал себя от их козней. Впрочем, и страх перед этой опасностью заставил его поскорее удалиться с зимних квартир.

В то же самое время – в мартовские иды – Гней Сервилий вступил в Риме в должность консула. Там снова возгорелась ненависть против Гая Фламиния, когда консул доложил о положении государства. Сенаторы говорили, что они избрали двух консулов, а имеют только одного; ведь какая у него, Фламиния, законная власть, какое право производить ауспиции? Должностные лица получают это право из дому, от государственных и частных пенатов, после совершения Латинского празднества, после жертвоприношения на горе, дав обеты на Капитолии, как того требует религия; а частный человек не может совершать ауспиции, отправившись же без них в чужую землю, он не может там предпринимать настоящих гаданий[745].

Страх увеличивали известия о чудесных знамениях, полученных одновременно из многих мест: в Сицилии у нескольких воинов загорелись концы копий, а в Сардинии у всадника, объезжавшего сторожевые посты вокруг стены, загорелся жезл, который он держал в руке; на берегах сверкали частые огни, два щита покрылись кровавым потом, несколько воинов было поражено молнией; казалось, что уменьшается круг солнца; в Пренесте падали с неба горящие камни; в Арпах явились на небе щиты, и казалось, что солнце состязается с луною; в Капене днем появилось две луны; в Цере потекли воды, смешанные с кровью, и даже источник Геркулеса покрылся кровяными пятнами; в Антии в корзину к жнецам падали окровавленные колосья; в Фалериях казалось, что небо разверзлось, образовав как бы огромную пропасть, и в этом отверстии блистал сильный свет. Вещие дощечки сами собою уменьшились, и одна из них выпала с такою надписью: «Марс потрясает копьем»; и в то время в Риме изображение Марса на Аппиевой дороге и изображение волков покрылись потом; в Капуе небо казалось пылающим, а луна ниспадающей с дождем вместе. В виду этого поверили и другим менее важным знамениям: у некоторых граждан козы покрылись длинной шерстью, курица обратилась в петуха, а петух в курицу. Доложив об этих знамениях, как о них было рассказано, и введя в курию их свидетелей, консул спросил мнение сенаторов относительно умилостивления богов. Определено было по поводу этих знамений умилостивить богов жертвоприношением частью взрослых жертвенных животных, частью питающихся молоком и в течение трех дней совершать молебствие у лож всех богов; а по поводу прочих знамений следует поступить так, как угодно воле богов, которую объявят децемвиры на основании священных изречений, наведя справки в Сивиллиных книгах. По указанию децемвиров было решено, прежде всего, в дар Юпитеру принести золотую молнию весом в пятьдесят фунтов, Юноне и Миневре дары из серебра, Юноне Царице на Авентине и Юноне Спасительнице в Ланувии принесли умилостивительные жертвы из взрослых животных; матроны, собрав столько денег, сколько каждая может дать, должны принести дар Юноне Царице на Авентине, и должны быть устроены лектистернии, и вольноотпущенницы должны собрать денег по своим достаткам и на эти деньги сделать подарок Феронии. Когда это было исполнено, децемвиры в Ардее на форуме принесли умилостивительные жертвы взрослыми животными. Наконец, уже в декабре месяце совершено было жертвоприношение у храма Сатурна в Риме и приказано было устроить лектистернии – и ложе для богов постилали сенаторы – и общественное пиршество; в городе денно и нощно совершались Сатурналии, и народ получил приказание постоянно считать этот день праздничным и соблюдать его.

2. Пока консул Сервилий в Риме заботился об умилостивлении богов и о наборе войска, Ганнибал, снявшись с зимних квартир, ввиду слухов, что консул Фламиний пришел уже в Арретий, направился кратчайшей дорогой через болота, более обыкновенного залитые в то время водою реки Арно, хотя ему представлялся другой, более дальний, но зато более удобный путь. Впереди он приказал идти испанцам и африканцам – из них состояла вся главная сила старого войска – с их обозом, чтобы не было у них недостатка во всем необходимом, в случае если где-нибудь им придется остановиться; за ними – в середине отряда – он приказал следовать галлам; в арьергарде приказал идти всадникам. Затем Магону с легковооруженными нумидийцами он велел замыкать шествие, сдерживая преимущественно галлов, если они станут разбегаться или отставать, соскучившись, вследствие обычной этому народу изнеженности, трудностью и продолжительностью пути. Передовые отряды, где только шли впереди проводники, следовали за знаменами, хотя и приходилось идти по весьма обрывистым и глубоким пучинам реки, вязнуть и чуть не тонуть в грязи. Галлы не могли ни удержаться, раз поскользнувшись, ни выбраться из водоворота и не преодолевали физического утомления бодростью духа, а бодрость духа не подкрепляли надеждой; одни с трудом тащились от усталости, а другие, как только падали, потеряв присутствие духа, умирали среди вьючных животных, которые тоже лежали повсюду. А более всего изнуряло их бодрствование в течение четырех уже дней и трех ночей. Не имея возможности найти ни одного сухого места, где бы можно было прилечь усталым, так как все было покрыто водой, они ложились на сваленную в кучу в воде поклажу, или же груды павших там и сям по всему пути вьючных животных служили необходимым ложем тем, которые для кратковременного отдыха искали чего-нибудь, что только выдавалось бы из воды. Сам Ганнибал, болея глазами вследствие непостоянной весенней погоды, переходов от жара к холоду, ехал на единственном уцелевшем слоне, чтобы находиться повыше от воды; однако вследствие невозможности уснуть, ночной сырости, тяжелого для головы болотного воздуха и не имея ни места, ни времени для лечения, он лишился одного глаза.

3. Когда, наконец, после позорной потери множества людей и вьючного скота Ганнибал выбрался из болот, при первой возможности он расположился лагерем на сухом месте и узнал через посланных вперед лазутчиков, что римское войско находится около стен Арретия. Затем весьма тщательно он стал разузнавать о планах и настроении консула, о свойствах области, о дорогах, о возможности заготовления провианта и обо всем прочем, о чем было полезно иметь сведения. Страна по плодородию стояла в числе первых стран Италии: то были этрусские поля, находящиеся между Фезулами и Арретием, богатые хлебом, скотом и обилием всех земных плодов. Консул гордился первым консульством и не только не боялся величия законов и отцов, но даже и богов; это его врожденное безрассудство судьба усилила, даровав ему счастливый успех в гражданских и военных делах. Поэтому было очевидно, что он во всем будет действовать самонадеянно и весьма поспешно, не спрашивая совета ни у богов, ни у людей. А чтобы тем более поощрить Фламиния в его дурных наклонностях, Пуниец готовится подстрекать и раздражать его: оставив врага слева, он устремляется в Фезулы, проходит серединой области Этрурии с целью грабежа, убийствами и пожарами издали дает знать консулу о возможно большем опустошении. Фламиний не думал оставаться в покое, если бы даже враг бездействовал, а теперь, увидев, что имущество союзников почти на его глазах расхищается и угоняется, вменял себе в позор то, что Ганнибал бродит уже посреди Италии и без всякого сопротивления идет осаждать самые стены Рима; в то время как на совете все прочие высказали мнения скорее благоразумные, чем блестящие, говоря, что надо подождать товарища, чтобы вести дело соединенными силами, единодушно и по общему плану, а пока при помощи конницы и вспомогательных войск из легковооруженных мешать врагу нагло и дерзко производить грабеж. Фламиний, рассердившись, выбежал из собрания и, дав одновременно сигнал к выступлению и к сражению, выкрикнул: «Будем лучше сидеть перед стенами Арретия, так как тут отечество и пенаты. Ганнибал же, выпущенный из рук, пусть вконец опустошит Италию и идет к самым стенам Рима, уничтожая и истребляя все огнем, и двинемся отсюда только тогда, когда отцы призовут Гая Фламиния из-под Арретия подобно тому, как некогда Камилла из-под Вей[746]». Когда, произнося эти укоризненные слова, он одновременно приказывал скорее двинуть знамена и сам вскочил на лошадь, она вдруг споткнулась и сбросила консула через голову. Все, находившиеся вблизи, были в страхе, видя в этом зловещее предзнаменование для начала дела, сверх того еще доложили, что знаменосец не может поднять знамени, несмотря на все усилия. Обратившись к вестнику, Фламиний сказал: «Может быть, ты приносишь мне и предписание от сената не вести дело? Ступай, скажи, пусть выроют из земли знамя, если от страха оцепенели руки, чтобы поднять его». Затем отряд начал выступать; начальники, помимо разногласия с мнением главнокомандующего, были еще напуганы двойным дурным предзнаменованием, воины же были довольны дерзкой отвагой вождя, имея в виду только одну надежду, а не основания ее.

4. Все пространство, находящееся между городом Кортоной и Тразименским озером, Ганнибал подвергает всем ужасам войны, с целью еще более раздражить врага, чтобы он стал мстить за обиды, нанесенные союзникам. Карфагеняне дошли уже до места, природой предназначенного для засады, туда, где Тразименское озеро ближе всего подходит к Кортонским горам. Между горами и озером пролегает только весьма узкая дорога, как будто это место нарочно для нее было оставлено; затем открывается равнина пошире, далее возвышаются холмы. Там Ганнибал располагается лагерем на открытом месте, чтобы засесть на нем самому только с африканцами и испанцами; балеарцев же и прочих легковооруженных он уводит за горы; всадников он помещает у самого входа в ущелье под удобным прикрытием возвышенностей; как только римляне войдут, всадники преградят им путь; все было заперто озером и горами.

Прибыв накануне при закате солнца к озеру, Фламиний на другой день без предварительной рекогносцировки, едва только забрезжило, перешел теснины и, когда отряд начал вступать в более открытую равнину, увидел только тех врагов, которые находились против него: засады с тыла и над головою он не заметил. Достигнув своей цели, видя врага запертым озером и горами и окруженным своими войсками, Пуниец подает сигнал всем к одновременному нападению. Когда его воины сбежали вниз, где кому было ближе всего, это явилось для римлян тем более внезапным и неожиданным, что поднявшийся с озера туман был гуще на равнине, чем на горах, и отряды карфагенян, хорошо видя друг друга, имели тем большую возможность одновременно спуститься вниз с нескольких холмов. Крик раздался со всех сторон прежде, чем римляне могли различить врага, и на основании этого крика они поняли, что окружены; с фронта и с флангов начался бой раньше, чем они хорошенько выстроились в боевой порядок и могли приготовить оружие и обнажить мечи.

5. Среди всеобщего смятения, сохраняя присутствие духа, насколько позволяло критическое положение, консул сообразно со временем и местом, где каждый прислушивался к крикам, раздававшимся с разных сторон, строит приведенные в замешательство отряды, и всюду, куда только он мог пройти и где могли его слышать, он ободряет и приказывает твердо стоять и сражаться: ведь отсюда, говорил он, можно выйти не при помощи обетов и молитв к богам, а только при помощи силы и доблести. Через середину вражеского строя путь пролагается оружием, и чем меньше бывает боязни, тем меньше бывает обыкновенно опасности. Впрочем, из-за шума и замешательства невозможно было расслышать ни советов, ни приказаний, и воины не только не узнавали своих знамен, рядов и своего места, но даже едва отваживались взять оружие и приготовить его к сражению, а некоторых оно погубило, служа им не столько защитой, сколько бременем; сверх того, среди густого тумана можно было больше пользоваться слухом, чем зрением. Воины обращали свои лица и взоры туда, где раздавались вопли раненых и шум от ударов о тела и оружие, мешавшиеся с угрозами и криками ужаса; одни, обратившись в бегство, наталкивались на толпу сражающихся и останавливались, других, которые хотели вернуться в сражение, увлекала толпа беглецов. Потом, после безуспешных нападений во все стороны, когда с боков преграждали путь горы и озеро, а спереди и сзади вражеское войско, и стало очевидным, что надежда на спасение заключается только в личной силе и в оружии, тогда каждый стал для себя вождем и советником в деле, и опять началось новое сражение; оно не было распределено между принципами, гастатами и триариями и не было организовано так, чтобы передовые сражались перед знаменами, а за знаменами остальное войско, чтобы каждый воин находился в своем легионе, или в своей когорте, или в своем манипуле; соединял случай, и личное мужество каждого определяло ему место, сражаться ли впереди, или сзади; воинский пыл был так велик, внимание до того поглощено битвой, что никто из сражавшихся не заметил того землетрясения, которое разрушило значительную часть многих городов Италии, направило в сторону течение быстрых рек, двинуло море в реки и низвергло горы, произведя страшные обвалы.

6. Почти три часа продолжалось сражение, и всюду отчаянное; но более ожесточенная и жаркая битва происходила около консула; и лучшие воины следовали за ним, да и сам он энергично подавал помощь всюду, где только замечал стесненное и затруднительное положение своих; узнавая консула по блестящему вооружению, враги нападали на него особенно сильно, но граждане защищали его, пока инсубрийский всадник, – имя ему было Дукарий, – знавший консула также в лицо, не закричал своим землякам: «Вот это тот, который разбил наши легионы, опустошил поля и город! Вот я принесу его в жертву богам-манам позорно убитых сограждан[747]». Пришпорив коня, он нападает через наиболее густо сплоченную толпу врагов и, убив сперва оруженосца, который бросился на него, пронзил копьем консула; когда же хотел снять с него доспехи, то триарии, противопоставив щиты, остановили его. Это послужило началом бегства большой части римлян, и уже ни озеро, ни горы не сдерживали страха: как ослепленные, устремляются они через всякие теснины и стремнины, оружие и люди валятся стремглав друг на друга; значительная часть, не видя места для бегства, шла в воду по ближайшим отмелям болота и входила в нее по плечи и даже по шею.

Некоторых безрассудный страх побудил искать спасения даже вплавь, но так как такое бегство было беспредельно и безнадежно, то они или, выбившись из сил, были поглощены пучиною, или, напрасно утомившись, с величайшим трудом снова возвращались к отмелям и там повсюду были избиваемы вражескими всадниками, которые вошли в воду. Около 6000 римского авангарда, энергично проложив себе путь прямо через неприятеля, выбрались из гор, не зная ничего о том, что происходит за ними; остановившись на одном холме, они слышали только крики и лязг оружия, но не могли ни узнать, ни видеть из-за тумана, каков исход сражения. Наконец, когда уже дело приняло несчастный оборот для римлян, усиливающийся жар разогнал туман и стало светло, тогда ярко осветились горы и равнины и обнаружилось полное поражение и позорное истребление римского войска. Поэтому, схватив поспешно знамена, они быстро удалились возможно ускоренным маршем, чтобы вражеская конница, заметив их издали, не устремилась за ними. На другой день, ввиду того что, помимо всего прочего, им грозил еще и страшный голод, они сдались, так как Магарбал, погнавшийся за ними ночью со всей конницей, давал слово позволить им уйти в одних одеждах, если они выдадут оружие; это обещание было выполнено Ганнибалом с пунийской добросовестностью, и все сдавшиеся были заключены в оковы.

7. Таково известное сражение при Тразименском озере и особенно замечательное поражение римского народа; 15 000 римлян было убито в сражении; 10 000 в бегстве рассеялось по всей Этрурии и разными путями направилось в город; врагов погибло в бою 2500, а впоследствии многие [с той и другой стороны] умерли от ран. Другие писатели передают, что потеря с той и другой стороны была еще значительнее: я, помимо нежелания почерпнуть что-либо из недостоверных источников, к которым обыкновенно чересчур склонны историки, руководствовался преимущественно показаниями Фабия, потому что он был современником этой войны. Пленных латинского племени Ганнибал отпустил без выкупа, римлян же заключил в оковы; тела своих воинов он приказал похоронить, выбрав их из сваленных в кучу вражеских трупов, тела же Фламиния не нашли, хотя и его весьма старательно искали, чтобы похоронить.

При первом известии об этом поражении в Риме народ в большом страхе и замешательстве сбежался на форум. Женщины, блуждая по улицам, спрашивали встречных, что это за известие о внезапном поражении и какова участь войска. Когда толпа, похожая на многолюдное собрание, направившись на Комиций и к курии, стала вызывать власти, тогда наконец претор Марк Помпоний незадолго до захода солнца сказал: «Мы побеждены в большой битве»; и хотя граждане не узнали от него ничего более достоверного, однако, наслушавшись рассказов друг от друга, они приносили домой известие, что консул погиб со значительной частью войска, осталось в живых немного, и те или рассеялись в бегстве по всей Этрурии или взяты в плен врагом. Сколько бедствий выпало на долю побежденного войска, столько же забот терзало умы тех, родственники которых служили под начальством консула Гая Фламиния, так как они не знали, какова участь каждого из их близких, и никто достоверно не знал, на что надеяться или чего бояться. На другой день и в течение нескольких последующих дней у ворот города стояла толпа, состоявшая больше из женщин, чем из мужчин, ожидая или кого-нибудь из своих, или вестей о них. Они обступали со всех сторон встречных, расспрашивая их, и не могли оторваться особенно от знакомых, прежде чем не разузнают обо всем по порядку. Затем можно было заметить различные выражения на лицах тех, которые удалялись от вестников, сообразно с тем, радостная или печальная весть была сообщена, а при возвращении домой их окружали или поздравляющие, или утешающие; особенно необыкновенны были радость и печаль у женщин. Говорят, одна, встретив неожиданно у самых ворот своего сына невредимым, умерла в его объятиях; другая, которой ложно сообщили о смерти сына, печально сидела дома и, как только увидела возвращающегося сына, испустила дух от чрезвычайной радости. В продолжение нескольких дней преторы не распускали сенаторов от восхода солнца до самого захода, совещаясь, под чьим предводительством или какими силами можно оказать сопротивление победоносным пунийцам.

8. Прежде чем составился достаточно определенный план, внезапно получено было известие о другом поражении: 4000 всадников с пропретором Гаем Центением, посланные консулом Сервилием к товарищу, окружены были со всех сторон Ганнибалом в Умбрии, куда они повернули, услыхав о битве при Тразименском озере. Известие об этом произвело различное впечатление на население: одни, умы которых были заняты большим бедствием, считали новую потерю всадников незначительною, сравнительно с прежними несчастиями; другие обсуждали не факт сам по себе, но полагали, что как ослабленный организм даже незначительную болезнь чувствует сильнее, чем здоровый весьма тяжелую, так и в расстроенном и истощенном государстве всякое несчастье следует измерять не по его важности, но сообразно с ослаблением сил, так как они уже не могут выносить ничего, что еще более увеличивает тяжелое положение. Поэтому государство прибегло к средству, к которому давно уже не прибегали и в котором давно уже не было надобности, – к назначению диктатора; но ввиду отсутствия консула, который, по-видимому, один только мог назначить диктатора, и трудности послать к нему вестника или письмо, потому что Италия была занята вооруженными пунийцами, равным образом ввиду невозможности для претора избрать диктатора, назначение это сделал народ, чего до того времени никогда не бывало; диктатором был избран Квинт Фабий Максим, а начальником конницы Марк Минуций Руф. Сенат поручил им укрепить стены и башни города, расположить гарнизоны, где они признают нужным, и разрушить на реках мосты – в том предположении, что за невозможностью защитить Италию приходится сражаться за город и домашние очаги.

9. Ганнибал прямым путем через Умбрию пришел к городу Сполетию. Затем, когда он после окончательного опустошения области приступил к осаде города, то был отбит с большим уроном. После этой неудачной попытки, сообразуясь с силами обыкновенной колонии, Ганнибал догадывался, какими средствами обороны обладает город Рим, а потому повернул в Пиценскую область, изобиловавшую всякого рода плодами, богатую разной добычей, которую жадные и обнищавшие карфагеняне похищали повсюду. Там в течение нескольких дней стояли лагерем, и воины, утомленные зимними переходами по болотам и сражением, удачным, но стоившим больших потерь и напряжения, отдохнули. Когда воинам, наслаждавшимся не столько отдыхом и покоем, сколько добычей и грабежом, было дано достаточно времени, чтобы оправиться, Ганнибал двинулся в путь и опустошил Претутианскую и Адриатическую области, затем земли марсов, марруцинов и пелигнов и ближайшие области Апулии, в окрестностях Арп и Луцерии. Консул Гней Сервилий имел незначительные стычки с галлами и взял один незначительный городок; но, услыхав о поражении товарища и его войска, поспешно устремился к Риму, опасаясь уже за стены отечества и боясь, как бы в решительную минуту не оказаться в отсутствии.

Квинт Фабий Максим, выбранный диктатором во второй раз, созвал сенат в тот же день, когда вступил в должность; начав с богов, он объяснил отцам, что Гай Фламиний погрешил не столько вследствие безрассудства и незнания дела, сколько вследствие небрежения священными обрядами и гаданиями, и что у самих богов следует спросить совета, какие должны быть искупительные жертвы для умилостивления их гнева; этими объяснениями он добился приказа децемвирам справиться с Сивиллиными книгами, а такое постановление делается почти исключительно в том случае, если получены известия о мрачных предзнаменованиях. Справившись в Книгах судеб, они доложили отцам, что обет, данный по случаю этой войны Марсу, не выполнен надлежащим образом, и что необходимо его выполнить опять и притом в большей степени, что также в честь Юпитера следует обещать Великие игры, а Венере Эрицинской и Уму посвятить храмы[748], совершить молебствие и лектистернии, обещать «священную весну» [749], если война пойдет счастливо и если государство останется в том же положении, в каком оно было до войны. Так как Фабию предстояло заняться войной, то сенат приказывает претору Марку Эмилию озаботиться своевременным исполнением всего этого, на основании постановления совета понтификов.

10. Когда состоялись эти сенатские постановления, верховный понтифик Луций Корнелий Лентул на запрос претора к коллегии высказался, что прежде всего следует спросить народ относительно «священной весны», так как, по его мнению, без согласия народа нельзя давать такого обета. Мнение народа было спрошено в следующих словах: «Угодно ли и прикажете ли, чтобы это было так: если государство римского народа квиритов просуществует до конца ближайшего пятилетия, как я желал бы, и если Юпитер сохранит его в целости от этих войн, от войны, которая ведется у народа римского с карфагенским, и от войны с галлами, живущими по сю сторону Альп, то пусть римский народ принесет в дар Юпитеру то, что даст весна в стадах свиней, овец, коз и быков и все, что не будет посвященным другим богам, должно принадлежать Юпитеру – с того дня, как прикажет сенат и римский народ. Всякий, кто будет приносить жертвы, пусть приносит, когда захочет и по какому захочет обряду; каким бы образом он ни принес, пусть жертва считается принесенною правильно. Если умрет то животное, которое следовало принести в жертву, то пусть оно будет несвященным, и да не будет это преступлением. Если кто нечаянно повредит или убьет его, да не будет это обманом. Если кто украдет его, пусть не будет это преступлением ни для народа, ни для того, у кого будет украдено. Если кто по неведению принесет жертву в несчастный день[750], пусть считается его действие правильным. Да будет жертва правильна, будет ли она принесена днем или ночью, рабом или свободным. Если жертва будет принесена раньше того дня, в который прикажет сенат и римский народ, то да будет народ разрешен и свободен от этой вины». Ради того же были обещаны Великие игры, на которые определено 333 333 1/3 фунта меди, кроме того, 300 быков Юпитеру и многим другим богам белые быки и другие жертвенные животные. Когда обеты даны были надлежащим образом, объявлено было молебствие; на молебствие пошли с женами и детьми не только городские жители, но также и сельские, которых, как имеющих некоторое состояние, также касалась и забота о благополучии государства. Затем в течение трех дней происходили лектистернии под руководством децемвиров, назначенных для совершения священных обрядов. На виду было шесть лож: одно – Юпитеру и Юноне, другое – Нептуну и Минерве, третье – Марсу и Венере, четвертое – Аполлону и Диане, пятое – Вулкану и Весте, шестое – Меркурию и Церере. Далее даны были обеты воздвигнуть храмы: построить храм Венере Эрицинской дал обет диктатор Квинт Фабий Максим, потому что так было указано в книгах судеб, чтобы обет дал тот, кому принадлежит верховная власть в государстве; храм Уму обещал претор Тит Отацилий.

11. Когда таким образом было исполнено все, что относилось до религии, тогда диктатор, докладывая относительно войны и положения государства, спросил отцов, с какими и с каким количеством легионов, по их мнению, следует идти навстречу победоносному врагу. Постановлено было, чтобы диктатор принял войско от консула Га я Сервилия; чтобы, кроме того, он набрал из граждан и союзников столько всадников и пехотинцев, сколько найдет нужным; во всем прочем пусть он действует и поступает так, как признает лучшим для блага государства. Фабий заявил, что он прибавит к войску Сервилия два легиона. Когда начальник конницы набрал их, диктатор назначил им срок собраться в Тибур. Отдав приказ, чтобы жители неукрепленных городов и местечек переселились в места безопасные и чтобы выбрались из деревень и жители той области, по которой должен был идти Ганнибал, предварительно предав огню дома и уничтожив плоды, чтобы не было никаких запасов, – сам диктатор отправился по Фламиниевой дороге навстречу консулу и войску; когда же при Тибре около Окрикула увидел впереди войско идущего к нему с всадниками консула, то послал гонца объявить ему, чтобы он пришел к диктатору без ликторов. Тот повиновался приказанию, и встреча их представляла зрелище, внушившее громадное уважение к диктаторской власти гражданам и союзникам, почти уже забывшим по давности эту власть; вслед за тем из города было получено письмо, извещавшее о том, что транспортные корабли, везшие войску провиант от Остии в Испанию, захвачены карфагенским флотом около Кóзы. Поэтому консул тотчас же получил приказ отправиться в Остию и, посадив на корабли, стоявшие около города Рима или в Остии, воинов и моряков, преследовать вражеский флот и защищать берега Италии. В Риме было набрано громадное множество людей; даже вольноотпущенники, имевшие детей и находившиеся в летах, позволявших отбывать военную службу, были приведены к присяге. Из этого войска, набранного в Риме, те, которые были моложе тридцати пяти лет, были посажены на корабли, а другие были оставлены для защиты города.

12. Приняв консульское войско от легата Фульвия Флакка, диктатор прибыл через Сабинскую область в Тибур, куда назначен был день для сбора новобранцев. Оттуда он двинулся к Пренесте и проселочными тропинками выбрался на Латинскую дорогу[751], откуда, расследовав с величайшей тщательностью пути, направился к врагу, нигде не предполагая вверяться счастью, разве только в том случае, если заставит необходимость. В первый же день, когда диктатор расположился лагерем недалеко от Арп в виду неприятелей, Пуниец без малейшего замедления вывел войска в боевом порядке и предоставлял римлянам возможность сразиться; но, видя, что у врагов все спокойно и в лагере не замечается ни малейшего смятения, он возвратился к себе в лагерь, порицая, конечно, римлян за то, что пал их воинственный дух, что война окончена и что явно римляне уступили карфагенянам в доблести и славе; впрочем, в глубине души Ганнибал чувствовал беспокойство, что предстоит вести дело с вождем, вовсе не похожим на Фламиния и Семпрония, и что наученные бедствием римляне наконец-то отыскали вождя, равного ему, Ганнибалу. Осмотрительность вновь выбранного диктатора сразу навела на него ужас; не зная еще постоянства противника, он начал раздражать и испытывать его характер, часто передвигал лагерь и, опустошая на его глазах поля союзников, он то ускоренным маршем скрывался из виду, то вдруг незаметно останавливался на каком-нибудь повороте дороги, подстерегая, нельзя ли захватить врага, когда он спустится на ровное место. Фабий же вел свое войско по возвышенным местам на небольшом расстоянии от неприятеля, так что не выпускал его из виду, но и не вступал с ним в сражение. Воинов он держал в лагере, кроме случаев крайней необходимости; на фуражировку и за дровами они выходили не в малом количестве и не врассыпную; караульный отряд из всадников и легковооруженных, организованный и снаряженный на случай внезапных нападений, доставлял полную безопасность для его воинов и был грозою для неприятельских грабителей, действовавших врассыпную; не давая генерального сражения, Фабий не рисковал всем, а небольшие стычки, не имевшие решающего значения, но предпринятые из безопасного места, куда отступить было недалеко, приучали напуганных прежними поражениями воинов больше, наконец, уже надеяться на свою доблесть и счастье. Но такие благоразумные планы диктатора встретили ожесточенного противника не только в лице Ганнибала, но и в лице начальника конницы, которому одно только неравенство власти мешало погубить государство. Суровый, поспешный в своих решениях и притом невоздержанный на язык, начальник конницы сначала среди немногих лиц, а потом открыто, перед воинами, называл диктатора не медлителем, а ленивым, не осторожным, а трусом; приписывая ему недостатки, сродные с достоинствами, он старался возвысить себя, унижая высшего: этот гнусный прием чрезвычайно распространился благодаря тому, что удавался многим.

13. Из области гирпинов Ганнибал переходит в Самний, опустошает Беневентскую область, овладевает городом Телезией; сверх того, он еще нарочно раздражает римского вождя, надеясь, что представится возможность ожесточить его многочисленными обидами и поражениями союзников и тем заставить сразиться на равнине. В числе множества союзников италийского племени, взятых в плен Ганнибалом при Тразименском озере и отпущенных, были три кампанских всадника, которых уже тогда многочисленные подарки и обещания Ганнибала соблазнили склонять на его сторону своих земляков. Эти люди сообщали ему, что если он двинет войско в Кампанию, то, возможно, овладеет Капуей, а это заставило его двинуться из Самния в Кампанию, хотя он колебался, попеременно то доверяя им, то не доверяя, так как надежность советников не соответствовала важности дела. Настоятельно потребовав от них доказать свои обещания на деле и приказав им возвратиться к нему в большем числе и захватить с собою нескольких вельмож, он отпустил их; сам же приказывает проводнику вести себя в Казинскую область, так как хорошо знакомые с теми местами сообщили ему, что если он захватит тот перевал, то тем преградит римлянам путь к подаче помощи своим союзникам. Но неправильность пунийского произношения латинских имен привела к тому, что проводник вместо Казина понял «Казилин» и, своротив с надлежащего пути, пришел через Кайятскую, Аллифскую и Каленскую области на Стеллатскую равнину[752]. Увидев, что та страна окружена горами и реками, Ганнибал позвал проводника и спросил его: где они находятся? Когда тот ответил, что в этот день он будет в Казилине, тогда только открылось, что это недоразумение и что Казин находится совсем в другой стороне; наказав проводника розгами и для устрашения остальных распяв его на кресте, Ганнибал укрепил лагерь, а Магарбала с всадниками отправил в Фалернскую область для грабежа. Опустошение это дошло до Синуэсских вод. Нумидийцы, произведя страшное разорение, вызвали еще больших размеров бегство и панику; однако, хотя война пылала повсюду, эта паника не заставила союзников нарушить верность, разумеется, потому, что они пользовались справедливым и благоразумным управлением и охотно повиновались людям, стоявшим выше их, что служит единственным залогом верности.

14. Но после того как неприятельский лагерь расположился у реки Волтурн, и стали опустошать огнем самую лучшую область Италии, и повсюду расстилался дым горевших дач между тем, как Фабий вел войска по вершинам цепи Массика[753] – снова дело почти дошло до возмущения. Несколько дней воины оставались спокойными, потому что, ввиду большей быстроты движения войска, они полагали, что спешат для защиты Кампании от опустошений. Но как только они пришли на крайние вершины цепи Массика и на их глазах враги сжигали дома Фалернской области и колонистов Синуэссы, а между тем о сражении не было и речи, тогда Минуций сказал: «Разве мы пришли сюда услаждать свое зрение избиением союзников и пожарами? И если мы не стыдимся никого другого, то неужели не стыдимся мы даже тех граждан, которых наши отцы послали колонистами в Синуэссу, чтобы была безопасна от вражды самнитов эта область, выжигаемая теперь не соседями самнитами, а пришельцами-пунийцами, которые, вследствие нашей медлительности и беспечности, уже дошли сюда из самых крайних пределов вселенной? Увы! неужели мы так не похожи на предков своих, что можем видеть наполненною врагами и принадлежащею уже нумидийцам и маврам эту область, а еще недавно она принадлежала нашим отцам, и они считали позором для своего государства, если пунийский флот бродил у берегов ее? Мы, которые только что негодовали по поводу осады Сагунта и призывали в свидетели не только людей, но даже союзные договоры и богов, теперь с удовольствием смотрим, как Ганнибал восходит на стены римской колонии. Дым пылающих усадеб и полей ест нам глаза и затрудняет дыхание; в ушах раздаются вопли плачущих союзников, которые чаще призывают на помощь нас, чем богов, а мы водим здесь войско, точно скот, по горным пастбищам и непроходимым тропинкам, скрываясь в облаках и лесах. Если бы Марк Фурий вздумал освободить город от галлов, проходя по горным вершинам и холмам так, как этот новый Камилл, единственный в своем роде диктатор, избранный нами при затруднительных обстоятельствах, собирается освободить Италию от Ганнибала, то Рим принадлежал бы галлам, и, ввиду такой нашей медлительности, я боюсь, что предки наши столько раз спасали его для Ганнибала и пунийцев. Но как муж и истый римлянин, в самый день получения в Вейях известия об избрании его диктатором, с утверждения отцов и по повелению народа, Фурий спустился на равнину, хотя Яникул достаточно высок, чтобы, сидя на нем, смотреть на врага, и в тот день разбил галльские войска среди города, где теперь находятся “Галльские костры”, а на другой день – по сю сторону Габий. Далее, спустя много лет, когда у Кавдинского ущелья враги-самниты провели нас под ярмом[754], разве Луций Папирий Курсор, проходя по вершинам Самния, а не тесня и осаждая Луцерию и тем раздражая победоносного врага, возложил на гордых самнитов ярмо[755], снятое с шеи римлян? В самое недавнее время Гаю Лутацию что иное даровало победу, как не быстрота действия, потому что он на другой день после того, как заметил врага, потопил его флот, тяжело нагруженный провиантом и обремененный всякого рода вооружением и снарядами? Глупо верить, что возможно окончить войну, сидя или давая обеты, необходимо взяться за оружие, спуститься на равнину и сразиться с неприятелем лицом к лицу. Римское государство возросло вследствие отваги и деятельности, а не вследствие такой медлительности в решениях, которую трусы называют осторожностью».

Когда Минуций говорил так, как будто перед собранием, его окружала толпа трибунов и римских всадников, да и до слуха воинов долетали его резкие слова, и они решительно заявляли, что если бы дело зависело от голосов воинов, то они предпочли бы избрать себе вождем Минуция вместо Фабия.

15. Фабий, одновременно с одинаковым вниманием относившийся как к своим, так и к врагам, обнаруживает непоколебимость сперва по отношению к первым, хотя он достоверно знал, что его медлительность вызывает дурные слухи не только в его лагере, но даже уже и в Риме, однако он провел остаток лета, упорно держась одного и того же плана действий, так что Ганнибал, лишившись надежды на решительное сражение, которого он домогался всеми силами, стал уже высматривать место для зимних квартир, потому что в той стране были запасы на настоящее, но не на продолжительное время, были сады и виноградники и все те местности были засажены не столько необходимыми, сколько приятными плодовыми растениями. Такие сведения Фабий получил через лазутчиков, хорошо зная, что Ганнибал пойдет назад через те же самые теснины, через которые он вторгнулся в Фалернскую область, он занимает небольшими отрядами Калликульскую гору и Казилин, город, разделенный рекою Волтурн и составляющий границу между Фалернской и Кампанской областями; сам же ведет назад войско по тем же самым холмам, отправив на разведку Луция Гостилия Манцина с 400 союзнических всадников. Он был из числа юношей, часто слушавших ораторствовавшего в резкой форме начальника конницы, и сначала он подвигался вперед как лазутчик, наблюдая за врагом из безопасного места, но когда заметил, что нумидийцы рассеялись по деревням, а некоторых из них при случае даже убил, то вдруг увлекся желанием сразиться, забыл наставления диктатора, приказывавшего ему выступать вперед настолько, насколько возможно без всякой опасности, и возвращаться прежде, чем враги увидят его. Нумидийцы, одни наступая, другие отступая, увлекли Манцина почти до самого лагеря, утомив как людей, так и лошадей его. Оттуда Карфалон, главный начальник конницы, бросился на неприятеля во весь опор и, обратив его в бегство прежде, чем достиг до него на расстояние полета стрелы, безостановочно преследовал убегавшего почти пять тысяч шагов. Увидев, что враг не перестает преследовать и нет надежды спастись бегством, Манцин ободряет своих и начинает снова бой, хотя уступал врагу силами во всех отношениях. Поэтому он сам и отборные всадники были окружены и перебиты; прочие снова рассеялись в бегстве и ушли сначала в Калы, а оттуда по непроходимым почти тропинкам к диктатору. Как раз в этот день с Фабием соединился Минуций; он был послан диктатором для прикрытия вооруженным гарнизоном горного хребта, который, суживаясь выше Таррацины в тесное ущелье, подходит к морю, чтобы Ганнибал не мог проникнуть со стороны Синуэссы по Аппиевой дороге в Римскую область. Соединив свои войска, диктатор и начальник конницы располагаются лагерем у дороги, по которой предстояло идти Ганнибалу; враги находились оттуда на расстоянии двух тысяч шагов.

16. На другой день пунийцы заняли своим войском всю дорогу между двумя лагерями. Хотя римляне расположились под самым валом, на месте, без сомнения, более удобном, тем не менее Пуниец подошел с легковооруженными и всадниками, чтобы вызвать на бой врага. Пунийцы сражались урывками, то наступая, то отступая; римский строй остался на своем месте; сражение было вялое и скорее соответствовало желанию диктатора, чем желанию Ганнибала; со стороны римлян пало 200 человек, а со стороны врагов 800. Затем, ввиду того что дорога к Казилину была занята, казалось, что Ганнибал заперт, причем римлянам подвозили провиант Капуя, Самний и большое число богатых союзников, находившихся в тылу, Ганнибалу же предстояло зимовать в страшных лесах, среди Формийскими скал, литернских песков и болот. И он ясно видел, что против него действуют его же средствами; поэтому, так как он не мог пробраться через Казилин и надо было идти на горы и перейти Калликульский хребет, то он решил в начале ночи тайно подойти к горам, а чтобы римляне где-нибудь не напали на его войско, пока оно будет замкнуто в долине, он придумал для обмана врага страшное на вид зрелище. Организация обмана была такова: отовсюду из деревень собраны были факелы, пучки прутьев и сухого хвороста; все это привязывают к рогам неупряжных и упряжных быков, которых Ганнибал угонял из полей в большом количестве в числе прочей добычи; их набралось почти до 2000 голов, и Газдрубалу было поручено в течение ночи гнать к горам этот скот с пылающим на рогах хворостом, и особенно, если будет возможно, на высоты, занятые врагом.

17. При наступлении темноты карфагеняне тихо тронулись, быков же погнали значительно впереди знамен. Когда дошли до подошвы горы и до теснин, внезапно дается сигнал – гнать скот с зажженным на рогах хворостом на противолежащие горы. Самый страх от светящегося с головы пламени и огонь, доходивший уже до живого мяса у основания рогов, гнал быков, как будто разъяренных бешенством. Когда они вдруг разбежались в разные стороны, все окрестные кустарники загорелись совершенно так, как будто были зажжены леса на горах; когда же быки тщетно трясли головами, и пламя оттого разгоралось, то все это имело такой вид, будто повсюду бегают люди. Как только воины, поставленные для занятия перехода через высоты, увидели на вершине гор и над собою несколько огней, то, считая себя окруженными, покинули свою позицию. Устремившись на вершины гор, где блистали наименее частые огни, и считая этот путь самым безопасным, они, однако, натолкнулись на несколько быков, отставших от своего стада; и сначала, видя издали как будто изрыгающие пламя чудовища и пораженные этим, они остановились, а затем когда обнаружился человеческий обман, тогда они, решив окончательно, что устроена засада, еще с большим замешательством обратились в бегство. Наткнулись они и на легковооруженный отряд врагов; впрочем, ночь, уравняв опасение тех и других, удержала обе стороны до рассвета, и они не начинали битвы; между тем Ганнибал, переведя все войско через горы и поразив там несколько врагов, расположился лагерем в Аллифанской области.

18. Это смятение заметил Фабий, но, полагая, что это засада, и уклоняясь от ночного сражения, он удержал своих в укреплениях. На рассвете на вершине горы произошло сражение, в котором римляне, ввиду значительного численного превосходства, без труда победили бы отрезанный от своих легковооруженный отряд врагов, если бы не подоспела когорта испанцев, посланная назад Ганнибалом именно для этой цели. Она была более привычна к горам, более способна передвигаться между скалами и утесами, отличалась как большей быстротою телодвижений, так и большей легкостью вооружения; поэтому сам род битвы помогал ей увернуться от врага – привыкшего сражаться на равнине, правильным строем и обремененного тяжелым оружием. Таким образом, разошедшись после этого далеко не равного боя, они направились в свои лагери, испанцы почти все невредимые, а римляне – потеряв нескольких своих воинов.

Фабий также двинулся и, перейдя через горы, расположился выше Аллиф на возвышенном и укрепленном месте; тогда Ганнибал, делая вид, будто он через область самнитов направляется в Рим, возвратился в область пелигнов, производя опустошения. Фабий шел горами посредине между войском врагов и Римом, не отставая, но и не вступая в сражение. Из области пелигнов Ганнибал повернул и, направляясь обратно в Апулию, пришел в Гереоний, город, покинутый жителями, испугавшимися, потому что часть стен его обрушилась; диктатор укрепился лагерем в Ларинской области. Отсюда он был отозван в Рим для совершения жертвоприношений; уходя, он не только приказывал, но советовал и даже почти умолял начальника конницы больше полагаться на благоразумие, чем на счастье, и более подражать ему как полководцу, чем Семпронию и Фламинию; пусть он не думает, что ничего не сделано, если почти в течение целого лета были расстраиваемы планы неприятеля; врачи также иногда приносят более пользы спокойствием, чем движением и деятельностью; немаловажное дело перестать терпеть поражения от врага, столько раз побеждавшего, отдохнуть от беспрерывных поражений. После этих тщетных предостережений начальнику конницы диктатор отправился в Рим.

19. В начале того лета, когда происходили эти события, началась война также и в Испании на суше и на море. Газдрубал прибавил 10 кораблей к тому числу, которое он получил от брата снаряженными и готовыми; флот в 40 кораблей он передает Гимилькону и отправляется, таким образом, из Нового Карфагена; в то время как корабли остаются вблизи материка, он ведет войско по берегу, готовый сразиться со всякого рода вражеским войском, какое бы ни попалось ему навстречу. Гней Сципион, услыхав, что враг двинулся с зимних квартир, сначала держался такого же плана действий[756]; но потом, не осмеливаясь сразиться на суше вследствие распространившейся молвы о новых вспомогательных силах врага, он посадил на суда отборных воинов и с флотом в 35 кораблей поспешил ему навстречу.

На другой день, по выходе из Тарракона, он прибыл на рейд, находившийся на расстоянии десяти тысяч шагов от устья реки Ибер. Посланные оттуда вперед два массилийских сторожевых корабля донесли, что пунийский флот стоит в устье реки, а на берегу расположен их лагерь. Поэтому, снявшись с якорей, Сципион устремляется на врагов, чтобы застигнуть их врасплох и неожиданно навести на всех их панический страх. В Испании есть много башен, расположенных на возвышенных местах; ими пользуются как наблюдательными и оборонительными пунктами против разбойников. Когда оттуда замечены были корабли врагов, Газдрубалу дали сигнал. Тревога произошла прежде в лагере на суше, чем около моря и близ судов. Еще не слышно было ни ударов весел, ни другого шума от кораблей, а предгорья скрывали флот, как вдруг посланные Газдрубалом один за другим всадники приказывают бродившим по берегу и отдыхавшим в своих палатках воинам и меньше всего ожидавшим в тот день врага или сражения садиться на корабли и поспешно браться за оружие – римский флот находится уже недалеко от гавани. Такие приказания отдавали разосланные повсюду всадники; вскоре явился и сам Газдрубал со всем войском, и все наполнилось разнообразным смятением, так как одновременно спешили на корабли гребцы и воины, похожие скорее на убегающих с суши, чем на идущих в сражение. Едва все взошли на корабли, как одни, отвязав канаты, спешат к якорям и медлят около них, а другие, во избежание задержки, перерезывают якорные канаты и, вследствие чрезвычайной поспешности приготовления воинов, мешают морякам исполнить свои обязанности, а суетливость моряков мешает воинам вооружиться и приготовиться к бою. А римляне не только уже приближались, но даже расположили корабли в боевой порядок; таким образом, пунийцы приведены были в замешательство не столько врагом и сражением, сколько собственным беспорядком и, скорее сделав попытку, чем действительно начав сражение, обратили свой флот в бегство. И так как суда шли широким строем и по нескольку вместе, то они не могли войти в русло реки; поэтому карфагеняне повсюду гнали их к морскому берегу; попав – кто на мель, кто на самый берег, они – частью вооруженные, частью безоружные – бежали к своему войску, выстроившемуся по берегу; все-таки при первой стычке 2 пунийских корабля было захвачено, а 4 потоплено.

20. Хотя суша была в руках неприятеля и хотя римляне видели вооруженный отряд их, растянувшийся вдоль всего берега, однако немедленно стали преследовать приведенный в замешательство неприятельский флот; привязав к кормам все те корабли, которые не проломали носа, наткнувшись на берег, и не сели килем на мель, увели их в море и из 40 захватили около 25; но не это было самым блестящим результатом той победы, а то, что римляне благодаря одному незначительному сражению овладели всем морем, прилегавшим к той области. Итак, доехав на кораблях до Онусы, они высадились с кораблей на берег, взяли силою и разграбили город, а оттуда направились в Карфаген; опустошив все окрестные поля, они, наконец, подожгли и строения, примыкавшие по стене и воротам. Отсюда римский флот, обремененный уже добычей, прибыл к Лонгунтике, где Газдрубалом было собрано большое количество ковыля для корабельного дела; взяв его столько, сколько нужно было, все остальное римляне сожгли. И флот римский проплыл не только вдоль берега материка, но переправился далее на остров Эбус[757]. Там римляне в течение двух дней напрасно употребляли величайшие усилия, чтобы взять штурмом город, столицу того острова, но когда поняли, что надежды никакой нет и что напрасно тратится время, они обратились к опустошению области, разграбили и сожгли несколько деревень, и, когда возвратились на корабли, захватив больше добычи, чем с материка, к Сципиону явились послы с Балеарских островов просить мира. Оттуда флот поворотил назад и возвратился в провинцию, лежащую по сю сторону Ибера[758], куда сошлись послы от всех народов, живущих около Ибера, и также от многих жителей отдаленных частей Испании. Народов, которые дали заложников, приняли подданство и признали власть римлян, было более ста двадцати. Поэтому Сципион, вполне полагаясь и на свои сухопутные силы, двинулся вперед до Кастулонских гор. Газдрубал удалился в Лузитанию поближе к берегам Океана.

21. После этого казалась, что остальная часть лета пройдет спокойно, и так было бы, если бы это зависело только от врагов пунийцев; но, помимо того, что характер самих испанских народов беспокойный и жадный до переворотов, Мандоний и бывший раньше царьком илергетов Индибилис, после удаления римлян от гор к приморской области, возмутив своих земляков, явились опустошать мирную страну, принадлежавшую римским союзникам. Против них Сципион послал военного трибуна с легковооруженными вспомогательными войсками, и они, после незначительного сражения, разбили всю эту шайку мятежников, одних из них убили, некоторых взяли в плен, а большую часть лишили оружия. Однако этот переполох принудил Газдрубала вернуться с пути к Океану, по сю сторону Ибера, для защиты союзников. Пунийский лагерь находился в области илергавонов, а римский – у Нового Флота[759], как вдруг неожиданное известие принудило направить войну в другую сторону. Кельтиберы, отправившие еще раньше к римлянам старейшин своей области в качестве послов и давшие заложников, берутся за оружие вследствие полученного от Сципиона известия и с сильным войском вторгаются в провинцию карфагенян. Три города они взяли штурмом; затем дважды доблестно сразились с самим Газдрубалом, убили до 15 000 врагов и взяли в плен 4000 и множество воинских знамен.

22. Таково было положение дел в Испании, когда в эту провинцию прибыл Публий Сципион; продлив ему консульскую власть, сенат послал его туда с 30 военными кораблями, 8000 воинов и с большим запасом провианта. Этот флот, казавшийся издали громадным вследствие вереницы грузовых судов, к большой радости граждан и союзников, из открытого моря бросил якорь в Тарраконской гавани. Высадив там воинов, Сципион отправился в путь, соединился с братом, и затем они стали вести войну с общего согласия и по общему плану. И так как карфагеняне были заняты войною с кельтиберами, то они немедленно переправляются через Ибер и, не видя ни одного врага, устремляются в Сагунт, потому что там, по слухам, содержались в крепости, под охраной незначительного гарнизона, переданные Ганнибалом заложники почти из всей Испании; этот единственный залог удерживал все народы Испании от союза с римлянами, хотя они были склонны к нему: они боялись, что их вина в отпадении будет искуплена кровью детей.

Но один муж при помощи разумного, но вероломного плана освободил Испанию от этого обязательства. В Сагунте жил благородный испанец Абелукс, раньше бывший верным пунийцем, а потом, когда счастье изменило им, тоже им изменивший, – таким бывает в большинстве случаев характер варваров. Впрочем, будучи того мнения, что если перебежчик, переходя к врагам, не совершает важной измены, то он является только ничтожным и обесславленным человеком, он думал о том, как бы возможно больше принести пользы своим новым союзникам. Поэтому, обозрев все, что судьба могла предоставить в его распоряжение, Абелукс обратил особенное внимание на передачу заложников, полагая, что одно это чрезвычайно расположит старейшин Испании к дружбе с римлянами. Но так как он хорошо знал, что находящаяся при заложниках стража без приказания начальника ее Бостара ничего не сделает, то он принялся за самого Бостара. Бостар стоял лагерем вне города на самом берегу для того, чтобы отрезать с той стороны доступ римлянам. Там Абелукс, отведя Бостара в сторону, сообщает ему, как будто он сам ничего не знает, в каком положении дело: до настоящего дня, говорил он, страх сдерживал желания испанцев, так как римляне находились далеко; теперь же стоит по сю сторону Ибера римский лагерь – надежная крепость и убежище для желающих переворота, поэтому людей, которых не сдерживает страх, необходимо привязать благодеянием и расположением. Когда Бостар с удивлением спрашивал, какой это такой дар мог бы внезапно привести к таким важным последствиям, то Абелукс сказал: «Отпусти заложников по общинам: это будет приятно, в частности, для родителей, имя которых пользуется весьма большим влиянием среди их общин, и вообще для народов; каждый желает, чтобы ему доверяли, и оказанное доверие обязывает к верности. Труд доставить заложников по домам я сам беру на себя, чтобы и делом помочь выполнению моего плана и придать, по возможности, больше приятности предприятию, которое приятно и само по себе». Как только Абелукс убедил этого человека, не обладавшего хитрым умом, как остальные пунийцы, – он ночью тайно отправился к сторожевым постам врагов; встретив там несколько испанцев из вспомогательных отрядов, он приведен был ими к Сципиону, объяснил ему, с чем пришел, и, обменявшись честным словом, назначил место и время для передачи заложников, а затем возвратился в Сагунт. Следующий день он провел с Бостаром, принимая от него приказания для выполнения поручения. Отпущенный Бостаром и решив отправиться ночью, чтобы обмануть вражескую стражу, он разбудил тех, которые караулили детей, выступил в условленный с врагами час и, как бы ничего не зная, привел детей в засаду, приготовленную его же коварством. Они были доставлены в римский лагерь; все прочее относительно возвращения заложников, как было условлено с Бостаром, было исполнено тем же порядком, как если бы дело велось от имени карфагенян; при тожестве всех условий, благодарность по отношению к римлянам была гораздо больше, чем та, которую они питали бы по отношению к карфагенянам; ведь можно было думать, что карфагенян, показавших себя жестокими и высокомерными при удаче, смягчили неудача и страх; а римляне, неизвестные раньше, при первом приходе начали с милости и щедрости, да и Абелукс, будучи мужем благоразумным, по-видимому, не напрасно переменил союзников; поэтому с величайшим единодушием все стремились к отпадению; и они тотчас взялись бы за оружие, если бы не настала зима, которая заставила как римлян, так равно и карфагенян удалиться в крытые помещения.

23. Такие события происходили в Испании во второе лето Пунической войны, между тем как в Италии благоразумная медлительность Фабия произвела некоторый перерыв в поражениях, наносимых римлянам. Но насколько эта осторожность Фабия сильно беспокила Ганнибала (так как он видел, что римляне выбрали наконец главнокомандующим такое лицо, которое ведет войну не наудачу, но разумно), настолько она же внушала презрение как вооруженным, так равно и мирным гражданам, особенно после того, как, в отсутствие диктатора, вследствие легкомыслия начальника конницы дано было сражение, правильнее сказать, с радостным, чем со счастливым исходом. Два обстоятельства еще более усилили ненависть к диктатору, одно – возникшее вследствие коварства и хитрости Ганнибала: когда перебежчики показали ему усадьбу диктатора, он приказал все окрестности сровнять с землей, а только на усадьбе диктатора воздержаться от меча, огня и всякого насилия, так что это могло казаться наградой за какое-то тайное соглашение; второе обстоятельство – поступок самого Фабия, сначала, может быть, возбуждавший сомнение, так как он не обождал утверждения сената, а в конце концов послуживший ему, несомненно, к величайшей славе его. При обмене пленных между вождями римским и пунийским состоялось соглашение, как и в Первую Пуническую войну, чтобы та сторона, которая больше получит, чем даст, представила за воина два с половиной фунта серебра. Так как римский вождь получил пленных на 247 человек более, чем пунийский, а между тем сенат, мнение которого не было предварительно спрошено, медлил отпуском следовавшей за них суммы, хотя вопрос об этом неоднократно поднимался, – то диктатор, отправив в Рим сына Квинта, продал свою усадьбу, не тронутую врагом, и исполнил на собственный счет обещание, данное им от имени государства.

Ганнибал находился в лагере перед стенами Гереония, который он взял и сжег, оставив значительное число построек, чтобы пользоваться ими как житницами. Оттуда он посылал две трети своего войска для заготовления провианта, а с третьей частью, состоявшей из легковооруженных, сам оставался в лагере, как для прикрытия его, так и для наблюдения, чтобы с какой-нибудь стороны не произошло нападения на фуражиров.

24. Римское войско в то время находилось в Ларинской области; во главе его стоял начальник конницы Минуций, так как диктатор, как было сказано раньше, отправился в Рим. Впрочем, лагерь, который раньше находился на высокой горе и на безопасном месте, уже переведен был на равнину; Минуций, сообразно со своим характером, стал замышлять более смелые планы, чтобы произвести нападение или на рассеявшихся фуражиров, или на сам лагерь, так как он был оставлен с незначительным гарнизоном. Да и от Ганнибала не скрылось, что с переменой вождя переменится и способ ведения войны и что враги поведут дело скорее с большей смелостью, чем с большей осмотрительностью. Между тем он сам – чему менее всего можно было бы поверить, ввиду особенной близости врага – отпустил для заготовки провианта треть воинов, удержав две трети в лагере. Затем сам лагерь он перенес ближе к врагу почти на две мили от Гереония на холм, видимый для врага, с целью показать ему, что он очень заботится о защите фуражиров, на случай если бы они подвергались какому-нибудь нападению; еще ближе к неприятелю Ганнибал увидел холм, возвышавшийся над самым лагерем римлян; для занятия этой возвышенности тайно ночью были посланы нумидийцы, и они взяли ее, потому что, пойди они открыто днем, – враг несомненно предупредил бы их, воспользовавшись кратчайшей дорогой. Презирая многочисленность тех, которые заняли это место, римляне на другой день прогнали их и сами перенесли туда свой лагерь. Тогда, конечно, валы находились на незначительном расстоянии друг от друга, да и это пространство почти все было занято римским войском; одновременно с этим из задних ворот римского лагеря, чтобы не видно было из лагеря Ганнибала, была выслана конница с легковооруженным отрядом на фуражиров, обратила их в бегство и произвела избиение рассеявшихся неприятелей на значительном пространстве. И Ганнибал не осмелился сразиться, потому что при такой малочисленности он с трудом мог защитить лагерь, если бы его стали осаждать; тогда он начал вести войну по способу Фабия – часть войска отсутствовала, так как уже ощущался недостаток в съестных припасах, – а именно: оставался на одном месте и медлил, да и воинов своих возвратил в прежний лагерь, который находился перед стенами Гереония. Некоторые историки передают, что произошло и регулярное сражение, и оба войска сошлись друг с другом; при первом столкновении пунийцы были поражены и прогнаны до самого лагеря; оттуда они внезапно сделали вылазку и навели ужас на римлян, но затем, вследствие вмешательства самнита Децимия Нумерия, сражение было возобновлено. Он по происхождению и богатству был первым лицом не только в Бовиане, откуда был родом, но и во всем Самнии; когда по приказанию диктатора он вел в лагерь 8000 пехоты и 500 всадников и показался в тылу Ганнибала, то оба войска приняли это за новое подкрепление, идущее с Квинтом Фабием из Рима. Ганнибал, опасаясь еще какой-нибудь засады, отступил со своими, а римляне преследовали его и при помощи самнита овладели в тот день двумя укреплениями; врагов пало 6000, а римлян чуть более 5000; хотя урон был почти одинаков, однако в Рим пришло известие о блистательной победе вместе с еще более хвастливым письмом начальника конницы.

25. Об этом событии весьма часто толковали и в сенате, и в народном собрании. При радостном настроении государства один только диктатор не верил ни слуху, ни письмам и говорил, что, хотя бы все это было справедливо, однако он более опасается удач, чем неудач. Тогда народный трибун Марк Метилий заявил, что это уже невыносимо: диктатор не только своим личным присутствием противодействует удачному ведению дела, но даже и своим отсутствием. Воюя, он преднамеренно тратит время, чтобы затянуть войну, с целью дольше остаться в должности и одному пользоваться властью, как в Риме, так и среди войска. Ведь один из консулов погиб в сражении, другой, под видом преследования пунийского флота, отослан далеко от Италии; два претора заняты в Сицилии и Сардинии, хотя ни одна из этих провинций в настоящее время не нуждается в преторе; начальник конницы Марк Минуций содержится чуть не под стражей: только чтобы не видел врага и не занимался войною. Поэтому, постине, опустошен не только Самний, который уступлен пунийцам, как будто он находится уже по ту сторону Ибера, но также Кампанская, Каленская, Фалернская области, в то время как диктатор сидит в Кезилине и легионами римского народа защищает свою усадьбу. Войско, страстно желающее сразиться, и начальника конницы держат почти в заключении за лагерным валом; у них, как будто у пленных врагов, отнято оружие; наконец, лишь только диктатор оттуда удалился, воины, как бы освободившись от осады, вышли из-за лагерного вала и разбили врага наголову. Ввиду этого, если бы у римского народа оставался древний дух, то он, Метилий, смело внес бы предложение о лишении власти Квинта Фабия; теперь же он внесет умеренное предложение – об уравнении прав начальника конницы и диктатора; но и при этом условии Квинта Фабия не следует посылать к войску прежде, чем он назначит консула на место Гая Фламиния. Диктатор не выступал в народных собраниях, где он не угодил бы народу, если бы вступил в прения; да и в сенате его слушали вполне беспристрастно, когда он в своих речах восхвалял врага, напоминал о поражениях, в течение двух лет понесенных вследствие непредусмотрительности и неопытности вождей, и требовал, чтобы начальник конницы дал отчет в том, что он сразился вопреки его распоряжению. Если в его руках будет верховная власть и руководство войною, то он скоро докажет людям, что при хорошем главнокомандующем не имеет большого значения счастье, что господствует ум и рассудительность и что больше славы вовремя и без позора сохранить войско, чем погубить много тысяч врагов. Тщетно диктатор говорил речи в таком духе; после избрания консулом Марка Атилия Регула он ночью, накануне внесения предложения, отправился к войску, чтобы лично не спорить о праве власти. Когда на рассвете созвано было народное собрание, люди находились под влиянием скрытой ненависти к диктатору и расположения к начальнику конницы, но не осмеливались выступить с предложением, желательным для всех, и хотя численный перевес был на стороне предложения, однако ему недоставало влиятельной поддержки. Нашелся один только человек, который советовал принять этот закон, – Гай Теренций Варрон, бывший в предыдущем году претором, человек не только не знатного, но даже низкого происхождения; говорят, его отец был мясником, сам разносил свой товар и пользовался услугами этого своего сына при занятии этим рабским ремеслом.

26. Лишь только деньги, нажитые такого рода ремеслом и оставленные отцом, подали этому юноше надежду на лучшее положение, и ему понравились тога и форум[760]; он, произнося речи за людей низкого происхождения и отстаивая их интересы против интересов и доброго имени знатных, сначала приобрел известность у народа, а потом достиг и почетных должностей. После должностей квестора, эдила плебейского и курульного, даже претора он стал уже питать надежду на получение консульства; весьма ловко воспользовался общей ненавистью к диктатору для снискания расположения народа и один получил благодарность за этот плебисцит. Кроме самого диктатора, все граждане, находившиеся как в Риме, так и в войске, как беспристрастные, так и пристрастные, смотрели на это предложение как на унизительное для диктатора, сам он с тем же величием духа перенес несправедливость неистовствовавшего против него народа, с каким перенес раньше обвинения, возводимые на него врагами его перед народом; получив уже в дороге письменное сенатское постановление об уравнении власти, но, будучи вполне уверен, что с уравнением права власти вовсе не уравнено и искусство управлять, он возвратился к войску, не допустив ни врагов, ни граждан победить его дух.

27. А Минуций, которого уже и раньше едва можно было выносить, благодаря его удачам и любви народа теперь совсем неумеренно и нескромно стал хвастаться не столько победой над Ганнибалом, сколько над Квинтом Фабием, говоря, что Фабий – вождь, признанный единственным при трудных обстоятельствах и равным Ганнибалу, будучи старшим, уравнен в правах по приказанию народа с младшим, будучи диктатором, уравнен с начальником конницы, чему нельзя найти ни одного примера в летописях; и это произошло в том государстве, где начальники конницы обыкновенно трепетали и страшились прутьев и секир диктатора: вот насколько он, Минуций, отличился своим счастьем и доблестью. Поэтому он будет следовать за своим счастьем, если диктатор будет упорствовать в своей медлительности и нерешительности, осужденной приговором богов и людей. Итак, в первый день, при первой встрече с Квинтом Фабием, он говорит, что прежде всего необходимо решить, каким образом им пользоваться уравненной властью: он, Минуций, считает за самое лучшее предоставить верховное право и начальствование каждому или через день, или, если угодно, через большие промежутки времени, чтобы, если представится случай предпринять что-нибудь, быть равным врагу не только сообразительностью, но и силами. Это вовсе не нравилось Квинту Фабию; ибо, по его словам, все, что будет предоставлено его безрассудному товарищу, будет зависеть от счастья; он должен был разделить свою власть с другим, но она не отнята у него; поэтому он никогда добровольно не отступит от разумного управления той частью, на которую он имеет право; он не станет разделять с ним времени или дней власти, а разделит войско и, не имея возможности спасти всего, спасет при помощи своих планов то, что может. Таким образом он достиг того, что они разделили между собою легионы, подобно тому, как это делают обыкновенно консулы: первый и четвертый достались Минуцию, второй и третий – Фабию; поровну же они разделили и всадников, и вспомогательные войска союзников и латинов. Начальник конницы пожелал также отделить и свой лагерь.

28. Вследствие этого для Ганнибала была двойная радость – ибо ничто из того, что происходило у врагов, от него не ускользало, так как многое доносили перебежчики, а равно он получал сведения и через своих лазутчиков: с одной стороны он воспользуется по-своему ничем не ограничиваемой самонадеянностью Минуция, а с другой – у искусного Фабия силы уменьшились наполовину. Между лагерем Минуция и лагерем пунийцев находился холм; было несомненно, что тот, кто захватит его, сделает для врага местность менее удобною. Ганнибал хотел не столько завладеть этим холмом без боя, хотя и это имело значение, сколько создать повод к сражению с Минуцием, который, как он был вполне уверен, поспешит помешать ему. Все поле, находившееся между обоими лагерями, на первый взгляд, было не подходящим для засады, потому что не только не было покрыто лесом, но даже и кустарником, на самом же деле оно было как бы предназначено для прикрытия засады, тем более что в открытой равнине невозможно было опасаться ничего подобного; в поворотах ее находились такие пещеры, что некоторые из них могли вместить по 200 вооруженных воинов. В эти скрытые места Ганнибал спрятал 5000 пехотинцев и всадников – сколько могло удобно засесть в каждой пещере. Однако, чтобы или движение какого-нибудь неосторожно вышедшего воина, или блеск оружия не обнаружил обмана на такой открытой равнине, он отвлек внимание врагов, послав на рассвете нескольких людей для занятия того холма, о котором мы упомянули раньше.

Римляне при первом взгляде тотчас отнеслись с пренебрежением к малочисленности врагов, и каждый стал добиваться себе позволения прогнать их оттуда и занять это место; сам полководец в числе наиболее безрассудных и ярых зовет к оружию и, посылая пустые угрозы, бранит врага. Сначала Минуций выпускает отряд легковооруженных, потом посылает сомкнутый строй всадников, наконец, видя, что и к врагам идут вспомогательные отряды, он выступает с построенными в боевой порядок легионами. И Ганнибал, ввиду затруднительного положения его воинов, по мере того как бой усиливался, посылал то одни, то другие вспомогательные силы пехотинцев и всадников, образовал уже полный боевой строй, и с обеих сторон сражалось все войско. Легковооруженный отряд римлян, подходивший с более низкого места к ранее захваченному холму, раньше всех был отражен и обращен в бегство; распространив панику среди следовавшей за ним конницы, он бежал к знаменам легионов. Среди всеобщего смятения неустрашимой оставалась только пехота, и казалось, что если бы сражение было правильное и нападение последовало с фронта, то счастье, во всяком случае оказалось бы равным; столько мужества придала римлянам битва, происшедшая за немного дней перед тем! Но вдруг появились находившиеся в засаде воины и, нападая с обеих сторон и с тылу, произвели такое смятение и ужас, что у римлян не осталось не только смелости сражаться, но даже надежды спастись бегством.

29. Тогда Фабий, услыхав сначала крик испуганных римлян, а потом, заметив издали приведенное в замешательство войско, сказал: «Так и есть: как раз так скоро, как я опасался, судьба поразила самонадеянность. Уравненный с Фабием в правах власти видит, что Ганнибал превосходит его доблестью и счастьем. Но для брани и для гнева будет другое время, а теперь выносите знамена за вал, исторгнем у врага победу, а у сограждан сознание в ошибке». В то время как одни большею частью были уже перебиты, а другие озирались, куда бежать, вдруг показалось войско Фабия, как будто ниспосланное с неба на помощь. Поэтому, прежде чем прийти на расстояние полета стрелы или вступить в рукопашный бой, он и своих удержал от беспорядочного бегства, и врагов от крайне ожесточенного боя. Те, которые, расстроив ряды, разбежались кто куда, со всех сторон спешили к отряду Фабия, явившемуся со свежими силами; те же, которые обратились в бегство одновременно в большом количестве, поворотившись лицом к врагу и сомкнувшись, стали медленно отступать или, собравшись в кучу, начали оказывать и сопротивление. И уже побежденное и свежее войска почти соединились в одно и начали наступать на врага, как вдруг Пуниец приказал дать сигнал к отступлению, открыто тем заявляя, что он победил Минуция, но побежден Фабием.

Проведя таким образом бóльшую часть дня при переменном счастье, войска возвратились в лагерь, и Минуций, созвав воинов, сказал: «Я часто слышал, воины, что первый муж тот, который сам разумеет, что полезно, а второй – тот, кто повинуется подающему мудрый совет; последнее же место по уму занимает тот, кто не умеет ни сам сообразить, ни повиноваться другому. Так как нам судьба отказала в первой способности души и ума, то будем держаться второй и, учась повелевать, станем повиноваться благоразумному. Соединим свой лагерь с лагерем Фабия; когда мы принесем знамена к его палатке, я назову его отцом, чего он заслуживает своим благодеянием по отношению к нам и своим величием, а вы, воины, приветствуйте как патронов тех, которые только что с оружием в руках защитили вас, и если этот день не дал нам ничего иного, то пусть, по крайней мере, он даст нам славу людей благодарных».

30. Затем по данному сигналу раздалась команда собираться в путь; когда они отправились и стройно шли к лагерю диктатора, они привели в изумление как его самого, так и всех, окружавших его. Как только знамена были поставлены перед трибуналом, начальник конницы, выступив вперед, назвал Фабия отцом, а стоявших кругом воинов Фабия приветствовали как патронов; при этом Минуций сказал: «Родителям своим, диктатор, с которыми я только что поставил наравне тебя, назвав тебя единственным существующим для этого в языке наименованием, я обязан только жизнью – тебе же я обязан спасением, как своим, так и всех этих воинов. Поэтому плебесцит, который не столько возвысил, сколько обременил меня, я первый отменяю и отвергаю, возвращаюсь под твою верховную власть и начальство и – да послужит это к благу для тебя, для меня и для этих твоих войск, спасенного и спасшего, – возвращаю тебе эти знамена и легионы. Ты, пожалуйста, будь милостив и вели мне сохранить начальство над конницей, а этим воинам свои места». Затем последовало рукопожатие, собрание было распущено, и воинов Минуция радушно и дружественно приглашали в гости воины – знакомые и незнакомые, – и день, который еще недавно был весьма печальным и чуть не роковым, стал радостным.

В Риме, как только разнеслась молва об этом событии, а затем ее подтвердили письма как самих главнокомандующих, так особенно воинов из того и другого войска, все стали превозносить Максима до небес; такова же была слава его у Ганнибала и у врагов пунийцев; тогда только они поняли, что ведут войну с римлянами и притом в Италии; ибо в течение двух предыдущих лет они презирали римских полководцев и воинов и едва верили, что воюют с тем же самым народом, страшные рассказы о котором они слышали от своих отцов. Говорят также, что Ганнибал, возвращаясь из сражения, сказал: «Наконец-то облако, которое обыкновенно находилось на вершинах гор, разразилось дождем с грозою».

31. Пока эти события происходили в Италии, консул Гней Сервилий Гемин с флотом в 120 кораблей, обогнув берега Сардинии и Корсики и получив заложников из той и другой, переправился в Африку; прежде чем высадиться на материк, он опустошил остров Менигу, взял с жителей Церцины десять талантов серебра за то, чтобы не подвергать огню и разграблению и их область, и, пристав к берегам Африки, высадил войско. Отсюда он повел воинов и моряков опустошать поля, и они разбрелись, как будто грабят недостаточно населенные острова. Поэтому-то они попали по неосмотрительности в засаду, так как многочисленные и хорошо знакомые с местностью враги окружили римлян, бродивших в неведении врассыпную, и они были прогнаны назад к кораблям, после большого кровопролития постыдно обратившись в бегство. Потеряв почти 1000 человек, а в числе их квестора Тиберия Семпрония Блеза, флот, торопливо отплыв от берегов, занятых врагами, направил путь в Сицилию. В Лилибее он был передан претору Титу Отацилию, чтобы легат его – Луций Цинций отвел его в Рим: сам Сервилий, пройдя сухим путем через Сицилию, переправился по проливу в Италию, так как Квинт Фабий призывал письмом его самого и товарища его Марка Атилия принять от него войска, ввиду того что шестимесячный срок его власти почти уже истекал.

Почти все летописи передают, что Фабий вел войну против Ганнибала в звании диктатора; Целий даже пишет, что он был первым, которого народ избрал в диктаторы; но от внимания как Целия, так и других ускользнуло то обстоятельство, что право избрания диктатора принадлежало одному консулу Гнею Сервилию, который тогда находился в отдаленной провинции Галлии; так как государство, напуганное уже поражением, не могло допустить этого замедления, то прибегли к избранию народом лица, которое бы было вместо диктатора; затем, ввиду подвигов и отменной славы этого полководца, потомки, преувеличивая перечень титулов под изображением его, легко дошли до того, что заместителя диктатора стали признавать за диктатора.

32. Консул Атилий принял войско Фабия, а Гемин Сервилий войско Минуция. Скоро, укрепив зимние квартиры – осень была в половине, – они с величайшим единодушием повели войну, держась способа Фабия. Всякий раз, когда Ганнибал выходил для заготовления провианта, они вовремя являлись в разных местах, тревожили его войска и захватывали рассеявшихся воинов; до генерального сражения, исход которого был неверен, они дела не доводили, чего всеми мерами добивался враг; и недостаток провианта до такой степени стеснял Ганнибала, что, не бойся он необходимости отступления, похожего на бегство, он удалился бы в Галлию, так как для него не оставалось никакой надежды прокормить войско в тех местах, если последующие консулы поведут войну тем же способом.

Когда военные действия около Гереония остановились, так как продолжению их мешала зима, в Рим прибыли неаполитанские послы. Они принесли в курию сорок золотых тяжеловесных чаш и сказали следующее: «Мы знаем, что казну римского народа истощает война, и так как она ведется столько же за города и области союзников, сколько за столицу и оплот Италии, город Рим, и его власть, то неаполитанцы сочли справедливым помочь римскому народу тем золотом, которое оставлено нам предками, как для украшения храмов, так и для помощи в случае несчастия; если вы сочтете возможною еще какую-нибудь помощь от нас, то мы вам окажем ее с тою же готовностью; римские отцы и народ доставят нам удовольствие, если все средства неаполитанцев будут считать своими, и притом если признают достойным принять дар, не столько важный и ценный по стоимости своей, сколько по настроению и готовности добровольно приносящих его». Послам выражена была благодарность за подарок и за усердие, а принята была чаша наименьшего веса.

33. В те же самые дни в Риме был схвачен карфагенский лазутчик, скрывавшийся в течение двух лет; ему отрубили обе руки и отпустили; и двадцать пять рабов были распяты на кресте за то, что составили заговор на Марсовом поле; донесшему дана была свобода и двадцать тысяч медных ассов; были отправлены послы и к Филиппу, царю македонскому, с требованием выдачи Деметрия Фарийского, который, потерпев поражение на войне, бежал к нему, а также отправлены были другие послы к лигурийцам, с требованием удовлетворения за то, что они оказали помощь Ганнибалу своими средствами и вспомогательными войсками; вместе с тем они должны были посмотреть на месте, что происходит в области боев и инсубров. Отправлены были послы также в Иллирию, к царю Пинею потребовать дани, срок уплаты которой прошел, или, если он пожелает отсрочки, то взять заложников. Несмотря на то что у римлян лежала на плечах такая страшная война, они до такой степени не упускали из виду заботу обо всех своих интересах на всей земле, даже в самых отдаленных уголках ее! Возникло также религиозное опасение по случаю того, что до сих пор еще не сдан был подряд на постройку храма Согласия, который обещал построить претор Луций Манлий по случаю военного бунта в Галлии два года тому назад; поэтому избранные для этой цели городским претором Марком Эмилием дуумвиры Гай Пупий и Кезон Квинкций Фламинин сдали подряд на постройку храма в Крепости.

Тем же самым претором, по постановлению сената, были отправлены письма консулам – не угодно ли одному из них прибыть в Рим для избрания консулов; при этом он заявлял, что к указанному ими дню он назначит комиции. На это консулы ответили, что без ущерба для государства невозможно удалиться от врага; а потому пусть лучше выборы произведет междуцарь, чем отзывать для этого одного из консулов с места военных действий. Отцы признали более правильным, чтобы консул назначил диктатора для председательствования в комициях; диктатором был назначен Луций Ветурий Филон, избравший начальником конницы Марка Помпония Матона. Так как они были ненадлежаще избраны, то на четырнадцатый день им было приказано сложить с себя должность, и дело дошло до междуцарствия.

34. Консулам была продлена власть на год. Отцы объявили междуцарями Гая Клавдия Центона, сына Аппия, а потом Публия Корнелия Азину. Во время управления последнего состоялись комиции при ожесточенной борьбе патрициев с плебеями. Плебеи стремились возвести в консулы Гая Теренция Варрона, человека их сословия, который угодил им преследованием вельмож и мерами, к каким прибегают демагоги; он прославился тем, что поколебал могущество и диктаторскую власть Фабия, и вообще тем, что возбуждал ненависть к другим; патриции же всеми силами старались воспрепятствовать этому для того, чтобы люди не приучались, преследуя аристократию, достигать равного с ней положения. Народный трибун Квинт Бебий Геренний, родственник Гая Теренция, обвиняя не только сенат, но и авгуров за то, что они помешали диктатору довести комиции до конца, вызывая ненависть к ним, снискивал расположение к своему кандидату, говоря, что знатные люди в течение многих лет искали войны и таким образом привели Ганнибала в Италию; что они же коварным образом затягивают войну, имея возможность сразу покончить ее. В то время как удачная битва, данная Минуцием в отсутствие Фабия, доказала, что войну можно вести успешно, располагая четырьмя легионами, два легиона сперва были брошены на избиение врагу, а затем вырваны из самой резни для того, чтобы получил название отца и патрона тот человек, который сперва помешал римлянам одерживать победы, а потом уже быть побежденными. После того консулы, пользуясь способами Фабия, затягивали войну, хотя могли ее окончить. Между всеми знатными людьми состоялось такое соглашение, что война не кончится прежде, чем будет избран в консулы настоящий плебей, то есть «новый» человек, ибо знатные плебеи уже участвуют в одних и тех же священнодействиях и начали презирать плебеев с того времени, как сами перестали служить предметом презрения для патрициев. Кому не очевидно, что они добивались и стремились довести дело до междуцарствия с той целью, чтобы комиции были во власти патрициев? Этого добивались оба консула, оставаясь при войске; потом, когда для председательства в комициях против их воли был избран диктатор, они добились того, что авгуры признали диктатора ненадлежаще избранным. И вот они имеют междуцарствие; по крайней мере одно консульское место принадлежит плебеям, и народ, свободно располагая им, вручит его тому, кто своевременную победу предпочтет продолжительной власти.

35. Несмотря на то что консульства искали три патриция – Публий Корнелий Меренда, Луций Манлий Вольсон и Марк Эмилий Лепид, и два знатных человека, но по происхождению плебеи – Гай Атилий Серан и Марк Элий Пет, из которых один был понтификом, а другой авгуром, возбужденные речами Геренния плебеи избрали консулом только одного Гая Теренция, так что комиции для выбора его сотоварища были в его руках. Тогда знать, убедившаяся, что в соперниках Теренция мало силы, после продолжительного и упорного отказа склоняет искать консульства Луция Эмилия Павла, врага плебеев, который был консулом вместе с Марком Ливием и вследствие осуждения товарища едва не пострадал и сам[761]. В ближайший день комиций все те, которые оспаривали консульство у Варрона, отступились, и Луций Эмилий Павел был избран не столько в товарищи, сколько в противники другому консулу. Затем происходили комиции для выбора преторов: были избраны Марк Помпоний Матон и Публий Фурий Фил; Филу досталось по жребию производить суд в городе Риме, а Помпонию – между римскими гражданами и негражданами. Прибавили двух преторов: Марка Клавдия Марцелла для Сицилии и Луция Постумия Альбина – для Галлии. Все они были избраны заочно, и ни одному из них, кроме консула Теренция, не была вручена должность, которой бы он уже раньше не исправлял; при выборе обошли некоторых храбрых и деятельных мужей, потому что признавалось нецелесообразным в такое время поручать кому-либо незнакомую ему должность.

36. Войска также были увеличены, но сколько именно было прибавлено пехоты и конницы, у писателей показания относительно численности и рода войск до такой степени разноречивы, что я не осмеливаюсь принять что-нибудь за вполне достоверное. Одни говорят, что набрано было 10 000 новобранцев в виде подкрепления; другие – что набрали четыре новых легиона, с целью вести войну восьмью легионами; некоторые утверждают, что увеличен был и численный состав пехоты и конницы в легионах, причем к каждому легиону было прибавлено 1000 пехотинцев и 100 всадников, так что каждый легион состоял из 5000 пехотинцев и 300 всадников; союзники должны были доставлять двойное число всадников, а пехоты – одинаковое число с гражданами (в римском лагере во время битвы при Каннах[762] находилось вооруженных сил 87 200 человек). В одном существует полное согласие, что дело велось с большей настойчивостью и стремительностью, чем в прежние годы, потому что диктатор внушил надежду на возможность победить врага.

Впрочем, прежде чем новым легионам двинуться от города, децемвиры получили приказание обратиться к Книгам и справиться с ними, потому что народ был напуган новыми чудесными знамениями: было получено известие, что в одно и то же время в Риме на Авентине и в Ариции прошел каменный дождь, в области сабинян изображения богов покрылись в изобилии кровью, в Цере в теплом источнике потекла холодная как лед вода, и это последнее наводило тем больший ужас, чем чаще повторялось. Да и на улице с арками, находящейся у Марсова поля, несколько человек было насмерть сожжено молнией. По поводу этих знамений были принесены умилостивительные жертвы согласно указанию книг. Из Пестума послы принесли в Рим золотые чаши. Их, как и неаполитанцев, поблагодарили, но золота не приняли.

37. Около того же времени в Остию от Гиерона прибыл флот с обильным провиантом. Введенные в сенат послы сообщили, что весть о гибели консула Гая Фламиния и его войска[763] чрезвычайно огорчила царя Гиерона, и никакая беда его собственная или его царства не могла его более потрясти. Поэтому, хотя он хорошо знает, что величие римского народа заслуживает чуть ли не большего удивления при несчастии, чем при счастье, однако он послал все, чем обыкновенно добрые и верные союзники помогают в войне; он весьма усердно просит сенаторов не отказываться принять это приношение. Прежде всего, ради благоприятного предзнаменования они приносят золотое изображение Победы, весом в 220 фунтов; пусть сенаторы примут это изображение, владеют им и считают его своей собственностью навсегда. Они привезли еще 300 000 мер пшеницы и 200 000 мер ячменя, чтобы у римлян не было недостатка в провианте, а сколько кроме того еще понадобится, они готовы доставить, куда им прикажут. Они знают, что римский народ пользуется пехотой и конницей только римской и латинской, а в легковооруженных вспомогательных войсках они видели также и иноземцев. Поэтому они прислали 1000 стрелков и пращников – отряд, пригодный против балеарцев и мавров и других племен, сражающихся метательным оружием. К этим дарам они присоединили еще совет, чтобы претор, которому достанется провинция Сицилия, переправил флот в Африку: пусть враг и в своей земле ведет войну и имеет менее возможности подсылать вспомогательные войска Ганнибалу.

Сенат дал царю следующий ответ: «Гиерон – благородный муж и прекрасный союзник, с того момента как он вошел в дружбу с римским народом, беспрерывно соблюдал верность и всегда и везде щедро оказывал помощь Римскому государству. Это приятно римскому народу; как и должно быть. Золота, присланного и другими государствами, римский народ не принял, оценив, однако, доброе расположение; изображение Победы и доброе предзнаменование он принимает и местом для этой богини назначает и посвящает Капитолий, храм Юпитера Всеблагого Всемогущего. Освященная в этой твердыне города Рима, она будет для римского народа благосклонной, милостивой, постоянной и нерушимой.

Пращников и стрелков, а также хлеб передали консулам. К флоту, состоявшему из 50 кораблей[764] и находившемуся в Сицилии с пропретором Титом Отацилием, было прибавлено 25 пентер, и Отацилию позволено переправиться в Африку, если он найдет это сообразным с интересами государства.

38. По окончании набора консулы обождали несколько дней, пока придут воины от союзников и от латинов; тогда военные трибуны привели воинов к присяге в том, что они будут собираться по приказанию консулов и без их распоряжения не будут расходиться: никогда прежде этого не делалось, так как до того времени существовала только общая присяга и уже, собравшись по декуриям или по центуриям, воины сами добровольно давали друг другу клятву – всадники по декуриям, а пехотинцы по центуриям – в том, что они не будут уходить ради бегства и из страха и будут покидать строй только для того, чтобы взять оружие или найти его, а ровно для того, чтобы поразить врага или спасти согражданина. Эту клятву, основанную на добровольном и взаимном уговоре между воинами, было поручено принимать трибунам, и она стала узаконенным актом приведения к присяге.

Прежде чем знамена двинулись из города, консулом Варроном было произнесено перед народом много смелых речей; он заявлял, что война, которую знать навела на Италию, останется в недрах государства, если будет побольше полководцев Фабиев, и что он положит ей конец в тот день, когда увидит врага. Его товарищем Павлом накануне выступления из города была произнесена одна речь, скорее правдивая, чем приятная народу; в ней он, нисколько не обижая Варрона, выразил только удивление, каким образом полководец, не зная еще ни своего, ни вражеского войска, ни местоположения, ни природы страны, уже теперь, одетый в одежду мирного гражданина и находясь в городе, знает, что ему надо делать, когда он будет вооружен, и может даже предсказать день, когда он сразится с врагом; он, Павел, не будет преждевременно определять план действий, так как обстоятельства указывают его людям, а не наоборот; он желает, чтобы осторожные и обдуманные действия имели довольно счастливый успех; самонадеянность, помимо того, что она глупа, до сих пор приводила еще и к несчастиям. Этим, само собою, Павел показывал, что он будет предпочитать осторожные планы опрометчивым, а чтобы он тем настойчивее держался этого направления, Квинт Фабий Максим, говорят, обратился к нему, при отъезде его, с следующей речью:

39. «Если бы твой товарищ, Луций Эмилий, был похож на тебя, чего я более желал бы, или, если бы ты был похож на своего товарища, то моя речь была бы излишнею, потому что, с одной стороны, будучи оба благонамеренными, вы и без моей речи все делали бы сообразно с интересами государства и вашей добросовестностью, с другой стороны, будучи оба дурными, вы не обратили бы внимания на мои слова и не приняли бы моих советов; теперь же, когда я понимаю как твоего товарища, так и тебя, то моя речь всецело обращена к тебе, так как я вижу, что ты напрасно будешь благонамеренным человеком и гражданином, если государство в другом консуле будет иметь плохого слугу и если одинаковы будут право и власть для выполнения дурных планов и для выполнения хороших. Ведь ты ошибаешься, Луций Павел, если думаешь, что у тебя меньше борьбы будет с Гаем Теренцием, чем с Ганнибалом; и, пожалуй, тебя ждет большее озлобление со стороны первого твоего противника, чем со стороны второго, врага отечества; с последним тебе придется бороться только в строю, а с этим во всех местах и при всяких обстоятельствах; против Ганнибала и его легионов тебе предстоит сражаться при помощи своих всадников и пехотинцев, а полководец Варрон будет действовать против тебя при помощи твоих же воинов. Даже во избежание дурного предзнаменования для тебя я не желал бы воспоминать о Га е Фламинии; однако он, уже будучи консулом и находясь в провинции, у своего войска, начал неистовствовать; а этот безумствовал прежде, чем стал домогаться консульства, затем в то время, как домогался его, безумствует и теперь, будучи консулом, не видя еще ни лагеря, ни врага. Что, по твоему мнению, станет делать среди вооруженного юношества и там, где за словом тотчас следует дело, тот человек, который уже теперь поднимает такие бури среди мирных граждан, играя сражениями и армиями? И если Варрон тотчас сразится, что он, по его заявлению, и намерен сделать, то или я не знаю военного дела, этого рода войны, этого врага, или явится другое место, которое приобретет еще бóльшую известность нашими поражениями, чем Тразименское озеро.

Не время хвастаться, когда ты тут один, и я скорее готов переступить меру, презирая славу, чем стремясь к ней; но дело так обстоит: один только есть способ вести войну против Ганнибала – это тот, каким я вел ее; и не только результат, которым руководствуются только глупцы, но и разумный расчет доказывают это, а ведь расчет был и будет неизменным, пока обстоятельства будут оставаться одними и теми же. Мы ведем войну в Италии, у себя дома, в своей стране; все кругом занято гражданами и союзниками; они помогают и будут помогать нам оружием, людьми, лошадьми и провиантом: этого рода доказательство своей верности они уже обнаруживали при нашем несчастии; нас же обстоятельства и время совершенствуют в военном деле, делают более благоразумными и более постоянными. Ганнибал, напротив, находится в чужой, вражеской стране, его окружает неприязнь и вражда, он вдали от родины, вдали от отечества; нет для него мира ни на суше, ни на море; ни один город, никакие стены его не принимают; он нигде ничего не видит своего; изо дня в день он живет грабежом; у него едва остается треть того войска, которое он переправил через реку Ибер; больше воинов погибло от голода, чем от меча, да и для этих немногих недостает уже пропитания. Итак, ужели ты сомневаешься, что мы, стоя лагерем, победим того, который слабеет со дня на день, у которого нет ни провианта, ни вспомогательных войск, ни денег? Как долго он сидит перед стенами Гереония, незначительной крепости Апулии, как будто перед стенами Карфагена? Но даже перед тобою я не буду хвалиться; обрати внимание, каким образом над ним издевались последние консулы Гней Сервилий и Атилий?

Это единственный, Луций Павел, путь спасения, и его затруднят тебе и сделают опасным не столько враги, сколько граждане, так как твои воины будут хотеть того же, чего и враги. Римский консул Варрон будет желать того же, чего и пунийский главнокомандующий Ганнибал. Тебе одному необходимо оказывать сопротивление двум полководцам, но ты окажешь это сопротивление, если будешь твердо стоять против молвы и людских разговоров, если на тебя не будет действовать ни суетная слава товарища, ни твое ложное бесславие. Говорят, что истина слишком часто страдает, но никогда не уничтожается; кто будет пренебрегать славой, тот достигнет истинной славы; пусть называют тебя трусом вместо осторожного, медлительным вместо рассудительного, невоинственным вместо опытного в военном деле. Я предпочитаю, чтобы тебя боялся разумный враг, чем восхваляли глупые сограждане. Ганнибал будет пренебрегать тобой, если ты будешь идти на все, и будет бояться, если ты ни в чем не будешь действовать неосмотрительно; и я не советую тебе бездействовать, но советую, чтобы твоими действиями руководила рассудительность, а не счастье; пусть всегда будут в твоей власти ты и все твои действия, будь вооружен и внимателен, не упускай удобного для тебя случая и не давай врагу воспользоваться удобным для него случаем. Для того, кто не спешит, все будет ясно и верно, поспешность же неосмотрительна и слепа».

40. Ответная речь консула, конечно, была невесела, так как он сознавался, что слова диктатора скорее правдивы, чем удобоисполнимы. Для диктатора был невыносим начальник конницы[765]; какая сила и какой авторитет будет у консула против беспокойного и безрассудного товарища? В первое консульство он избежал взрыва народного негодования, хотя и сильно пострадал от него; он желает во всем счастливого исхода; но если случится какое-нибудь несчастье, то он скорее готов подставить свою голову под стрелы врагов, чем отдать ее на голосование своих разгневанных сограждан.

После этой речи Павел, как передают, отправился в сопровождении первых из патрициев; консула плебея провожали преданные ему плебеи, толпа более внушительная, хотя и не было в ней достойных людей. По прибытии в лагерь новое войско смешано было со старым и сделано было два лагеря так, что новый, меньший, лагерь был ближе к Ганнибалу, а в старом находилась большая часть сил и притом весь цвет их. Затем из консулов предыдущего года Марка Атилия, ссылавшегося на свой преклонный возраст, новые консулы отправили в Рим, Гемина Сервилия назначили начальником над римским легионом и двумя тысячами союзной пехоты и конницы, находившимися в меньшем лагере.

Хотя Ганнибал видел, что силы врагов увеличены в полтора раза, однако он был чрезвычайно рад приходу консулов, ибо не только ничего не оставалось из провианта, который карфагеняне награбили на один день, но даже не оставалось места, откуда бы можно было грабить: весь хлеб, ввиду недостаточной безопасности усадеб, отовсюду был свезен в укрепленные города; так что провианта осталось у Ганнибала едва на десять дней, как узнали впоследствии; и вследствие недостатка провианта затевался переход испанцев на сторону римлян, если бы последние пожелали выждать удобного момента.

41. Но неосмотрительному и слишком торопливому по характеру консулу Варрону словно сама судьба потакала: мешая карфагенянам производить грабеж, римляне затеяли с ними беспорядочное сражение, начавшееся без подготовки и не по приказанию вождей, а скорее потому, что воины забежали вперед. Исход этой битвы был далеко не одинаков для пунийцев и для римлян: пунийцев было убито до 1700 человек, римлян и их союзников не более 100. Но консул Павел, которому в тот день принадлежало главное начальствование (они командовали поочередно), опасаясь осады, удержал победителей, врассыпную преследовавших неприятелей, хотя Варрон негодовал и громко заявлял, что враг выпущен из рук и что войну можно было окончить, если бы не впадать в бездеятельность. Ганнибал не особенно огорчался этой потерей; напротив того, он думал, что этим он дал как бы пищу неосмотрительности более пылкого консула и, главным образом, неопытным новобранцам. И все, что происходило у неприятелей, было ему так же хорошо известно, как его собственные дела: он знал, что командуют лица разных характеров и несогласные между собою, что почти две трети воинов в войске составляют новобранцы. Поэтому, признав место и время удобным для засады, Ганнибал в следующую ночь вывел воинов только с оружием, а лагерь оставил наполненным всякого рода имуществом, как общественным, так и частным; за ближайшими горами по левую сторону он спрятал выстроенных в боевой порядок пехотинцев, а на правую сторону всадников, обоз же перевел через лежащую посредине долину; это делается для того, чтобы застигнуть неприятеля врасплох в то время, когда он будет занят грабежом лагеря, как бы брошенного бежавшими карфагенянами. В лагере было оставлено много огней с целью уверить римлян, что обманчивым видом лагеря (так удалось ему провести в прошедшем году Фабия[766]) он желал удержать консулов на месте и тем выиграть время, чтобы бежать подальше.

42. Лишь только рассвело, римлян удивило сначала отсутствие сторожевых постов, а потом, когда они стали подходить ближе, необыкновенная тишина. В точности уже удостоверившись, что лагерь пуст, к палаткам консулов стекаются воины и объявляют, что враги бежали с величайшей поспешностью, оставив в лагере палатки неснятыми и многочисленные костры, с целью еще более скрыть свое бегство. Затем поднялся крик, чтобы консулы приказали выносить вперед знамена и вели воинов преследовать врагов и немедленно грабить их лагерь. Один из консулов вел себя точно простой воин; а Павел все повторял, что необходимо быть осмотрительными и принять меры предосторожности; наконец, не имея другого средства удержать возмущение и его предводителя, он отправляет на разведку префекта Мария Статилия с луканским отрядом. Тот, подъехав к воротам, приказал всем воинам остаться вне укреплений, а сам с двумя всадниками перешел вал и, тщательно осмотрев все, объявил, что, во всяком случае, существует засада: костры оставлены в той части лагеря, которая обращена к врагам, палатки открыты и все дорогие вещи брошены на виду; в некоторых местах они видели серебро, небрежно раскиданное по дороге, как бы для приманки.

Что было объявлено с целью сдержать увлечение воинов, то только разожгло его. Поднялся крик, что если не дадут сигнала к нападению, то они пойдут без вождей. Однако вождь оказался тут как тут; Варрон тотчас подал сигнал к выступлению. Павел, который и по своему убеждению медлил, не получил благоприятного предзнаменования от кур и приказал объявить об этом товарищу в то время, когда тот уже выносил знамена за ворота. Хотя это сообщение раздосадовало Варрона, однако воспоминание о недавнем несчастии Фламиния и об известном морском поражении консула Клавдия в Первую Пуническую войну внушило ему религиозный страх. Почти сами боги скорее отсрочили в этот день, чем уничтожили грозившую римлянам гибель: случайно, когда воины не хотели повиноваться приказанию консула нести знамена назад в лагерь, два раба, один формийского, а другой сидицинского всадника, в консульство Сервилия и Атилия [217 г.] захваченные нумидийцами между фуражирами, в тот день убежали к своим господам. Когда их привели к консулам, они объявили, что все войско Ганнибала сидит в засаде за ближайшими горами. Благовременный приход этих людей вернул консулам их власть, после того как один из них под влиянием честолюбия допустил вредное потворство воинам и тем поколебал, прежде всего, свой же авторитет в их глазах.

43. Заметив, что римляне необдуманно пришли в возбужденное состояние, но не увлеклись до крайнего безрассудства, Ганнибал возвратился в лагерь, ничего не достигнув, так как его замысел был открыт. Там он не мог оставаться особенно долго вследствие недостатка в хлебе, и ежедневно возникали новые планы не только у воинов, набранных из смешения всех народностей, но даже и у самого вождя. Ибо, когда сначала возник ропот, а потом раздались громкие заявления воинов, требовавших заслуженного жалованья и сетовавших сначала на дороговизну пропитания, наконец, на голод, и стали носиться слухи, что наемники, преимущественно испанского племени, задумали перейти на сторону римлян, даже сам Ганнибал, говорят, иногда подумывал о бегстве в Галлию так, чтобы, оставив всю пехоту, прорваться с всадниками. Так как в лагере возникали такие планы и было такое настроение умов, то Ганнибал решил оттуда двинуться в более теплые места Апулии, где поэтому скорее созревает жатва; вместе с тем он имел в виду, что, чем далее он уйдет от врага, тем затруднительнее будет легкомысленным людям переходить на сторону римлян. Выступил Ганнибал ночью, оставив для вида костры и несколько палаток, чтобы подобно тому, как раньше, страхом засады удержать римлян; но, когда, произведя рекогносцировку во всех местах за лагерем и по ту сторону гор, тот же луканец Статилий донес, что отряд врагов виден вдали, тогда римляне начали обдумывать план преследования его.

Оба консула оставались при тех же убеждениях, как и всегда раньше, но Варрону сочувствовали почти все, Павлу же никто, кроме Сервилия, консула предыдущего года, а потому по решению большинства, как бы гонимые роком, они отправились, чтобы прославить Канны поражением римлян. Вблизи этой деревни расположился лагерем Ганнибал, тылом к ветру волтурну[767], который несет облака пыли по полям, иссушенным зноем. Такое расположение было весьма удобно, как для самого лагеря, так особенно оно должно было быть благодетельно, когда карфагеняне выстроятся в боевой порядок: сами они будут обращены к ветру спиною и будут сражаться с врагом, ослепленным несущейся пылью.

44. Разведав в достаточной степени пути, консулы преследовали Ганнибала и, как только дошли до Канн, укрепились двумя лагерями в виду неприятеля почти на одном и том же расстоянии один от другого, как и при Гереонии, разделив войска, как это делалось раньше. Река Авфид протекала у обоих лагерей, и в местах, наиболее удобных для каждого лагеря, к ней можно было подходить за водой, но не без боя; однако из меньшего лагеря, расположенного по ту сторону Авфида, римляне добывали воду беспрепятственнее, потому что на противоположном берегу реки не было ни одного вражеского поста. Получив надежду, что консулы дадут возможность сразиться на местах, предназначенных природой для конного сражения, в котором он был непобедим, Ганнибал выстраивает войско и, выпуская нумидийцев вперед, вызывает врага на бой. Тут в римском лагере опять начались беспорядки вследствие волнения среди воинов и разногласия консулов, так как Павел выставлял на вид Варрону опрометчивость Семпрония и Фламиния, а Варрон указывал Павлу на Фабия как на отменный пример для вождей трусливых и нерешительных и, призывая в свидетели богов и людей, отрицал даже малейшую долю виновности своей в том, что Ганнибал стал уже как будто хозяином Италии; он говорил, что его связывает товарищ, что у разгневанных и страстно желающих сразиться воинов отнимают мечи и оружие; а Павел заявлял, что если случится какое-нибудь несчастье с легионами, безрассудно и неосторожно выведенными на сражение и как бы изменнически преданными, то он слагает с себя всякую вину, но будет принимать участие в предприятии, каков бы ни был исход его; пусть, однако, Варрон позаботится, чтобы те, у кого так смел и безрассуден язык, обнаружили такую же силу руки в битве.