Рассказы о событиях и этого года не согласованы между собою: Клавдий сообщает, что Постумий, взяв в Самнии несколько городов, в Апулии был разбит, обращен в бегство и, раненый, принужден был бежать с немногими воинами в Луцерию; в Этрурии же, по его словам, действовал Атилий; он-то и получил триумф. А Фабий пишет, что в Самнии и под Луцерией вели войну оба консула, что отсюда войско было переведено – но кем из консулов, не прибавляет – в Этрурию, и что под Луцерией убито было с той и другой стороны много воинов; что в этой-то битве и был дан обет построить храм Юпитеру Статору, подобно тому, как раньше дал такой же обет Ромул. Но существовал только освященный участок, то есть место, назначенное для храма[664]. Впрочем, так как государство дважды повинно было исполнить один и тот же обет[665], то в этом наконец году чувство совести заставило сенат приказать все-таки построить храм.

38. В следующем году [293 г.] был и знаменитый консул, а именно Луций Папирий Курсор, известный столько же благодаря славе отца, сколько и своей собственной, была и война великая, и победа такая, какой никто еще до сего времени не одерживал над самнитами, кроме Луция Папирия, отца консула.

Случайно самниты приготовились к войне так же старательно, как прежде, и заготовили оружие, блиставшее всевозможным великолепием. Мало того, они призвали еще и богов себе на помощь, приведя своих воинов к присяге по одному древнему обряду, как бы посвятив их в таинство[666]. Во всем Самнии был произведен набор по новому закону, гласившему, что кто из молодых людей не явится по указу полководцев или уйдет без их приказания, голова того посвящается Юпитеру. Затем всему войску велено было прибыть в Аквилонию. Собралось до 40 000 воинов – все силы, какие были у Самния. Здесь, почти в середине лагеря, было место, огороженное плетеными щитами и покрытое холстом. Оно занимало приблизительно 200 футов и было во все стороны одинакового размера. Тут по указаниям, прочитанным из старой, писанной на холсте книги жрецом, каким-то Овием Пакцием, человеком преклонных лет, была принесена жертва; он уверял, что заимствует это священнодействие из древнего богослужения самнитов, которое некогда было в употреблении у их предков, в то именно время, когда они тайно задумали отнять у этрусков Капую. По окончании жертвоприношения главнокомандующий через своего курьера отдавал приказ приглашать наиболее знаменитых по своему происхождению и подвигам воинов. Их вводили поодиночке. Кроме прочих приготовлений к жертвоприношению, рассчитанных на то, чтобы исполнить сердца религиозным трепетом, посередине закрытого со всех сторон места воздвигнуты были алтари, а кругом лежали убитые жертвенные животные и стояли центурионы с обнаженными мечами. Воина, походившего скорее на жертву, чем на участника священнодействия, подводили к алтарям и под присягою обязывали не рассказывать того, что он увидит или услышит здесь. Затем его заставляли клясться словами страшного заклятия, где он предавал смерти себя самого, свою семью и род в том случае, если не пойдет в ту битву, куда поведут его вожди, или если он сам убежит с поля битвы, или, видя кого-нибудь бегущим, тотчас же не убьет его. Сначала некоторые отказались произнести такую клятву и были убиты около алтарей, а затем, лежа между кучами жертвенных животных, служили для других примером, предостерегавшим от отказа. Когда знатнейшие из самнитов были связаны такой клятвой, главнокомандующий поименно выбрал из них десять человек и приказал им выбирать от себя других, пока число их не дойдет до 16 000. Этот легион был назван «холстяным» – по крыше того огороженного места, где были посвящены знатные люди. Чтобы отличить их от прочих, им было дано великолепно украшенное орудие и шлемы с султанами. В остальном войске было немногим более 20 000 человек; по наружному своему виду, военной славе и блеску вооружения оно нисколько не уступало холстяному легиону. Такое число людей, представлявших собою все, что было сильного, расположилось под Аквилонией.

39. Консулы отправились из Рима – сначала Спурий Карвилий, которому назначены были старые легионы, оставленные Марком Атилием, прошлогодним консулом, в области города Интерамны. Двинувшись с ними в Самний, Карвилий, пока враги заняты были исполнением суеверных обрядов и вырабатывали секретные планы, взял у самнитов штурмом город Амитерн. Здесь убито было почта 2800 человек, а в плен взято 4270. Папирий же, набрав, согласно решению, новое войско, завоевал город Дуронию. Он взял в плен меньшее число людей, нежели его товарищ, но убил гораздо больше. В том и другом месте была захвачена богатая добыча. Затем консулы обошли весь Самний и особенно сильно опустошили территорию города Атины. После этого Карвилий подошел к Коминию, а Папирий к Аквилонии, где были главные силы самнитов. Здесь в течение некоторого времени хотя и не прекращали военные действия совершенно, однако горячих битв не вели. День проходил в том, что, если враги были спокойны, их задирали, а если они оказывали сопротивление, перед ними отступали, словом, скорее грозили битвой, чем вступали в нее. Так как военные действия начинались и снова прекращались, то и результат всех, даже незначительных столкновений отсрочивался со дня на день. Во всех предприятиях участвовали и другой римский лагерь, находившийся на расстоянии двадцати миль, и отсутствующий товарищ Папирия Карвилий своими советами: по мере увеличения опасности он обращал больше внимания на Аквилонию, чем на осаждаемый им Коминий.

Луций Папирий, будучи уже во всех отношениях достаточно готовым к сражению, посылает к своему товарищу гонца с известием о том, что на следующий день он намерен, если позволят гадания, сразиться с неприятелем: нужно-де и ему, насколько возможно, сильнее штурмовать Коминий, чтобы самниты не имели никакого отдыха и не могли отправить в Аквилонию подкреплений. Употребив день на дорогу, посланный возвратился ночью и сообщил, что товарищ консула одобряет это решение. Отправив гонца, Папирий тотчас же созвал воинов на сходку. Он много рассуждал об общем характере войны и о тогдашнем вооружении неприятелей, блестящая внешность которого представлялась скорее бесполезной, чем имеющей влияние на исход битвы. Ранят ведь не султанами, а римский дротик пройдет и сквозь разрисованные и позолоченные щиты! Там, где действуют оружием, обагряется кровью и войско, сияющее белизною своих туник. Некогда отец его наголову разбил самнитское войско[667], залитое золотом и серебром, и это золото и серебро принесло больше чести в качестве добычи победоносному врагу, нежели им самим в смысле оружия. Его имени и роду суждено, быть может, противостоять в звании вождя самнитам в момент наибольших их усилий и получать от них добычу, которая может служить отличным украшением даже общественных мест! За римлян бессмертные боги, ибо самниты столько раз просили союза и столько раз нарушали его! Затем, если возможно какое-нибудь предположение, касающееся образа мыслей богов, то они никогда и ни к какому войску не относились более враждебно, чем к этому: совершив нечестивое жертвоприношение, оно обагрило себя кровью животных, смешанной с человеческой кровью, и вдвойне предало себя божественному гневу, опасаясь, с одной стороны, богов – свидетелей заключенных с римлянами союзных договоров, а с другой – клятвы, данной в присяге, направленной против этих союзных договоров. Дав клятву против воли, оно ненавидит присягу и в одно и то же время трепещет перед богами, перед согражданами и перед врагами!

40. После этой речи, заключавшей в себе сведения, добытые из показаний перебежчиков, и сказанной им перед лицом воинов, которые уже сами по себе находились в раздраженном состоянии духа, они, полные надежды на богов и вместе с тем на людей, единодушным криком требуют битвы. Они недовольны тем, что бой отложен до следующего дня; им ненавистно замедление на целый день и ночь. В третью стражу, уже получив от товарища ответ, Папирий тихо встает и посылает пуллария произвести гадания. В лагере не было ни одного человека, который бы не желал битвы: самые высшие и самые низшие с одинаковым нетерпением ожидали ее; вождь наблюдал жажду битвы в воинах, а воины – в вожде. Эта общая жажда битвы овладела даже теми, которые были при гаданиях: так, несмотря на то что цыплята не ели, пулларий осмелился дать ложное показание относительно гаданий и объявил консулу, что куры клевали корм с такою жадностью, что он падал из их клювов на землю. Обрадованный консул объявил, что предзнаменования благоприятны, что дело начнется под руководством богов, и дал сигнал к битве. Как раз в то время, когда он выходил уже на бой, перебежчик сообщил ему, что 20 самнитских когорт, из которых каждая состояла приблизительно из 400 человек, отправились в Коминий. Чтобы его товарищ не остался в неведении насчет этого, он тотчас же посылает к нему гонца, а сам, отведя заранее каждому из резервов свое место и назначив им начальников, велит еще скорее нести знамена вперед. Командование правым флангом поручил он Луцию Волумнию, а левым – Луцию Сципиону; начальство же над конницей вверил другим легатам, Гаю Цедицию и Титу Требонию; Спурию же Навтию велит снять с мулов вьючные седла и поспешно вести их в обход вместе с тремя вспомогательными когортами на видневшийся холм, а затем, во время самого сражения, показаться с ними, подняв как можно больше пыли.

В то время как главнокомандующий был занят этими делами, между пуллариями возник спор по поводу гадания того дня. Услыхав о нем и считая это обстоятельство заслуживающим внимания, римские всадники сообщили племяннику консула, Спурию Папирию, что насчет гаданий возникло сомнение. Молодой человек, который родился еще до появления учения, презрительно относящегося к богам, чтобы не сообщить чего-нибудь недостоверного, исследовал это дело и уведомил о нем консула. Консул отвечал ему: «Хвала тебе за твои добрые качества и аккуратность! Впрочем, если присутствующий при гаданиях сообщает какие-нибудь ложные сведения, то он навлекает этим вину на самого себя! Мне же было сообщено, что куры жадно хватали корм – благоприятное для римского народа и войска предзнаменование!» После этого он приказал центурионам поставить пуллариев в первом ряду. Двигают вперед знамена и самниты; за знаменами следует войско с таким красивым оружием, что оно даже для врагов предоставляло великолепное зрелище. Прежде чем поднялся крик и началась схватка, пулларий, пораженный случайно брошенным копьем, пал перед знаменами. Когда об этом сообщили консулу, он сказал: «В битве боги! Виновник наказан!» В то время как консул говорил это, впереди его громко прокричал ворон. Обрадованный этим предзнаменованием, консул стал уверять, что боги никогда еще не принимали более явного участия в человеческих делах, и приказал дать сигнал и поднять крик.

41. Начался ужасный бой, но при этом душевное настроение сражающихся было далеко не одинаково: римлян, жаждавших неприятельской крови, влекли в бой чувство гнева, надежда и пламенное желание сразиться; большинство же самнитов необходимость и религиозные опасения заставляли скорее против воли обороняться, чем нападать. Привыкнув в течение уже стольких лет терпеть поражения, они не выдержали бы первого крика и натиска римлян, если бы иной, более сильный страх, запавший в их душу, не удерживал от бегства. Перед их глазами стояла вся обстановка того тайного священнодействия: вооруженные жрецы, груды тел человеческих, перемешанных с телами животных, алтари, орошенные законной и незаконной кровью[668], страшная клятва и те, вызывающие ужас, слова заклятия, которыми предавались проклятью семья и род. Связанные этими оковами, не допускавшими бегства, они стояли, боясь не столько врагов, сколько своих сограждан, а римляне, наступая с обоих флангов и с центра армии, рубили их, объятых страхом пред богами и людьми. Самниты, как люди, которых лишь страх удерживал от бегства, сопротивлялись слабо.

Уже резня дошла почти до знамен, как вдруг сбоку показалась пыль, поднятая как бы движением громадной армии. То был Спурий Навтий (по словам других – Октавий Меций) во главе вспомогательных когорт. Они поднимали больше пыли, чем можно было ожидать, имея в виду число их: сидя на мулах, погонщики тащили по земле ветви, покрытые листьями. Впереди в полумраке мелькали орудия и знамена, а поднимавшаяся за ними еще выше густая пыль заставляла думать, что за войском идет конница. Обманулись не только самниты, но даже римляне; к тому же и консул поддержал это заблуждение: находясь в первых рядах, он кричал, так что слова его долетали даже до врагов, что Коминий взят и победоносный товарищ здесь. Пусть всеми силами воины стараются победить, пока слава не сделалась достоянием другого войска! Так говорил он, сидя на коне. Затем велел трибунам и центурионам очистить дорогу для конницы, Требония же и Цедиция он еще раньше лично предупредил о том, чтобы они, как только увидят его потрясающим поднятое вверх копье, как можно сильнее пришпорили лошадей на врагов. Все исполняется немедленно, так как было приготовлено заранее: расширяются промежутки между рядами, вылетает конница, держа копья наготове, мчится в середину неприятельского войска и, где ни ударит, разрывает ряды его. Волумний и Сципион идут за нею, побивая ошеломленных врагов. Теперь сила богов и людей была уже побеждена: рассеиваются холстяные когорты; бегут и те, которые давали присягу, и те, которые не давали ее; никого уже не боятся они, кроме врагов.

Пехота, пережившая битву, была загнана в лагерь или в Аквилонию; конница и знать бежали в Бовиан. Конницу преследует конница, пехоту – пехота, фланги же направляются в разные стороны: правый – к самнитскому лагерю, левый – к городу. Волумний овладел лагерем значительно раньше; а Сципион встретил у города большее сопротивление не потому, чтобы у побежденных было больше мужества, но потому, что стены более задерживали воинов, нежели вал: с них осажденные прогоняли врагов камнями. Полагая, что осада укрепленного города затянется в случае, если дело не будет окончено в первые минуты страха, прежде чем враги соберутся с духом, Сципион спрашивает своих воинов, неужели они равнодушно перенесут то обстоятельство, что другой фланг овладел лагерем, а их, победителей, гонят от ворот города. При всеобщих громогласных возражениях он сам, подняв над головою щит, первым идет к воротам. За ним идут другие; образовав «черепаху», они врываются в город и, прогнав самнитов, овладевают стеною по обеим сторонам ворот. Проникнуть внутрь города они не осмелились, так как их было очень немного.

42. Сначала консул не знал этого и думал отозвать войско назад, так как солнце было уже на закате и наступавшая ночь делала все опасным и подозрительным даже для победителей. Проехав далее, он направо от себя видит взятый лагерь, налево – слышит в городе шум, в котором крик сражающихся смешан с воплями ужаса. Как раз в то именно время происходило сражение у ворот. Затем, подъехав ближе и видя своих на стенах, он понял, что рассуждать уже больше не о чем, так как безрассудная смелость немногочисленного отряда доставила ему удобный случай совершить великое дело, и приказал кликнуть отозванные войска и напасть на город. Вступив в ближайшую часть его, они, ввиду приближения ночи, спокойно расположились у самых стен. Ночью враги покинули город. В тот день под Аквилонией убито было 20 340 самнитов, а в плен взято 3870 человек; военных знамен захвачено 97. Между прочим, существует рассказ и о том, что едва ли хоть один полководец казался более веселым во время битвы, или по складу своего характера, или вследствие уверенности в успехе. В силу той же твердости характера гадание сомнительного свойства не могло отклонить его от сражения, и в самую критическую минуту, когда обыкновенно дают обеты бессмертным богам воздвигнуть храмы, он дал обет пожертвовать Юпитеру Победоносцу в том случае, если разобьет легионы врагов, чашу подслащенного вина перед тем, как сам станет пить крепкое вино. Обет этот пришелся по сердцу богам, и гадания приняли благоприятный оборот.

43. Так же счастливо шли дела и другого консула под Коминием. Придвинув на рассвете свои войска к стенам, он обложил город со всех сторон и, чтобы не произошло какой-либо вылазки, поставил перед воротами сильные вспомогательные отряды. Уже он подавал сигнал к битве, когда получил от товарища тревожное известие о приближении 20 когорт; это удержало его от нападения и заставило отозвать часть войска, уже построенную в боевой порядок и готовую броситься в атаку. Он приказал легату Децию Бруту Сцеве двинуться с первым легионом, десятью вспомогательными когортами и с конницей навстречу идущему на помощь неприятелям отряду. На каком бы месте он ни повстречался с ним, пусть загородит ему дорогу, задержит его и, если обстоятельства потребуют, пусть даже вступит с ним в рукопашный бой, лишь бы только не дать этому войску возможности подойти к Коминию. Сам же приказал нести со всех сторон к стенам города лестницы и под прикрытием «черепахи» подошел к воротам. В одно и то же время отбивали ворота и со всех сторон производили нападение на стены. Самниты, пока не видели на своих стенах неприятельских воинов, имели довольно мужества, чтобы удерживать врагов от приближения к городу; когда же пришлось сражаться уже не на расстоянии и не метательными снарядами, а лицом к лицу, и римляне, с трудом взобравшись с равнины на стены и одолев местность, которой боялись больше, чем врагов, без особенных усилий и на одинаковой высоте бились с уступавшим им по силе неприятелем, – тогда они покинули башни и стены, сбились все на площади и в последний раз попытали боевое счастье. После этого до 11 400 человек бросили оружие и сдались консулу. Убито было около 4880.

Так шло дело под Коминием и Аквилонией. Затем посередине между этими двумя городами, где ждали третьего сражения, неприятелей не оказалось: они были отозваны своими, когда находились от Коминия в семи тысячах шагов, и не участвовали ни в том, ни в другом сражении. Почти в начале сумерек, когда они уже увидали лагерь и Аквилонию, их остановил крик, долетавший одновременно с двух сторон; а затем показавшееся в стороне лагеря, который был подожжен римлянами, широкое пламя не позволило им идти далее, так как служило очень верным признаком поражения. Не приняв мер предосторожности, там и сям легли они в доспехах на этом самом месте и всю ночь провели в беспокойстве, ожидая и боясь рассвета. С рассветом они не знали, в какую сторону направить путь, и, вдруг объятые ужасом, кинулись бежать: их заметили всадники, которые, преследуя самнитов, вышедших ночью из города, увидали толпу, не защищенную валом и не оберегаемую часовыми. Толпу эту заметили и со стен Аквилонии, и уже когорты легионов также стали преследовать ее. Впрочем, пехота не могла догнать беглецов, всадники же убили около 280 человек из арьергарда. В страхе они оставили много оружия и 18 знамен, прочее же войско невредимо, насколько возможно было после такой суматохи, добралось до Бовиана.

44. Радость каждого из римских войск в отдельности увеличивалась от успехов другого. Оба консула, уступая один желанию другого, отдали завоеванные города на разграбление воинам и затем, когда жилища были опустошены, подожгли их. В один и тот же день сгорели Аквилония и Коминий, и консулы при взаимных поздравлениях легионов, а также и сами обмениваясь приветствиями, соединили свои лагери. В присутствии обоих войск и Карвилий похвалил и наградил своих воинов, каждого по его заслугам, и Папирий, сражавшийся в разных местах – в открытом поле, около лагеря и возле города, наградил браслетами и золотыми венками Спурия Навтия, племянника своего Спурия Папирия, четырех центурионов из манипул гастатов: Навтия – за его экспедицию, которой он напугал врагов так, как могло бы сделать большое войско, юношу Папирия – за услуги, оказанные им вместе с всадниками, как в сражении, так и в ту ночь, когда он помешал бегству самнитов, тайно ушедших из Аквилонии; центурионов и воинов – за то, что они первые овладели воротами и стенами Аквилонии, всех же всадников – за их отменные услуги во многих местах наградил он серебряными рожками[669] и браслетами.

Затем, так как наступило уже время увести из Самния оба войска или, по крайней мере, одно, то состоялся совет; признано было за лучшее, что чем более надломлены были силы самнитов, тем упорней и с большей жестокостью докончить войну; при этом стремились к тому, чтобы следующим консулам можно было передать Самний окончательно усмиренным.

Но, так как не было уже ни одного неприятельского войска, которое бы представлялось способным вступить в открытый бой, то оставался один способ ведения войны, а именно – штурм городов: разрушая их, можно было обогатить воинов добычей и вконец истребить неприятелей, сражающихся за алтари и очаги. Итак, послав к сенату и народу римскому письма о своих деяниях, консулы повели легионы в разные стороны – Папирий к Сепину, а Карвилий – на осаду Велии.

45. Письма консулов, как в курии, так и в народном собрании выслушаны были с величайшею радостью, и то горячее участие, которое принимали частные лица в четырехдневном молебствии, свидетельствовало об общем веселье. Победа эта не только была важной для римского народа, но еще и пришлась весьма кстати, ибо как раз в это самое время получено было известие, что этруски снова взялись за оружие. Рождался вопрос о том, как можно было бы, случись в Самнии какое-нибудь несчастье, справиться с Этрурией, которая ввиду того, что оба консула и все силы римлян обращены были на Самний, ободренная заговором самнитов, сочла этот недосуг римского народа за удобный случай к возобновлению войны.

Послы союзников, будучи введены претором Марком Атилием в сенат, жаловались, что соседние с ними этруски жгут и опустошают их поля за то, что они не хотят отложиться от римского народа, и умоляли сенат защитить их от насилия и обид, причиняемых общим их неприятелем. Послам ответили, что сенат позаботится о том, чтобы союзники не раскаивались в своей верности: в непродолжительном-де времени этрусков постигнет та же участь, как и самнитов! Впрочем, решение дела относительно Этрурии затянулось бы долее, если бы не пришло известие, что и фалиски, много лет состоявшие в дружбе с римлянами, также соединили свое оружие с оружием этрусков. Близость этого народа побудила отцов озаботиться скорейшим постановлением решения об отправлении фециалов с требованием удовлетворения. Так как в нем было отказано, то с утверждения отцов и по приказанию народа объявлена была фалискам война, и консулам велено бросить жребий, кому из них перейти с войском из Самния в Этрурию.

Карвилий взял уже у самнитов Велию, Палумбин и Геркуланум; Велией овладел он в течение немногих дней, а Палумбином – в тот же день, как подошел к его стенам; у Геркуланума же произошло даже и открытое сражение, но Карвиний не имел в нем решительного успеха, а урон, понесенный им, был более значителен, чем у неприятелей. Затем, расположившись лагерем, он заключил врагов внутри стен; город был атакован и взят. В этих трех городах было взято в плен и убито до 10 000 человек, причем пленников было немногим более, чем убитых. При разделе между консулами театра военных действий Карвинию досталась по жребию Этрурия, как именно и хотелось воинам, которые уже не могли переносить сильного холода в Самнии.

Под Сепином большая масса врагов оказала сопротивление Папирию. Происходили частые регулярные битвы, нередко случались стычки во время переходов и около самого города, чтобы отбить вылазки неприятелей. И это была не осада, а настоящая война, так как самниты не только сами защищались за стенами, но и самые стены обороняли оружием и людьми. Наконец, сражениями Папирий заставил неприятелей выдержать правильную осаду и, обложив город, взял его штурмом при помощи осадных машин. Итак, когда город был взят, то под влиянием гнева больше убивали, чем брали в плен: убито было 7400, а в плен взято менее 3000 человек. Добыча, которая была весьма значительна, так как самниты снесли имущество в немногочисленные города свои, уступлена была воинам.

46. Снег покрыл уже все, и оставаться без крова было невозможно; поэтому консул увел войско из Самния. Когда он входил в Рим, ему с общего согласия был предложен триумф. Он праздновал триумф, оставаясь при исполнении своей должности, и триумф этот с точки зрения того времени был замечателен. Проходили пехотинцы и проезжали всадники, украшенные военными наградами; было видно много «гражданских» венков, «валовых» [670] и «стенных». Привлекала взоры взятая у самнитов добыча: ее сравнивали по блеску и красоте с тою, которую взял отец Папирия и которая была знакома всем, так как украшала собою много публичных мест; вели несколько знатных пленников, прославившихся своими личными подвигами и подвигами отцов своих; провозили 2 533 000 ассов по весу (деньги эти, как говорили, были выручены от продажи пленников) и 1830 фунтов серебра, взятого из городов. Всю медь и серебро положили на хранение в казначейство, воинам же из добычи не дали ничего. Это обстоятельство увеличило в среде плебеев ненависть, ибо на них наложили еще подать на уплату жалованья воинам, тогда как, если бы не гнаться за славой и не вносить в казначейство взятые у неприятеля деньги, то из добычи можно было бы и раздать воинам награду, и заплатить им жалованье. Консул освятил храм Квирина. Ни у кого из древних писателей я не нахожу известия о том, что обет построить этот храм дал он во время самого сражения; да он, клянусь Геркулесом, и не мог бы в такое короткое время окончить постройку; обет построить храм дал его отец в бытность свою диктатором, сын же, будучи консулом, освятил этот храм и украсил отнятыми у врагов доспехами. Последних было так много, что ими не только был украшен храм и форум, но их раздавали еще союзникам и пограничным колонистам для украшения храмов и общественных мест. После триумфа консул повел свое войско на зимовку в Весцийскую область, так как страну эту тревожили самниты.

Между тем в Этрурии консул Карвилий приступил сначала к осаде Троила. Отпустив 470 самых богатых граждан, выговоривших себе, под условием уплаты огромной суммы денег, позволение уйти отсюда, он прочих жителей и сам город взял приступом. Затем он завоевал пять крепостей, занимавших укрепленные позиции. Здесь убито было 2400 неприятелей, а в плен взято менее 2000. Также и фалискам, просившим мира, он даровал перемирие на один год, выговорив у них 100 000 ассов по весу и жалованье воинам за этот год. После этого он удалился праздновать триумф; хотя, как триумф за победу над самнитами, он и уступал в славе триумфу его товарища, тем не менее он сравнялся с ним благодаря тому, что сюда прибавилась еще война с этрусками. 380 000 ассов по весу Карвилий внес в казначейство, остальными же деньгами распорядился так: на деньги, вырученные от продажи добычи, он сдал подряд на постройку храма Фуртуны, что возле храма этой богини, освященного царем Сервием Туллием; из добычи же роздал: воинам по 102 асса, центурионам и всадникам – вдвое больше; все принимали этот дар с еще большею благодарностью, ввиду скупости товарища Карвилия. В симпатиях, которыми пользовался консул, нашел себе защиту перед народом легат его Луций Постумий, будучи привлечен к суду народным трибуном Марком Скантием, он, как гласила молва, избежал народного суда благодаря тому, что состоял в должности легата[671]. Таким образом, обвинение его могло служить скорее темой для рассуждения, чем быть доведено до конца.

47. Так как год [292 г.] уже истек, то в должность вступили новые народные трибуны; но ввиду того, что они были ненадлежаще избраны, на их место по истечении пяти дней выбраны были другие. В этом году была принесена очистительная жертва цензорами Публием Корнелием Арвиной и Гаем Марцием Рутулом. В цензорские списки внесено было 262 321 человек. Со времени избрания первых цензоров это были двадцать шестые цензоры, а очистительная жертва с того времени – двадцатая. В том же году впервые смотрели Римские игры в венках, полученных за военные подвиги, и тогда же в первый раз даны были победителям, по заимствованному из Греции обычаю, пальмовые ветви. В том же году курульные эдилы, устроители этих игр, осудив нескольких гуртовщиков, вымостили булыжниками дорогу от храма Марса к Бовиллам[672].

Авл Папирий председательствовал в комициях для выбора консулов и избрал консулами Квинта Фабия Гургита, сына Максима, и Деция Юния Брута Сцеву. Сам Папирий сделан был претором.

Много было в этом году радостных событий, но и они едва могли доставить утешение в одном бедствии – моровой язве, опустошавшей город и деревни. Бедствие становилось уже похожим на чудовищное предзнаменование, и потому обратились к Сивиллиным книгам, какой конец пошлют боги этому несчастью и какое средство укажут против него. В книгах отыскали, что надо пригласить из Эпидавра в Рим Эскулапа[673]. Но в этом году, так как консулы заняты были войною, ничего не было предпринято по этому делу, а только состоялось однодневное молебствие в честь Эскулапа.

Книга XXI

Введение; Гамилькар в Испании; Газдрубал (1–2). Характеристика Ганнибала (3–4). Покорение им олькадов и карпетанов (5). Осада Сагунта (6–9). Неудачное посольство римлян к Ганнибалу и в Карфаген (10–11). Неудачная попытка помирить Сагунт с Ганнибалом (12–13). Падение Сагунта (14–15). Смятение в Риме (16). Приготовления римлян к войне с Карфагеном и объявление ее (17–18). Неудача римского посольства в Испании и Галлии; верность Массилии (19–20). Ганнибал дает испанцам отдых; меры к защите Африки и Испании; вещий сон Ганнибала (21–22). Переход Ганнибала через Ибер и Пиренеи; мир с галлами (23–24). Восстание боев и инсубров (25). Переправа Ганнибала через Родан (26–28). Столкновение передовых отрядов Публия Корнелия и Ганнибала; посольство бойев (29). Ганнибал ободряет войско и достигает кружным путем Альп (30–31). Публий Корнелий возвращается в Италию; галлы безуспешно стараются не пустить Ганнибала через Альпы (32–33). Трудности пути (34–37). Ганнибал в Италии (38). Колебание галлов (39). Речь Корнелия к воинам на берегу Тицина (40–41). Речь Ганнибала (42–44). Неудача римлян при Тицине (45–46). Ганнибал переходит через Пад и настигает римлян у Плацентии (47). Корнелий у Требии; Ганнибал овладевает Кластидием (48). Карфагенский флот у Сицилии (49). Битва у Лилибея; консул Тиберий Семпроний в Мессане (50). Занятие консулом Мелиты; нападение карфагенского флота на Италию; Семпроний спешит к Требии (51). Галлы не решаются, к кому пристать; Ганнибал опустошает их поля, римская конница идет на защиту (52). Битва при Требии (53–56). Паника в Риме; выборы должностных лиц; зимние походы Ганнибала (57). Буря застигает Ганнибала в Апеннинах (58). Битва при Плацентии (59). Победа Гнея Корнелия Сципиона в Испании над Ганноном (60). Подчинение илергетов, возмущенных Газдрубалом (61). Чудесные знамения и умилостивление богов в Риме (62). Фламиний идет в Этрурию (63).

1. Нижеследующую часть моего труда я могу начать теми же словами, которые многие писатели предпосылали целым сочинениям: я приступаю к описанию самой замечательной из войн всех времен – войны карфагенян под начальством Ганнибала с римским народом. Никогда еще не сражались между собою более могущественные государства и племена; никогда те самые народы, которые пошли тогда друг на друга, не стояли на более высокой ступени развития своих сил и своего могущества. Не могли они пускать в ход неведомые противникам приемы военного искусства, так как обе стороны ознакомились одна с другой в Первую Пуническую войну; а до какой степени было изменчиво счастье войны и непостоянен исход сражений, видно уже из того, что гибель была наиболее близка именно к тем, которые вышли победителями. Но ненависть, с которой они сразились, едва ли не превзошла еще их силу: римляне были возмущены дерзостью побежденных, по собственному почину подымавших оружие против победителей; пунийцы – надменностью и жадностью, с которой победители, по их мнению, злоупотребляли своей властью над побежденными. Рассказывают даже, что когда Гамилькар[674], окончив Африканскую войну, собирался переправить войско в Испанию[675] и приносил по этому случаю жертву богам, то его девятилетний сын Ганнибал с детской лаской стал просить отца взять его с собой; тогда, говорят, Гамилькар велел ему подойти к жертвеннику и, коснувшись его рукой, произнести клятву, что он будет врагом римского народа, как только это ему дозволит возраст.

Гордую душу этого человека терзала мысль о потере Сицилии и Сардинии. Карфагеняне, полагал он, уже слишком поторопились в припадке малодушия отдать врагу Сицилию; что же касается Сардинии, то римляне захватили ее обманом, благодаря африканским смутам, наложив сверх того еще контрибуцию на побежденных.

2. Под гнетом этих тяжелых дум он в пять лет окончил Африканскую войну, разразившуюся вслед за заключением мира с римлянами, а затем в течение девяти лет расширял пределы пунийского владычества в Испании; ясно было, что он задумал войну гораздо значительнее той, которую он вел, и что если бы он долее остался в живых, то пунийцы еще под знаменами Гамилькара совершили бы то нашествие на Италию, которое им суждено было осуществить при Ганнибале. К счастью, смерть Гамилькара и юный возраст Ганнибала принудили карфагенян отложить войну.

Промежуток между отцом и сыном занял Газдрубал, в течение восьми лет, приблизительно, пользовавшийся верховной властью. Он понравился Гамилькару, говорят, сначала своей красотой, но затем сделался его зятем – конечно, уже за другие душевные свои качества; располагая же, в качестве его зятя, влиянием Баркидской партии, очень внушительным среди воинов и простого народа, он был утвержден в верховной власти вопреки желанию вельмож. Действуя чаще умом, чем силой, он заключал союзы гостеприимства с царьками и, пользуясь дружбой вождей, привлекал новые племена на свою сторону; такими-то средствами, а не войной и набегами, развивал он могущество Карфагена. Но его миролюбивое настроение нимало не способствовало его личной безопасности. Некий варвар, озлобленный против него за казнь своего господина, убил его на глазах у всех и затем дал себя схватить окружающим с таким радостным лицом, как будто он избежал опасности; даже когда на пытке разрывали его тело, радость превосходила в нем боль, и он сохранял такое выражение лица, что казалось, будто он смеется. Вот с этим-то Газдрубалом, ввиду его замечательных способностей возбуждать народы и распространять над ними свою власть, римский народ в свое время возобновил союз, при условии, чтобы река Ибер служила границей между сферами влияния обоих народов, сагунтийцы же, занимавшие среднюю область между ними, сохраняли полную независимость.

3. Относительно преемника Газдрубала никаких сомнений быть не могло. Тотчас после его смерти воины по собственному почину понесли молодого Ганнибала в палатку главнокомандующего и провозгласили его полководцем; этот выбор был встречен громкими сочувственными возгласами всех присутствующих, и народ впоследствии одобрил его.

Газдрубал пригласил его к себе в Испанию письмом, когда он едва достиг зрелого возраста, и об этом был возбужден вопрос даже в сенате. Баркиды домогались утвердительного его решения, желая, чтобы Ганнибал привык к военному делу и со временем унаследовал отцовское могущество; но Ганнон[676], глава противной партии, сказал: «Требование Газдрубала, на мой взгляд, справедливо; все-таки я полагаю, что исполнять его не следует». Когда же эти странные слова возбудили всеобщее удивление и все устремили свои взоры на него, он продолжал: «Газдрубал, который некогда сам предоставил отцу Ганнибала наслаждаться цветом его нежного возраста, считает себя вправе требовать той же услуги от его сына. Но нам нисколько не подобает посылать нашу молодежь, чтобы она, под видом приготовления к военному делу, служила похотям военачальников. Или, быть может, мы боимся, как бы сын Гамилькара не ознакомился слишком поздно с соблазном неограниченной власти, с блеском отцовского царства? Боимся, как бы мы не сделались слишком поздно рабами сына того царя, который оставил наши войска в наследство своему зятю? Я требую, чтобы мы удержали этого юношу здесь, чтобы он, подчиняясь законам, повинуясь сановникам государства, учился жить на равных правах с прочими; в противном случае это небольшое пламя может зажечь огромный пожар».

4. Меньшинство, то есть почти вся знать, согласилось с ним; но, как это обыкновенно бывает, бóльшая часть восторжествовала над лучшей. Итак, Ганнибал был послан в Испанию. Одним своим появлением он обратил на себя взоры всего войска. Старым воинам показалось, что к ним вернулся Гамилькар, каким он был в лучшие свои годы: то же мощное слово, тот же повелительный взгляд, то же выражение, те же черты лица! Но вскоре он достиг того, что его сходство с отцом сделалось наименее значительным из тех качеств, которые располагали к нему воинов. Никогда еще душа одного и того же человека не была так равномерно приспособлена к обеим, столь разнородным обязанностям, повелеванию и повиновению; трудно было поэтому различить, кто им более дорожил – главнокомандующий ли или войско. Никого Газдрубал не назначал охотнее начальником отряда, которому поручалось дело, требующее отваги и стойкости; но и воины ни под чьим начальством не были более самоуверенны и более храбры. Насколько он был смел, бросаясь в опасность, настолько же был он осмотрителен в самой опасности. Не было такого труда, при котором он уставал бы телом или падал духом. И зной, и мороз он переносил с равным терпением; ел и пил столько, сколько требовала природа, а не в удовольствие; распределял время для бодрствования и сна, не обращая внимания на день и ночь, – он уделял покою те часы, которые у него оставались свободными от работы; притом он не пользовался мягкой постелью и не требовал тишины, чтобы легче заснуть; часто его видели, как он, завернувшись в военный плащ, спал среди воинов, стоящих на карауле или в пикете. Одеждой он ничуть не отличался от ровесников; только по вооружению да по коню его можно было узнать. Как в коннице, так и в пехоте он далеко оставлял за собою прочих; первым устремлялся в бой, последним после сражения оставлял поле. Но в одинаковой мере с этими высокими достоинствами обладал он и ужасными пороками. Его жестокость доходила до бесчеловечности, его вероломство еще превосходило пресловутое «пунийское» вероломство. Он не знал ни правды, ни добродетели, не боялся богов, не соблюдал клятвы, не уважал святыни. Будучи одарен этими хорошими и дурными качествами, он в течение своей трехлетней службы под начальством Газдрубала с величайшим рвением исполнял все, наблюдал все, что только могло развить в нем зачатки великого полководца.

5. Но вернемся к начатому рассказу. Со дня своего избрания полководцем Ганнибал действовал так, как будто ему назначили провинцией Италию и поручили вести войну с Римом. Не желая откладывать свое предприятие, – он боялся, что и он сам, если будет медлить, может пасть жертвой какого-нибудь несчастного случая, подобно своему отцу Гамилькару и затем Газдрубалу, – он решился пойти войной на Сагунт. Зная, однако, что нападением на этот город он неминуемо вызовет войну с Римом, он повел сначала свое войско в землю олькадов[677], которые жили по ту сторону Ибера и, находясь таким образом в пределах владычества карфагенян, власти их все-таки не признавали. Этим он хотел возбудить мнение, что не желание захватить Сагунт, а естественный ход событий и вызванная покорением соседних народов необходимость объединить свои владения вовлекли его в войну с ним. Взяв приступом богатую Карталу, столицу олькадов, и разграбив ее, он нагнал такой страх на более мелкие племена, что они дали обложить себя контрибуцией и приняли карфагенское подданство. После этого он отвел свое победоносное войско с богатой добычей в Новый Карфаген[678] на зимние квартиры. Там он щедро разделил между воинами добычу и заплатил им честно все жалованье за истекший год. Укрепив этим образом действий расположение к себе всего войска, как карфагенских граждан, служивших в нем, так и союзников, он с наступлением весны двинулся еще дальше в страну вакцеев[679]. Их главными городами, Германдикой и Арбокалой, он завладел силой, причем, однако, Арбокала долго защищалась, благодаря и мужеству, и численности горожан. Между тем спасшиеся бегством жители Германдики, соединившись с выходцами из олькадов, покоренного предыдущим летом племени, побудили к восстанию карпетанов, и когда Ганнибал возвращался из страны вакцеев, то они во время марша напали на него недалеко от реки Таг и привели в замешательство его войско, отягченное добычей. Но Ганнибал уклонился от боя, укрепившись лагерем на самом берегу; и когда наступила ночь и в стоянке врага водворилась тишина, он отправился через реку вброд и вновь окопался таким образом, чтобы враги свободно могли пройти, в свою очередь, на левый берег, рассчитывая напасть на них во время переправы. Всадникам своим он приказал, лишь только они завидят полчища неприятелей в воде, броситься на них, пользуясь их затруднительным положением; на берегу он расположил своих слонов, числом сорок. Карпетанов с вспомогательными отрядами олькадов и вакцеев было сто тысяч – непобедимая сила, если сразиться с ней в открытом поле. Они были по природе смелы, а сознание их численного превосходства еще увеличивало их самоуверенность; полагая поэтому, что враг отступил перед ними из страха и что только река, отделяющая их от него, замедляет их победу, они подняли крик и вразброд, где кому было ближе, бросились в стремнину, не слушаясь ничьих приказаний. Вдруг с противного берега устремилась в реку несметная конная рать, и на самой середине русла произошла стычка при далеко не равных условиях: пехотинец и без того едва мог стоять и даже на мелком месте выступал нетвердой походкой, так что и безоружный всадник нечаянным толчком своей лошади мог сбить его с ног; всадник, напротив, свободно располагал и телом, и оружием, сидел на лошади, бодро выступавшей даже среди пучины, и мог поэтому поражать и далеких, и близких. Многих поглотила река; других стремнина занесла к неприятелю, где их раздавили слоны. Тем, которые вошли в воду последними, легче было вернуться к своему берегу; но пока они из разных мест, куда занес их страх, собирались в одну кучу, Ганнибал, не дав им опомниться, выстроил свою пехоту, повел ее через реку и прогнал их с берега. Затем он пошел опустошать их поля и в течение немногих дней заставил подчиниться и карпетанов[680]. И вот уже вся земля по ту сторону Ибера была во власти карфагенян, за исключением одного только Сагунта.

6. С Сагунтом войны еще не было, но Ганнибал, желая создать предлог для вооруженного вмешательства, уже сеял раздоры между горожанами и соседними племенами, главным образом турдетанами. А так как виновник ссоры предлагал свои услуги и в качестве третейского судьи, и было ясно, что имеется в виду не акт правосудия, а насилие, то сагунтийцы отправили послов в Рим просить помощи для неизбежной уже войны. Консулами были тогда в Риме Публий Корнелий Сципион и Тиберий Семпроний Лонг[681]. Они ввели послов в сенат и сделали доклад о положении государства; решено было отправить послов в Испанию, чтобы исследовать дела союзников и предоставить им, если они сочтут это уместным, объявить Ганнибалу, чтобы он воздерживался от нападения на Сагунт, как союзный с римским народом город, а затем отправиться в Карфаген, что в Африке, и доложить там о жалобах союзников римского народа. Не успели еще послы оставить Рим, как уже прибыло известие – раньше, чем кто-либо мог ожидать, – что осада Сагунта началась. Тогда дело было вторично доложено сенату. Одни требовали, чтобы Испания и Африка были назначены провинциями консулам и чтобы Рим начал войну и на суше, и на море; другие – чтобы вся война была обращена против Испании и Ганнибала. Но раздались и такие голоса, что такое дело нельзя затевать так опрометчиво, что следует сначала обождать, какой ответ принесут послы из Испании. Это мнение показалось самым благоразумным и одержало верх; тем скорее послы Публий Валерий Флакк и Квинт Бебий Тамфил были отправлены в Сагунт к Ганнибалу. В случае если бы Ганнибал не прекратил военных действий, они должны были оттуда проследовать в Карфаген и потребовать выдачи самого полководца для наказания за нарушение договора.

7. Но пока в Риме занимались этими приготовлениями и совещаниями, Сагунт уже подвергся крайне ожесточенной осаде. Это был самый богатый из всех городов по ту сторону Ибера, расположенный на расстоянии приблизительно одной мили от моря. Основатели его были родом, говорят, из Закинфа; к их дружине присоединились и некоторые рутулы из Ардеи. В скором времени город значительно разбогател, благодаря выгодной морской торговле, плодородию местности, быстрому росту населения, а также и строгости нравов; лучшее доказательство последней – верность, которую они хранили союзникам до самой гибели. Ганнибал, вторгнувшись с войском в их пределы, опустошил, насколько мог, их поля и затем, разделив свои силы на три части, двинулся к самому городу. Его стена одним углом выходила на долину более ровную и открытую, чем остальные окрестности; против него решил он направить винеи, чтобы с их помощью подвезти к стене таран. Издали действительно местность показалась достаточно удобной, чтобы повести по ней винеи; но как только надо было пустить их в ход, дело пошло очень неудачно. Возвышалась огромных размеров башня, да и стена, ввиду ненадежности самой местности, была возведена на бóльшую против остального ее протяжения вышину; к тому же и избранная молодежь оказывала наиболее деятельное сопротивление именно там, откуда угрожало наиболее опасности и тревоги. На первых порах защитники ограничивались тем, что производимой по врагу стрельбою держали его на известном расстоянии и не давали ему соорудить никакого мало-мальски надежного окопа; но со временем стрелы стали уже сверкать не только со стен и с башен – у осаждаемых хватило духу делать вылазки против неприятельских пикетов и сооружений. В этих беспорядочных стычках падало обыкновенно отнюдь не меньше карфагенян, чем сагунтийцев. Когда же сам Ганнибал, неосторожно приблизившийся к стене, был тяжело ранен дротиком в бедро и упал, кругом распространилось такое смятение и такая тревога, что винеи и фортификационные работы едва не были покинуты.

8. Отказавшись пока от приступа, карфагеняне несколько дней довольствовались одной блокадой города, чтобы дать ране полководца время зажить. В продолжение этого промежутка сражений не происходило, но с той и с другой стороны безостановочно работали над окопами и укреплениями. Поэтому, когда вновь приступили к военным действиям, борьба была еще ожесточеннее; а так как на многих местах едва было возможно работать, то направили винеи и повезли тараны против нескольких частей стены одновременно. На стороне пунийцев было значительное численное превосходство – по достоверным сведениям, их было под оружием до полутораста тысяч, – горожане же, будучи принуждены разделиться на много частей, чтобы наблюдать за всем и всюду принимать меры предосторожности, чувствовали недостаток в людях. И вот тараны ударили в стены; вскоре там и сям началось разрушение; вдруг сплошные развалины одной части укреплений обнажили город – обрушились с оглушительным треском три башни подряд и вся стена между ними. Пунийцы подумали было, что их падение решило взятие города; вместо того обе стороны бросились через пролом вперед, в битву, с такой яростью, как будто стена до тех пор служила оплотом для обеих. Притом эта битва ничуть не походила на те беспорядочные стычки, какие обыкновенно происходят при осадах городов, когда выбор времени зависит от расчетов одной только стороны. Воины выстроились надлежащим образом в ряды среди развалин стен на узкой площади, отделяющей одну линию домов от другой, словно на открытом поле. Одних воодушевляла надежда, других – отчаяние; Пуниец думал, что город, собственно, уже взят и что ему остается только немного поднатужиться; сагунтийцы помнили, что стен уже не стало и что их грудь – единственный оплот их обнаженной родины, и никто из них не отступал, чтобы оставленное им место не было занято врагом. И чем больше было остервенение сражающихся, чем гуще их ряды, тем больше было ран: так как промежутков не было, то каждое копье попадало или в человека, или в его щит. А копьем сагунтийцев была фаларика с круглым сосновым древком; только конец, где помещалось железо, был четырехгранным, как у дротика; этот конец обвертывался паклей и смазывался смолой. Наконечник был длиною в три фута и мог вместе со щитом пронзить и человека. Но и помимо того, фаларика была ужасным оружием даже в тех случаях, когда оставалась в щите и не касалась тела; среднюю ее часть зажигали, прежде чем метать, и загоревшийся огонь разрастался в силу самого движения; таким образом, воин был принужден бросать свой щит и встречать следующие удары открытою грудью.

9. Сражение долгое время оставалось нерешительным; вследствие этого сагунтийцы, видя неожиданный успех своего сопротивления, воспрянули духом, и Пуниец, не сумевший довершить свою победу, показался им как бы уже побежденным. И вот горожане внезапно подымают крик, оттесняют врага к развалинам стен, затем, пользуясь его неловким положением и малодушием, прогоняют его и оттуда и, наконец, в стремительном бегстве гонят его до самого лагеря. Тем временем Ганнибала извещают о прибытии римского посольства. Он посылает к морю людей и велит сказать послам, что для них доступ к нему среди оружия стольких необузданных племен небезопасен, сам же он в такое критическое время не признает возможным давать им аудиенцию. Было, однако, ясно, что, не будучи допущены к нему, они тотчас же отправятся в Карфаген. Поэтому он послал к представителям Баркидской партии гонцов с письмами, в которых приглашал их подготовить друзей к предстоящим событиям, чтобы противники не имели возможности сделать какие бы то ни было уступки Риму.

10. По этой причине и эта вторая часть миссии римских послов оказалась одинаково тщетной и безуспешной; вся разница состояла в том, что их все-таки допустили и выслушали. Один только Ганнон выступил защитником договора, имея против себя весь сенат; благодаря уважению, которым он пользовался, его речь была выслушана в глубоком молчании. Взывая к богам, посредникам и свидетелям договоров, он заклинал сенат не возбуждать, вместе с сагунтийской войной, войны с Римом. «Я заранее предостерегал вас, – сказал он, – не посылать к войску отродья Гамилькара. Дух этого человека не находит покоя в могиле, и его беспокойство сообщается сыну; не прекратятся покушения против договоров с римлянами, пока будет в живых хоть один потомок крови и имени Барки. Но вы отправили к войскам юношу, пылающего страстным желанием завладеть царской властью и видящего только одно средство к тому – возбуждать одну войну за другой, чтобы постоянно окружать себя оружием и легионами. Вы дали пищу пламени, вы своей рукой зажгли тот пожар, в котором вам суждено погибнуть. Теперь ваши войска, вопреки договору, осаждают Сагунт; вскоре Карфаген будет осажден римскими легионами под предводительством тех самых богов, которые и в прошлую войну дали им наказать нарушителей договора. Неужели вы не знаете врага, не знаете самих себя, не знаете счастья обоих народов? Ваш бесподобный главнокомандующий не пустил в свой лагерь послов, которые от имени наших союзников пришли заступиться за наших же союзников; международное право, как видно, для него не существует. Они же, будучи изгнаны из того места, куда принято допускать даже послов врага, пришли к нам; опираясь на договор, они требуют удовлетворения. Они довольствуются выдачей одного только виновника для совершения суда над ним, давая нам этим возможность сложить с себя ответственность. Но чем умереннее и мнительнее поступают они до начала войны, тем настойчивее, боюсь я, и строже будут они действовать, когда война будет начата. Подумайте об Эгатских островах и об Эрике, подумайте о том, что вы претерпели на суше и на море в продолжение двадцати четырех лет! А вождем ведь был тогда не ваш молодчик, а его отец, сам Гамилькар, второй Марс, как эти люди его называют. Но мы поплатились за то, что вопреки договору покусились на Тарент, на италийский Тарент[682], точно так же, как теперь мы покушаемся на Сагунт. Боги победили людей; вопрос о том, который народ нарушил договор, – вопрос, о котором мы много спорили на словах, – был решен исходом войны, справедливым судьей: он дал победу тем, за кем было право. К Карфагену двигает Ганнибал теперь свои винеи и башни, стены Карфагена разбивает таранами; развалины Сагунта – да будут лживы мои прорицания! – обрушатся на нас. Войну, начатую с Сагунтом, придется вести с Римом. Итак, спросят меня, нам следует выдать Ганнибала? Я знаю, что в отношении к нему мои слова не очень вески вследствие моей вражды с его отцом. Но ведь и смерти Гамилькара я радовался потому, что, останься он жив, мы уж теперь воевали бы с римлянами; точно так же я и этого юношу потому ненавижу так страстно, что он, подобно фурии, разжег эту войну. По моему мнению, его не только следует выдать как очистительную жертву за нарушение договора, но даже если бы никто не требовал его, то и тогда его следовало бы увезти куда-нибудь за последние пределы земель и морей, заточить его в таком месте, откуда бы ни имя его, ни весть о нем не могла дойти до нас, где бы он не имел никакой возможности тревожить наш мирный город. Итак, мое мнение таково: следует тотчас же отправить посольство в Рим, чтобы выразить римскому сенату наши извинения; другое посольство должно приказать Ганнибалу отвести войско от Сагунта и затем, в удовлетворение договору, выдать его самого римлянам; наконец, я требую, чтобы третье посольство было отправлено в Сагунт для возмещения убытков жителей».

11. Когда Ганнон кончил, никто не счел нужным ответить ему речью; до такой степени весь сенат, за немногими исключениями, был предан Ганнибалу. Замечали только, что он говорил с еще большим раздражением, чем римский посол Валерий Флакк. Затем римлянам дали такого рода ответ: войну начали сагунтийцы, а не Ганнибал, и Рим поступил бы несправедливо, жертвуя ради Сагунта своим старинным союзником – Карфагеном.

Пока римляне тратят время на отправление посольств, Ганнибал дал своим воинам, измученным и битвами, и работами по фортификации, несколько дней для отдыха, расположив пикеты для охраны виней и других сооружений; тем временем он возбуждал в них то гнев против врагов, то надежду на награды и этим воспламенял их отвагу. Когда же он в обращении к войску объявил, что по взятии города добыча достанется воинам, все они до такой степени воспылали рвением, что если бы сигнал к наступлению был дан тотчас же, то никакая сила, казалось, не могла бы противостоять им. Что же касается сагунтийцев, то и они приостановили военные действия, не подвергаясь нападениям и не нападая сами в продолжение нескольких дней; зато они не предавались отдыху ни днем, ни ночью, пока не возвели новой стены с той стороны, где разрушенные укрепления открыли врагу доступ в город. Вслед за тем им пришлось выдержать новый приступ, многим ожесточеннее прежнего. Они не могли даже знать, куда им прежде всего обратиться, куда направить свои главные силы: отовсюду неслись самые разнородные крики. Сам Ганнибал руководил нападением с той стороны, где везли передвижную башню, превосходящую вышиной все укрепления города. Когда она была подвезена и под действием катапульт и баллист, расположенных по всем ее этажам, стена опустела, тогда Ганнибал, считая время удобным, послал приблизительно пятьсот африканцев с топорами разбивать нижнюю часть стены. Это не представляло особой трудности, так как скважины не были залиты известкой, при помощи которой бут мог бы окрепнуть в одну прочную массу, а были залеплены глиной, наподобие старинных построек. Вследствие этого стена рушилась на гораздо большем пространстве, чем то, на котором она непосредственно подвергалась ударам, и через образовавшиеся проломы отряды вооруженных вступали в город. Им удалось даже завладеть одним возвышением; снесши туда катапульты и баллисты, они окружили его стеной, чтобы иметь в самом городе укрепленную стоянку наподобие грозной твердыни.

И сагунтийцы, в свою очередь, соорудили внутреннюю стену для защиты той части города, которая не была еще взята. Обе стороны одновременно и сражаются, и работают; но, будучи принуждены отодвигать защищаемую черту все более и более внутрь города, сагунтийцы сами с каждым днем делали его меньше и меньше. В то же время недостаток во всем необходимом становился вследствие продолжительности осады все ощутимее, а надежда на помощь извне слабела; римляне, единственный народ, на который они уповали, были далеко, а вся земля кругом была во власти врага. Все же некоторым облегчением в их удрученном положении был внезапный поход Ганнибала на оретанов и карпетанов[683]. Эти два народа, возмущенные строгостью производимого среди них набора, захватили Ганнибаловых вербовщиков и были, по-видимому, не прочь отпасть; но, пораженные быстрым нашествием Ганнибала, они отказались от своей попытки.

12. А осада Сагунта велась тем временем ничуть не медленнее, так как Магарбал, сын Гимилькона, которого Ганнибал оставил начальником, действовал с такой энергией, что ни свои, ни враги не замечали отсутствия главнокомандующего. Он дал врагу несколько успешных сражений и с помощью трех таранов разрушил часть стены; когда Ганнибал вернулся, он мог показать ему свежие развалины на протяжении всей новой черты. Тотчас же Ганнибал повел войско против самой крепости; произошло ожесточенное сражение, в котором пало много людей с обеих сторон, но часть крепости была все-таки взята.

Тогда два человека, сагунтиец Алкон и испанец Алорк, сделали попытку примирить враждующие стороны – правда, без особой надежды на успех. Алкон, без ведома сагунтийцев, вообразив, что его просьбы сколько-нибудь помогут делу, ночью перешел к Ганнибалу; но, видя, что слезы никакого впечатления не производят, что Ганнибал, как и следовало ожидать от победителя врага, ставит ужасные условия, он, из посредника превратившись в перебежчика, остался у врага; по его мнению, тот, кто осмелился бы предлагать сагунтийцам мир на таких условиях, был бы убит ими. Требования же состояли в следующем: сагунтийцы должны были дать турдетанам полное удовлетворение, передать все золото и серебро врагу и, взяв с собою лишь по одной одежде на человека, покинуть город, чтобы поселиться там, где прикажет Пуниец. Но между тем как Алкон утверждал, что сагунтийцы никогда не примут этих условий, Алорк заявил, что душа человека покоряется там, где все средства к сопротивлению истощены, и взялся быть истолкователем условий предлагаемого мира; он служил тогда в войске Ганнибала, но считался, согласно постановлению сагунтийцев, соединенным с ними союзом дружбы и гостеприимства. И вот он открыто передает свое оружие сторожевому пикету неприятелей и проходит их укрепления; по его собственному желанию его ведут к начальнику Сагунта. Тотчас же сбежалось к нему множество людей всех сословий; но начальник, удалив толпу посторонних, ввел Алорка в сенат. Там он произнес такую речь.

13. «Если бы ваш согражданин Алкон, отправившийся к Ганнибалу просить его о мире, исполнил свой долг и принес вам условия, которые ставит Ганнибал, то я счел бы излишним приходить к вам – не то послом Ганнибала, не то перебежчиком. Но так как он, по вашей ли или по своей вине, остался у врагов – по своей, если его боязнь была притворной, по вашей же, если у вас действительно подвергается опасности тот, кто говорит вам правду, – то я, в силу старинного союза гостеприимства с вами, решился отправиться к вам, чтобы вы знали, что еще возможность для вас – на известных условиях – спасти себя и заключить мир. А что все мои слова к вам подсказаны мне исключительно заботою о вас, а не какими бы то ни было посторонними расчетами, – доказательством тому да будет один тот факт, что я никогда не обращался к вам с предложениями о мире, пока вы или могли сами сопротивляться собственными силами, или надеялись на помощь со стороны римлян. Теперь же, когда надежда на римлян оказалась тщетной, ваше же оружие и ваши стены уже не служат вам защитой, я явился к вам с условиями мира, не выгодного, но необходимого. Но этот мир возможен только в том случае, если вы согласны выслушать его условия в сознании, что вы побеждены, и что Ганнибал ставит их в качестве победителя, если вы, памятуя, что победителю принадлежит все, согласны считать подарком то, что он оставляет вам, а не потерей то, что он у вас отнимает. Итак, он отнимает у вас город, который и без того уже в его власти, будучи в значительной части разрушен и почти весь взят им; зато он оставляет вам землю, предоставляя себе указать вам место для основания нового города. Сверх того он требует, чтобы вы передали ему все золото и серебро, находящиеся как в общественной казне, так и у частных лиц; зато он обеспечивает вам жизнь, честь и свободу, как вашу собственную, так и ваших жен и детей, – если вы согласны оставить Сагунт без оружия, взяв по две одежды на человека[684]. Таков приказ победителя-врага, таков же и совет – совет тяжкий и грустный – нашего духа-хранителя. Я, со своей стороны, не теряю надежды, что Ганнибал, видя вашу покорность, несколько умерит свои требования; но и теперь я полагаю, что лучше подчиниться им, чем допустить, чтобы враг по праву войны убивал вас и перед вашими глазами хватал и волочил ваших жен и детей».

14. Между тем толпа, желая слушать речь Алорка, мало-помалу окружила палату, и сенат с народом составлял уже одно сборище. Вдруг сановники города, прежде чем Алорку мог быть дан ответ, отделились от сената, начали сносить на площадь все золото и серебро, как общинное, так и свое собственное, и, поспешно разведя огонь, бросили его туда, причем многие из них сами бросались в тот же огонь. Но вот в то время, когда страх и смятение, распространившиеся вследствие этого отчаянного поступка по городу, еще не улеглись, – раздался новый шум с крепости: после долгих усилий врагов обрушилась наконец башня, и когорта пунийцев, ворвавшаяся через образовавшийся пролом, дала знать полководцу, что город врагов покинут обычными караулами и пикетами. Тогда Ганнибал, решившись немедленно воспользоваться этим обстоятельством, со всем своим войском напал на город. В одно мгновение Сагунт был взят; Ганнибал дал приказ, чтобы все взрослые были убиваемы. Приказание это было жестоко, но исход дела как бы оправдал его. Действительно, возможно ли было пощадить хоть одного из этих людей, которые, частью запершись вместе со своими женами и детьми, сами подожгли дома, в которых находились, частью же бросались с оружием в руках на врага и дрались с ним до самой смерти.

15. Город был взят с несметной добычей. Многое, правда, было испорчено нарочно самими владельцами; правда и то, что ожесточенные воины резали всех, редко различая взрослых и малолетних, и что пленники были добычей самих воинов. Все же не подлежит сомнению, что при продаже ценных вещей выручили значительную сумму денег и что много дорогой утвари и материи было послано в Карфаген.

По свидетельству некоторых, Сагунт пал через восемь месяцев, считая с начала осады, затем Ганнибал удалился на зимние квартиры в Новый Карфаген, а затем через пять месяцев после своего выступления из Карфагена прибыл в Италию. Если это так, то Публий Корнелий и Тиберий Семпроний не могли быть теми консулами, к которым в начале осады были отправлены сагунтийские послы, и вместе с тем теми, которые сразились с Ганнибалом, один на реке Тицин, а оба, несколько времени спустя, на Требии. Или все эти промежутки были значительно короче, или же в начале консульства Публия Корнелия и Тиберия Семпрония приходилось не начало осады, а взятие Сагунта; допустить же, что сражение на Требии произошло в год Гнея Сервилия и Гая Фламиния [217 г.], невозможно, так как Гай Фламиний вступил в консульскую власть в Аримине, будучи избран под председательством консула Тиберия Семпрония, который явился в Рим ради консульских выборов уже после сражения на Требии, а затем, когда комиции состоялись, отправился обратно к войску на зимние квартиры.

16. Почти одновременно с возвращением послов из Карфагена, которые доложили о преобладающем всюду враждебном настроении, было получено известие о разгроме Сагунта. Тогда сенаторами овладела такая жалость о недостойно погибших союзниках, такой стыд за отсрочку помощи, такой гнев против карфагенян и вместе с тем – как будто враг стоял уже у ворот города – такой страх за благосостояние собственного отечества, что они, под ошеломляющим напором стольких одновременных чувств, могли только предаваться тревожным думам, а не рассуждать. «Никогда еще, – твердили они, – не приходилось Риму сражаться с более деятельным и воинственным противником, и никогда еще римская политика не была столь мнительной и столь трусливой. Все эти войны с сардами да корсами, истрами да иллирийцами[685] только раздражали воинов, нисколько не упражняя их в военном деле; да и война с галлами была, признаваясь откровенно, только рядом беспорядочных свалок. Пуниец, напротив, – закаленный в бою неприятель, в продолжение своей двадцатитрехлетней суровой службы среди испанских народов ни разу не побежденный, привыкший к своему грозному вождю. Его страсти разыгрались от разгрома богатейшего города; он уже переправляется через Ибер, влечет за собою столько испанских народов, вызванных им из своей родины; вскоре он призовет к оружию и всегда мятежные галльские племена, и нам придется вести войну с войсками всей вселенной, вести ее в Италии и – кто знает? – не перед стенами ли Рима!»

17. Провинции были назначены консулам уже заранее; теперь им предложили бросить жребий о них; Корнелию досталась Испания, Семпронию – Африка с Сицилией. Определено было набрать в этом году шесть легионов, причем численность союзнических отрядов была предоставлена усмотрению самих консулов, и спустить в море столько кораблей, сколько окажется возможным; всего же было набрано 24 000 римских пехотинцев, 1800 римских всадников, 40 000 союзнических пехотинцев и 4400 союзнических всадников; из кораблей же было спущено 220 пентер и 20 легких судов[686]; затем было внесено в народное собрание предложение: «Благоволите, квириты, объявить войну карфагенскому народу», и по случаю предстоящей войны было объявлено молебствие по всему городу; граждане просили богов дать хороший и счастливый исход предпринятой римским народом войне. Войска были разделены между консулами следующим образом: Семпронию дали два легиона по 4000 человек пехоты и 300 всадников и к ним 16 000 пехотинцев и 1800 всадников из союзников да 160 военных кораблей с двенадцатью легкими судами. С такими-то сухопутными и морскими силами Тиберий Семпроний был послан в Сицилию, с тем чтобы в случае, если другой консул сумеет сам удержать пунийцев вне пределов Италии, перенести войну в Африку. Корнелию дали меньше войска ввиду того, что претор Луций Манлий со значительной силой отправлялся по тому же направлению, в Галлию; в особенности флотом Корнелий был слабее. Всего ему дали 60 пентер – в уверенности, что враг придет не морем и уже ни в каком случае не затеет войны на море – и два римских легиона с установленным числом конницы, и 14 000 союзнических пехотинцев при 1600 всадниках. Провинция Галлия получила два римских легиона с 10 000 союзнической пехоты и к ним 1000 союзнических и 600 римских всадников, с тем же назначением – сражаться с пунийцами.

18. Когда все было готово, римляне – чтобы удовлетворить всем требованиям обычая прежде, чем начать войну, – отправляют в Африку следующих почтенных своим возрастом послов: Квинта Фабия, Марка Ливия, Луция Эмилия, Гая Лициния и Квинта Бебия[687]. Им было поручено спросить карфагенян, государством ли дано Ганнибалу полномочие осадить Сагунт, и, в случае если бы они – как и следовало ожидать – ответили утвердительно и стали оправдывать поступок Ганнибала как совершенный по государственному полномочию – объявить карфагенскому народу войну. Когда римские послы прибыли в Карфаген и были введены в сенат, Квинт Фабий, согласно поручению, сделал свой запрос, ничего к нему не прибавляя. В ответ ему один карфагенянин произнес следующую речь: «Опрометчиво, римляне, и оскорбительно поступили вы, отправляя к нам свое первое посольство, которому вы поручили требовать от нас выдачи Ганнибала как человека, на собственный страх осаждающего Сагунт; впрочем, требование вашего нынешнего посольства только на словах мягче прежнего, на деле же оно еще круче. Тогда вы одного только Ганнибала обвиняли и требовали выдачи одного только его; теперь же вы пришли всех нас заставить признаться в вине, с тем чтобы тотчас же наложить на нас пеню, как на уличенных собственным признанием. Я же позволю себе думать, что не в том суть, осуждал ли Ганнибал Сагунт по государственному полномочию или на свой страх, а в том, имел ли он на это право или нет. Наше дело наводить справки и сводить счеты с нашим согражданином о том, что он сделал по нашему и что – по собственному усмотрению; переговоры же с вами могут касаться только одного пункта, было ли данное действие разрешено договором или нет. А если так, то я – предварительно напомнив вам, что вы сами пожелали отличать самовольные действия полководцев от тех, на которые их уполномочило государство, – укажу вам на наш договор с вами, заключенный вашим консулом Гаем Лутацием; в нем ограждены права обоюдных союзников, но права сагунтийцев не оговорены ни словом, что и понятно: они тогда еще не были вашими союзниками. Но, скажете вы, в том договоре, который мы заключили с Газдрубалом, есть оговорка о сагунтийцах. Против этого пункта я и намерен воспользоваться вашим учением, не прибавляя к нему ни слова. Когда ваш консул Гай Лутаций заключил с нами первый договор, вы объявили его недействительным, ввиду того, что он был заключен без утверждения отцов и без разрешения народа; пришлось заключить новый договор на основании данных Гаю Лутацию государством полномочий. Но если вас связывают только те ваши договоры, которые заключены с вашего утверждения и разрешения, то и мы не можем считать обязательным для себя договор, который заключен Газдрубалом без нашего ведома. Перестаньте поэтому ссылаться на Сагунт и на Ибер, дайте наконец вашей душе разрешиться от бремени, с которым она так давно уже ходит». Тогда римлянин, подобрав переднюю полу тоги так, что образовалось углубление, сказал: «Вот здесь я приношу вам войну и мир; выбирайте любое!» На эти слова он получил не менее гордый ответ: «Выбирай сам!» А когда он, распустив тогу, воскликнул: «Я даю вам войну!» – присутствующие единодушно ответили, что они принимают войну и будут вести ее с такою же решимостью, с какой приняли.

19. Поставить вопрос ребром и объявить войну показалось ему более соответствующим достоинству римского народа, чем спорить на словах об обязательности договоров, тем более теперь, когда Сагунта уже не стало; опасаться этого спора он не имел причин. В самом деле, если бы было признано уместным спорить на словах, возможно ли было сравнивать договор Газдрубала с первым договором Лутация, тем, который впоследствии был изменен? Ведь в договоре Лутация нарочно было прибавлено, что он будет действительным только в том случае, если его утвердит народ, а в договоре Газдрубала никакой такой оговорки, во-первых, не было, а кроме того, многолетнее молчание Карфагена еще при жизни Газдрубала до того скрепило его действительность, что даже после смерти автора ни один пункт не подвергся изменению. Но если даже стоять на почве прежнего договора, то и тогда независимость сагунтийцев была достаточно обеспечена оговоркой относительно обоюдных союзников. Там ведь не было прибавлено ни «тех, которые были таковыми к сроку заключения договора», ни «с тем, чтобы договаривающиеся государства не заключали новых союзов»; а при естественном праве приобретать новых союзников кто бы мог признать справедливым обязательство или – никого ни за какие услуги не делать своим другом, или же – отказывать в своей защите тому, кому она обещана, с тем, однако же, чтобы Рим не побуждал к отложению карфагенских союзников и не заключал союзов с теми, которые отложились бы по собственному почину.

Согласно полученной в Риме инструкции, послы из Карфагена перешли в Испанию, чтобы посетить отдельные общины и заключить с ними союзы или, по крайней мере, воспрепятствовать их присоединению к пунийцам. Прежде всего они пришли к баргузиям; будучи приняты ими благосклонно – пунийское иго было им ненавистно, – они во многих народах по ту сторону Ибера возбудили желание, чтобы пришли для них новые времена. Оттуда они обратились к вольцианам[688], но ответ этих последних, получивший в Испании широкую огласку, отбил у остальных племен охоту дружиться с римлянами. Когда народ собрался, старейшина ответил послам следующее: «Не совестно ли вам, римляне, требовать от нас, чтобы мы карфагенской дружбе предпочли вашу, после того как сагунтийцы, последовавшие вашему совету, более пострадали от предательства римлян, своих союзников, чем от жестокости Пунийца, своего врага? Советую вам искать союзников там, где еще не знают о несчастии Сагунта; для испанских народов развалины Сагунта будут грустным, но внушительным уроком, чтобы никто не полагался на римскую верность и римскую дружбу». После этого им велено было немедленно удалиться из земли вольцианов, и они уже нигде более не нашли дружелюбного приема в собраниях испанских народов. Совершив, таким образом, понапрасну путешествие по Испании, они перешли в Галлию.

20. Тут им представилось странное и грозное зрелище: по обычаю своего племени, галлы явились в народное собрание вооруженными. Когда же послы, в старательной речи воздав честь славе и доблести римского народа и величию его могущества, обратились к ним с представлениями, чтобы они не дозволили Пунийцу, когда он пойдет войной на Италию, проходить через свои поля и города, в рядах молодежи поднялся такой ропот и хохот, что сановникам и старцам с трудом удалось водворить спокойствие; до такой степени показалось им глупым и наглым требование, чтобы они, в угоду римлянам, боявшимся, как бы пунийцы не перенесли войну в Италию, направили эту войну против себя самих и вместо чужих полей дали бы разграбить свои. Когда негодование наконец улеглось, послам дали такой ответ: «Ни римляне не оказали нам никакой услуги, ни карфагеняне не причинили никакой обиды; мы не сознаем надобности поэтому подымать оружие за римлян и против пунийцев. Напротив, мы слышали, что римский народ наших единоплеменников[689] изгоняет из их отечественной земли и из пределов Италии или же заставляет их платить дань и терпеть другие оскорбления». Такого же рода речи были произнесены и выслушаны в собраниях остальных галльских народов; вообще послы не услышали ни одного мало-мальски дружественного и миролюбивого слова раньше, чем вступили в пределы Массилии[690]. Здесь же они убедились, что союзники все разведали усердно и честно; Ганнибал, говорили они, заблаговременно настроил галлов против римлян; но он ошибается, полагая, что сам встретит среди этого дикого и неукротимого народа более ласковый прием, если только он не задобрит вождей, одного за другим, золотом, до которого эти люди действительно большие охотники. Побывав, таким образом, у народов Испании и Галлии, послы вернулись в Рим через несколько времени после отбытия консулов в провинции. Они застали весь город в волнении по случаю ожидаемой войны; молва, что пунийцы уже перешли Ибер, держалась довольно упорно.

21. Между тем Ганнибал по взятии Сагунта удалился на зимние квартиры в Новый Карфаген. Узнав там о прениях в Риме и Карфагене и о постановлениях сенатов обоих народов и убедившись, что он не только оставлен полководцем, но и сделался причиной войны, он отчасти разделил, отчасти распродал остатки добычи и затем, решившись не откладывать более войны, созвал своих воинов испанского происхождения. «Вы и сами, полагаю я, видите, союзники, – сказал он им, – что теперь, когда все народы Испании вкушают блага мира, нам остается или прекратить военную службу и распустить войска, или же перенести войну в другие земли; только тогда все эти племена будут пользоваться плодами не только мира, но и победы, если мы будем искать добычи и славы среди других народностей. А если так, то ввиду предстоящей вам службы в далекой от нашей родины стране, причем даже неизвестно, когда вы увидите вновь свои дома и все то, что они содержат дорогого вашему сердцу, я даю отпуск всем тем из вас, которые пожелают навестить свою семью. Приказываю вам вернуться к началу весны, чтобы с благосклонною помощью богов начать войну, сулящую нам несметную добычу и славу». Почти все обрадовались позволению побывать на родине, которое полководец давал им по собственному почину: они и теперь уже скучали по своим и предвидели в будущем еще более долгую разлуку. Отдых, которым они наслаждались в продолжение всей зимы после тех трудов, которые они перенесли, и перед теми, которые им вскоре предстояло перенести, возвратил им силы тела и бодрость духа и готовность сызнова испытать все невзгоды. К началу весны они, согласно приказу, собрались вновь.

Сделав смотр всем вспомогательным войскам, Ганнибал отправился в Гадес, где он исполнил данные Геркулесу обеты[691] и дал новые обеты на случай благоприятного исхода своих дальнейших предприятий. Затем, заботясь одинаково и о наступательной, и об оборонительной войне и не желая, чтобы во время его сухопутного похода через Испанию и обе Галлии в Италию Африка оставалась беззащитной и открытой для римского нападения с острова Сицилии, он решил обеспечить ее сильными гарнизонами. Взамен их он потребовал, чтобы ему выслали из Африки дополнительный отряд, состоявший главным образом из легковооруженных метателей. Его мыслью было – заставить африканцев служить в Испании, а испанцев – в Африке, с тем чтобы и те и другие, находясь вдали от своей родины, сделались лучшими воинами, и обе страны более привязались одна к другой, как бы обменявшись заложниками. Он послал в Африку 13 850 пеших пельтастов, 870 балеарских пращников и 1200 всадников разных народностей, требуя, чтобы эти силы частью служили гарнизоном Карфагену, частью же были разделены по Африке. Вместе с тем он разослал вербовщиков по разным городам Африки, велев им набрать 4000 отборных молодых воинов и привести их в Карфаген в качестве и защитников, и заложников.

22. Но и Испанию он не оставил своими заботами, тем более что он знал о поездке по ней римских послов, предпринятой с целью возбудить против него вождей: ее он назначил провинцией своему брату, ревностному Газдрубалу, дав ему войско главным образом из африканцев. Оно состояло из 11 850 африканских пехотинцев, 300 лигурийцев и 500 балеарцев; к этой пешей охране было прибавлено 450 конных ливифиникийцев (это был народ, происшедший из смешения пунийцев с африканцами), до 1800 нумидийцев и мавританцев (живших на берегу Океана), небольшой отряд испанских илергетов, всего 300 всадников, и – чтобы не упустить ни одного средства сухопутной защиты – 21 слона. Сверх того, он дал ему для защиты побережья флот – полагая, вероятно, что римляне и теперь пустят в ход ту часть своих военных сил, которая уже раз доставила им победу – всего 50 пентер, 2 тетраеры и 5 триер[692]; из них, впрочем, только 32 пентеры и 5 триер были готовы к плаванию и снабжены гребцами.

Из Гадеса он вернулся в Новый Карфаген, где зимовало войско; отсюда он повел войско мимо Онусы[693] и затем вдали берега к реке Ибер. Здесь, говорят, ему привиделся во сне юноша божественной наружности; сказав, что он посланный ему Юпитером проводник в Италию, он велел ему без оглядки идти за ним. Объятый ужасом, он повиновался и вначале не озирался ни назад, ни по сторонам; но мало-помалу, по врожденному человеку любопытству, его стала тревожить мысль, что бы это могло быть такое, на что ему запрещено оглянуться; под конец он не выдержал. Тогда он увидел змея чудовищной величины, который полз за ним, разрушая на огромном пространстве деревья и кустарники, а за змеем двигалась туча, оглашавшая воздух раскатами грома. На его вопрос, что значит это чудовище и все это явление, он получил ответ, что это – опустошение Италии; вместе с тем ему было сказано, чтобы он шел дальше, не задавая вопросов и не пытаясь сорвать завесу с решений рока.

23. Обрадованный этим видением, Ганнибал тремя колоннами перевел свои силы через Ибер, отправив предварительно послов к галлам, жителям той местности, через которую ему предстояло вести свое войско, чтобы расположить их в свою пользу и навести справки об альпийских перевалах. Всего он переправил через Ибер 90 000 пехотинцев и 18 000 всадников. Идя далее, он принял в подданство илергетов, баргузиев, авсетанов и жителей Лацетании, лежащей у подножия Пиренеев, и сделал Ганнона начальником всего этого побережья, чтобы иметь в своей власти проходы между Испанией и Галлией, дав ему для охраны этой местности 10 000 пехотинцев и 1000 всадников. Но вот, когда уже начался переход войска через Пиренейские горы, под влиянием распространившейся среди варваров более точной молвы о том, что им предстоит война с Римом, 3000 пехотинцев из карпетанов оставили знамена Ганнибала; все знали, что их смущала не столько война, сколько далекий путь и превышающий, по их мнению, человеческие силы переход через Альпы. Вернуть их словами или силой было небезопасно: могли взволноваться и остальные его воины, и без того уже строптивые. Поэтому Ганнибал отпустил домой еще свыше 7000 человек, которые, как ему было известно, тяготились службой, делая вид, что и карпетаны отпущены им добровольно.

24. А затем он, не желая, чтобы под влиянием проволочки и бездействия умы его воинов пришли в брожение, быстро переходит с остальными своими силами Пиренеи и располагается лагерем близ города Илиберриса[694]. Что же касается галлов, то хотя им и говорили, что война задумана против Италии, они все-таки всполошились, слыша, что народы по ту сторону Пиренеев покорены силой и их города заняты значительными гарнизонами, и в страхе за собственную свободу взялись за оружие; несколько племен сошлись в Русцинон. Когда об этом известили Ганнибала, он, опасаясь траты времени еще более, чем войны, отправил к их царькам послов сказать им следующее: «Полководец желал бы переговорить с вами лично и поэтому просит вас либо двинуться ближе к Илиберрису, либо дозволить ему приблизиться к Русцинону; свидание состоится легче, когда расстояние между обеими стоянками будет поменьше. Он с радостью примет вас в своем лагере, но и не задумается сам отправиться к вам. В Галлию пришел он гостем, а не врагом, и поэтому, если только ему дозволят это сами галлы, намерен обнажить меч не раньше, чем достигнет Италии». Таковы были слова, переданные его послами; когда же галльские царьки с полной готовностью двинулись тотчас же к Илиберрису и явились в лагерь Пунийца, он окончательно задобрил их подарками и добился того, что они вполне миролюбиво пропустили войско через свою землю мимо города Русцинона.

25. Тем временем массилийские послы только успели принести в Италию известие, что Ганнибал перешел Ибер, как вдруг – как будто он в самом деле перешел уже и Альпы – возмутились бойи, подговорив к восстанию и инсубров[695]. Они сделали это не столько по старинной ненависти против римского народа, сколько негодуя по поводу недавнего основания на галльской земле колоний Плацентии и Кремоны по обе стороны реки Пад. Итак, они, взявшись внезапно за оружие, произвели нападение именно на те земли, которые были отведены под эти колонии, и распространили такой ужас и такое смятение, что не только толпа переселенцев, но и римские триумвиры, пришедшие для раздела земли, бежали в Мутину, не считая стены Плацентии достаточно надежным оплотом. Это были Гай Лутаций, Гай Сервилий и Марк Анний. (Относительно имени Лутация не существует никаких разногласий, но вместо Анния и Сервилия в некоторых летописях названы Маний Ацилий и Гай Геренний, в других – Публий Корнелий Азина и Гай Папирий Мазон. Неизвестно также, были ли они оскорблены в качестве послов, отправленных к бойям требовать удовлетворения, или же они подверглись нападению в то время, когда они в качестве триумвиров занимались размежеванием земли.) В Мутине их осадили, но так как бойям, вследствие их полной неопытности в фортификационном деле и лености, мешавшей им заниматься осадными работами, пришлось сидеть сложа руки, не трогая стен, то они стали притворяться, будто желают завести переговоры о мире. Но приглашенные галльскими вождями на свидание послы вдруг были схвачены с нарушением не только международного права, но и данного ими по этому случаю обещания; они заявили, что отдадут их только тогда, когда им будут возвращены их заложники.

Узнав о случившемся с послами, претор Луций Манлий воспылал гневом и – ввиду опасности, которая угрожала Мутине и ее гарнизону, – торопливо повел свое войско к этому городу. Тогда дорога вела еще по местности почти невозделанной, и с обеих сторон ее окаймляли леса. Отправившись по этой дороге и не произведя рекогносцировки, Манлий попал в засаду и с трудом только мог выбраться в открытое поле, потеряв убитыми многих из своих воинов. Там он расположился лагерем, а так как галлы отчаялись в возможности напасть на него, то воины ободрились, хотя для них не было тайной, что погибло до шестисот их товарищей. Затем они снова отправились в путь; пока войско шло открытым полем, враг не показывался; но лишь только они снова углубились в леса, галлы бросились на их задние отряды и среди всеобщего страха и смятения убили семьсот воинов и завладели шестью знаменами. Нападениям галлов и страху римлян положил конец лишь тот момент, когда войско окончательно оставило за собою непроходимые дебри; идя дальше по открытой местности, они без особого труда защищались и достигли таким образом Таннета, местечка, лежащего недалеко от реки Пад. Там они, воздвигнув временное укрепление, защищались против растущего с каждым днем числа галлов, благодаря припасам, которые подвозились им по реке, и содействию галльского племени бриксианов.

26. Когда весть об этом внезапном возмущении проникла в Рим и сенат узнал, что сверх Пунической войны придется еще вести войну с галлами, он велел претору Гаю Атилию[696] идти на помощь Манлию с одним римским легионом и 5000 союзников из вновь набранных консулом[697]; и он, не встречая сопротивления – враги заранее из страха удалились, – достиг Таннета.

Публий же Корнелий, набрав новый легион взамен того, который был отослан с претором, оставил город и на 68 кораблях отправился мимо этрусского берега, лигурийского и затем салувийского горных хребтов[698] в Массилию. Затем он расположился лагерем у ближайшего устья Родана (река эта изливается в море несколькими рукавами), не будучи еще вполне убежден, что Ганнибал уже перешел Пиренеи. Когда же он узнал, что тот готовится уже переправиться через Родан, он, не зная, куда ему выйти к нему навстречу, и видя, что воины еще не оправились от морской качки, послал пока вперед отборный отряд в 300 всадников, дав ему массилийских проводников и вспомогательный отряд галльских конников; он поручил этим всадникам разузнать обо всем и с безопасного места наблюдать за врагом.

Ганнибал, действуя на одних страхом, а на других – подарками, заставил все остальные племена соблюдать спокойствие и вступил в пределы могущественных вольков. Они живут, собственно, по обеим сторонам Родана; но, отчаиваясь в возможности преградить Пунийцу доступ к земле по ту сторону Родана, они, желая пользоваться рекою как оплотом, почти все перебрались через Родан и грозною толпой занимали его левый берег. Остальных же приречных жителей, а также и тех из волков, которых привязанность к своим полям удержала на правой стороне, Ганнибал подарками склонил собрать все суда, какие только можно было найти, и построить новые; да и сами они желали, чтобы войско как можно скорее переправилось и их родина избавилась от разорительного присутствия такого множества людей. Они собрали поэтому несметное число кораблей и лодок, сделанных на скорую руку и приспособленных только для плавания по соседству; не довольствуясь ими, галлы, подавая пример, делали новые челноки, каждый из одного дерева, да и сами воины, соблазнившись изобилием леса и легкостью работы, торопливо сооружали какие-то безобразные корыта, чтобы перевезти на них себя самих и свои вещи, заботясь только о том, чтобы эти их изделия плавали по воде и могли вмещать тяжести.

27. И вот уже все было готово для переправы, а враги все еще шумели на том берегу, занимая его на всем его протяжении своей конницей и пехотой. Чтобы заставить их удалиться, Ганнибал велел Ганнону, сыну Бомилькара, в первую ночную стражу выступить с частью войска, преимущественно из испанцев, идти вверх по реке на расстояние одного дня пути, затем – на первом удобном месте как можно незаметнее переправиться и повести свой отряд в обход, чтобы, когда будет нужно, напасть на неприятеля с тыла. Галлы, которых Ганнибал дал ему с этой целью в проводники, сказали ему, что на расстоянии двадцати пяти миль приблизительно от стоянки карфагенян река разделяется на два рукава, образуя небольшой остров, так что то самое место, где она разделяется, вследствие большой ширины и меньшей глубины русла, является самым удобным для переправы. Там-то Ганнон и велел поспешно рубить деревья и изготовлять плоты, чтобы перевезти на них людей и лошадей и прочие тяжести. Испанцы, впрочем, без всякого труда переплыли реку, бросив одежду в меха, прикрыв их своими небольшими щитами и ложась сами грудью на щиты, остальное же войско пришлось перевезти на плотах. Разбив лагерь недалеко от реки, воины, уставшие от ночного похода и от работ по переправе, отдыхали в продолжение одного дня, причем начальник зорко следил за всем, что могло способствовать успешному исполнению его поручения. На следующий день они пошли дальше и посредством дымящихся костров, разведенных на верхушке холма, дали знать Ганнибалу, что они перешли реку и находятся недалеко. Тогда Ганнибал, чтобы не упустить удобного случая, дал сигнал к переправе. Все уже было приготовлено заранее, лодки – для пехоты, а корабли – для конницы, которая нуждалась в них собственно для переправы одних только коней. Суда переправлялись выше по течению, чтобы разбить напор волн; благодаря этому плывущие ниже лодки были в безопасности. Лошади большею частью переправлялись вплавь, будучи привязаны ремнями к корме кораблей; исключение составляли те, которых нарочно посадили на суда, оседланными и взнузданными, чтобы они тотчас после высадки могли служить всадникам.

28. Галлы между тем толпами высыпали на берег, по своему обычаю с разнообразным воем и пением, потрясая щитами над головой и махая дротиками; все же они испытывали некоторый страх, видя перед собою такое множество кораблей, приближающихся при грозном шуме волн, резком крике гребцов и воинов, как тех, которые боролись с течением реки, так и тех, которые с другого берега ободряли плывущих товарищей. Но пока они не без робости глядели на подплывающую к ним с диким гулом толпу, вдруг раздался с тылу оглушительный крик: лагерь был взят Ганноном. Еще мгновение – и он сам ударил на них, и вот они были окружены ужасом с обеих сторон: здесь полчища вооруженных людей из кораблей высаживались на берег, там теснило их войско, появления которого они и ожидать не могли. Сначала галлы пытались оказать сопротивление и здесь и там; но, будучи принуждены отступить на обоих фронтах, они, завидев более или менее открытый путь, прорубились туда и, объятые ужасом, разбежались как попало по своим деревням. Тогда Ганнибал спокойно перевез остальные свои силы и расположился лагерем, не обращая более внимания на галльские буйства.

Относительно переправы слонов, полагаю я, предлагались различные планы; по крайней мере, источники на этот счет не согласны. По иным, они предварительно все были собраны на берегу; затем самый сердитый из них, будучи приведен в ярость своим провожатым, бросился за ним; провожатый бежал в воду, слон последовал за ним туда и своим примером увлек все стадо; если же животные попадали в глубокие места и теряли брод, то само течение реки относило их к другому берегу. По более достоверным известиям, они были перевезены на плотах; действительно, такая мера, если бы пришлось затевать дело теперь, показалась бы более безопасной, а потому она и в данном случае, где идет речь о делах прошлого, внушает больше доверия. Плот длиною в двести футов, а шириною в пятьдесят был прикреплен на берегу так, чтобы он вдавался в реку, а чтобы его не отнесло течением вниз, его привязали крепкими канатами к той части берега, которая была выше. Затем его, наподобие моста, покрыли землею, чтобы животные смело взошли на него, как на твердую почву. К этому плоту привязали другой, одинаковой с первым ширины, а длиною в сто футов, приспособленный к переправе через реку. Тогда слонов погнали по первому плоту, как по дороге, причем самок пустили вперед; когда же они перешли на прикрепленный к нему меньший плот, тотчас же канаты, которыми он был не особенно прочно соединен с первым, были развязаны и несколько легковых судов повлекло его к другому берегу. Высадив первых, вернулись за другими и перевезли и их. Они шли совершенно бодро, пока их вели как бы по сплошному мосту; но когда один плот был отвязан от другого и их вывезли на середину реки, тут они обнаружили первые признаки беспокойства. Они сплотились в одну кучу, так как крайние как можно дальше отходили от воды, и дело не обошлось без некоторого замешательства; но наконец под влиянием самого страха, когда они увидели себя окруженными водой, водворилось спокойствие. Некоторые, правда, взбесились и упали в воду; но и они, вследствие своей тяжести, не теряли равновесия, а только сбросили провожатых, а затем мало-помалу, отыскав брод, вышли на берег.

29. Во время переправы слонов Ганнибал послал 500 нумидийских всадников по направлению к римскому лагерю разведать, где находится враг, много ли у него войска и что он замышляет. С этим отрядом конницы столкнулись те 300 римских всадников, которые, как я сказал выше, были посланы вверх от устья Родана. Схватились они с гораздо бóльшим ожесточением, чем можно было ожидать от таких немногочисленных отрядов; не говоря уже о ранах, даже потеря убитыми была почти одинакова на обеих сторонах, и только испугу и бегству нумидийцев римляне, находившиеся в крайнем изнеможении, были обязаны победой. Победителей пало до 160, и притом не все римляне, а частью галлы; побежденных более 200. Таково было начало войны и вместе с тем знамение ее конечного исхода: оно предвещало, что, хотя вся война и кончится благополучно для римлян, но что победа будет стоить им потоков крови и последует только после долгой нерешительной борьбы.

После такого-то исхода дела каждый отряд вернулся к своему полководцу. Корнелий не знал, на что решиться, и постановил действовать сообразно с решениями и начинаниями врага; но и Ганнибал колебался, продолжать ли ему путь в Италию или сразиться с тем римским войском, которое первое вышло к нему навстречу. Прибытие послов от боев и их царька Магала заставило его отказаться от мысли дать сражение теперь же. Они предложили ему быть его проводниками и товарищами в опасностях, но убеждали его напасть на Италию с неослабленным еще войском, не тратя своих сил в других местах. Войско, напротив, хотя и боялось врага, – память о первой войне не успела еще изгладиться, – но еще более боялось бесконечного похода и главным образом Альп; о последних они знали только по молве, и они казались им, как людям неопытным по этой части, чем-то ужасным.

30. Ввиду этого настроения войска Ганнибал, решившись поспешно продолжать поход в Италию, созвал воинов на сходку и различными средствами, то пристыжением, то ободрением, старался действовать на их умы. «Какой странный ужас, – сказал он, – объял внезапно ваши неустрашимые доселе сердца? Не вы ли сплошными победами ознаменовали свою долголетнюю службу и не раньше покинули Испанию, чем подчинили власти Карфагена все народы и земли, которые лежат между обоими морями? Не вы ли, негодуя на римлян за их требование, чтобы все те, кто осаждал Сагунт, были им выданы, как преступники, перешли Ибер, чтобы стереть их имя с лица земли и вернуть свободу народам земного круга? И никому из вас не казался тогда слишком долгим задуманный путь от заката солнца до его восхода; теперь же, когда большая часть дороги уже за вами, когда вы перешли лесистые ущелья Пиренеев среди занимающих их диких народов, когда вы переправились через широкий Родан при сопротивлении стольких тысяч галлов и в борьбе с течением самой реки, когда перед вашими глазами возвышаются Альпы, другой склон которых именуется уже Италией, – теперь вы в изнеможении останавливаетесь у самых ворот неприятельской земли? Да что же такое Альпы, по-вашему, как не высокие горы? Допустим, что они выше Пиренейского хребта; но нет, конечно, такой земли, которая бы упиралась в небо и была бы непроходимой для человеческого рода. Альпы же населены людьми, возделываются ими, производят животных и доставляют им корм; вот эти самые послы, которых вы видите, – не на крыльях же они поднялись на воздух, чтобы перелететь через Альпы. Доступны они небольшому числу людей; будут доступны и войскам. Предки этих послов не были исконными жителями Италии, а пришельцами, не раз переходили они эти самые Альпы громадными толпами с женами и детьми, как это делают переселенцы, и не подверглись никакой опасности. Неужели же для воина, у которого ничего с собою нет, кроме оружия, могут быть непроходимые и непреодолимые места? Сколько опасностей, сколько труда перенесли вы в продолжение восьми месяцев, чтобы взять Сагунт! Возможно ли, чтобы теперь, когда цель вашего похода – Рим, столица мира, какая бы то ни было местность казалась вам слишком дикой и слишком крутой и заставила вас остановиться? А некогда ведь галлы завладели тем городом[699], к которому вы, пунийцы, не считаете возможным даже подойти. Выбирайте поэтому одно из двух: или сознайтесь, что вы уступаете отвагой и доблестью тому племени, которое вы столько раз в это последнее время побеждали, или же вдохновитесь решимостью признать поход конченым не раньше, чем когда вы будете стоять на той равнине[700], что между Тибром и стенами Рима!»

31. Убедившись, что его воины воодушевлены этим обращением, Ганнибал велит им отдохнуть некоторое время, а затем готовиться в путь.

На следующий день он отправился вверх по берегу Родана по направлению к Центральной Галлии, не потому чтобы это был кратчайший путь к Альпам[701], но полагая, что чем дальше он отойдет от моря, тем труднее будет римскому полководцу преградить ему путь; дать же ему битву он желал не раньше, как после прибытия в Италию. После четырех дней пути он достиг так называемого Острова; это – имя той местности, где реки Изара и Родан, берущие начало в разных группах Альп, охватывают известную часть равнины и затем сливаются; этим-то средним между обеими реками полям и дано имя Острова. Недалеко отсюда живут аллоброги, уже в те времена один из первых галльских народов, как по могуществу, так и по славе. Тогда у них были междоусобицы: два брата спорили из-за царской власти. Старшего брата, по имени Браней, который уже правил страной до тех пор, пытался свергнуть с престола меньший брат, окружив себя толпою молодежи, которая, хотя и не имела на своей стороне права, но силой превосходила противников. Присутствие Ганнибала пришлось аллоброгам как нельзя более кстати, и они поручили ему решение этого спора. Сделавшись, таким образом, третейским судьею по вопросу о царстве, Ганнибал, убедившись, что этого желают старцы и сановники, вернул власть старшему брату. За эту услугу его снабдили съестными припасами и вообще всем, в чем он нуждался, главным же образом одеждой: известные своими морозами Альпы заставляли заботиться о ней.

Помирив споривших аллоброгов, Ганнибал направился уже к Альпам; он пошел не по прямой дороге, а повернул к востоку[702] в землю трикастинов; отсюда он вдоль по границе области воконциев двинулся к трикориям, нигде не встречая препятствий до самой Друенции. Она также принадлежит к числу альпийских потоков и из всех галльских рек представляет наиболее затруднений для переправы. Водою она чрезвычайно обильна, а на судах все-таки через нее переправляться нельзя: определенных берегов она не имеет, течет в одно и то же время несколькими руслами, да и их постоянно меняет, порождая все новые броды и новые пучины. По той же причине и пешему опасно идти через нее; к тому же она несет с собою кремнистые гальки, которые не дают твердой ногой и безопасно ступить на ее дно. А тогда она разлилась еще шире вследствие дождей; переход через нее войска поэтому сопровождался крайним замешательством, тем более что к остальным причинам присоединилась еще тревога воинов, пугавших друг друга своими криками, причины и смысла которых никто не знал.

32. Консул Публий Корнелий между тем через три дня приблизительно после того, как Ганнибал оставил берег Родана, с выстроенным в боевой порядок войском прибыл к неприятельскому лагерю, намереваясь немедленно дать сражение. Когда же он увидел, что укрепления покинуты и что ему нелегко будет нагнать неприятеля, так далеко зашедшего вперед, он вернулся к морю и к своим кораблям, думая, что ему будет и легче, и безопаснее, переправив войско в Италию, выйти Ганнибалу навстречу, когда он будет спускаться с Альп. А чтобы Испания, его провинция, не ждала напрасно вспомогательных войск со стороны Рима, он послал туда для войны с Газдрубалом своего брата Гнея Сципиона с большею частью войска, поручив ему не только защищать прежних союзников и привлекать на свою сторону новых, но и изгнать Газдрубала из Испании. Сам он с очень незначительными силами отправился в Геную, чтобы защищать Италию с помощью того войска, которое находилось в равнине Пада[703].

Ганнибал же, перейдя Друенцию, отправился вверх по лугам, не встречая никаких препятствий со стороны населявших эту местность галлов, пока не приблизился к Альпам. Здесь, однако, воины – хотя они и были заранее подготовлены молвой, обыкновенно преувеличивающей то, о чем человек не имеет ясного понятия, – все-таки были вторично поражены ужасом, видя вблизи эти громадные горы, эти ледники, сливающиеся почти с небесным сводом, эти безобразные хижины, разбросанные по скалам, эту скотину, которой стужа, казалось, даже расти не давала, этих людей, обросших волосами и одетых в лохмотья. Вся природа, как одушевленная, так и неодушевленная, казалась окоченевшей от мороза, все производило на очевидцев удручающее впечатление, не поддающееся описанию. Вдруг, когда войско поднималось по косогору, показались горцы, занявшие господствующие высоты. Если бы они устроили такую засаду в более скрытой части долины и затем вдруг бросились бы в бой, то они прогнали бы неприятеля со страшным уроном. Ганнибал велел войску остановиться и выслал вперед галлов исследовать местность; узнав от них, что взять проход невозможно, он расположился на самой широкой ровной полосе, какую он только мог найти, имея на всем протяжении лагеря по одну руку – крутизну, по другую – пропасть. Затем он велел тем же галлам, которые ни по языку, ни по нравам особенно не отличались от туземцев, подойти к ним и принять участие в их разговорах. Узнав таким образом, что проход оберегается только днем, ночью же осаждающие удаляются восвояси, он с рассветом опять двинулся под занятые неприятелем высоты, как бы желая открыто и днем пробиться через теснину. Проведя, таким образом, целый день в попытках, ничего общего с его настоящими намерениями не имеющих, он снова укрепился в том же лагере, в котором войско оставалось в предыдущую ночь. А как только он убедился, что горцы покинули высоты, оставив только редкие караулы, он для отвода глаз велел развести гораздо больше костров, чем этого требовало число остающихся в долине, а затем, покинув обоз, конницу и бóльшую часть пехоты и взяв с собою только самых смелых из легковооруженных, быстро прошел через теснину и занял те же высоты, на которых до тех пор сидели враги.

33. С наступлением дня остальное войско вышло из лагеря и двинулось вперед. Горцы, по условленному знаку, уже покинули свои укрепленные хутора и с разных сторон приближались к своим обычным позициям, как вдруг они заметили, что одна часть врагов заняла их твердыню и находится над их головами, а другая по тропинке переходит через теснину. Оба эти появления, будучи замечены ими одновременно, произвели на них такое впечатление, что они некоторое время неподвижно стояли на месте; но затем, убедившись, что в ущелье царит замешательство, что войско своей же собственной тревогой расстроено и более всего беснуются лошади, они решили, что стоит им хоть на волос увеличить это смятение, и врагу не избежать гибели. И вот они, как люди, одинаково привыкшие лазить как по доступным, так и по недоступным скалам, с двух различных склонов стремительно спускаются на тропинку. Тогда пунийцам пришлось одновременно бороться и с врагами, и с неблагоприятной местностью; а так как каждый старался, как бы ему самому поскорее избавиться от опасности, то они едва ли не более дрались между собою, чем с врагом. Более всего подвергали войско опасности лошади. Уже один резкий крик неприятелей, раздававшийся с особенной силой в лесистой местности и повторяемый эхом гор, пугал и приводил их в замешательство; когда же в них случайно попадал камень или стрела, они приходили в бешенство и сбрасывали в пропасть и людей, и всякого рода поклажу в огромном количестве. В этом ужасном положении много людей было низринуто в бездонную пропасть, так как дорога узкой полосой вела между стеной и обрывом, в том числе и несколько воинов; но особенно страдали вьючные животные: со своим багажом они скатывались вниз наподобие обвала. Ганнибал, хотя и был возмущен этим зрелищем, стоял, однако, неподвижно и сдерживал свой отряд, не желая увеличивать ужас и замешательство войска. Когда же он увидел, что связь между обеими частями колонны прервана и что ему грозит опасность совсем потерять обоз – а в таком случае мало было бы пользы в том, что вооруженные силы прошли бы невредимыми, – он спустился со своих высот и одною силой своего натиска прогнал врага, но и увеличил смятение своих. Это смятение, впрочем, тотчас же улеглось, как только распространилась уверенность, что враг бежал и проход свободен, и они все были переведены без дальнейшей опасности и даже, можно сказать, при полной тишине. Затем Ганнибал взял главное укрепленное селение этой местности[704] и окрестные хутора и добыл в них столько хлеба и скота, что войску хватило продовольствия на три дня; а так как испуганные горцы в первое время не возобновляли нападения, а местность особенных препятствий не представляла, то он в эти три дня совершил довольно длинный путь.

34. Продолжая свой поход, он прошел в другую область[705], довольно густо населенную, насколько это возможно в горах, земледельческим людом. Здесь он едва не сделался жертвой – не открытой войны, а тех искусств, в которых он сам был мастером, – обмана и хитрости. Почтенные годами представители селений приходят к Ганнибалу в качестве послов и говорят ему, что они, будучи научены спасительным примером чужих несчастий, предпочитают быть друзьями пунийцев и не желают испытать на себе их силу; они обещают ему поэтому повиноваться его приказаниям, а пока предлагают ему съестных припасов, проводников и – в виде поруки за свою верность – заложников. Ганнибал решил не доверять им слепо, но и не отвергать их предложения, чтобы они, будучи оскорблены его отказом, не превратились в открытых врагов; поэтому он дал им ласковый ответ, принял заложников, которых они предлагали, и воспользовался припасами, которые они сами вынесли на дорогу, но последовал за их проводниками далеко не в том порядке, в каком он провел бы свое войско через дружественно расположенную область. Впереди шли слоны и конница, а сам он с самыми сильными отрядами пехоты замыкал шествие, заботливо оглядываясь по сторонам. Едва успели они выйти в тесный проход, ведущий по правую руку мимо высокой горы[706], как вдруг варвары отовсюду высыпали из своих засад; и с фронта, и с тыла напали они на войско, то стреляя в него издали, то вступая в рукопашный бой, то скатывая на идущих мимо громадные камни. Но главные их силы беспокоили задние ряды войска; пехота обернулась, чтобы отразить их нападение, но убедилась на опыте, что, не будь тыл войска защищен, поражение, которое они претерпели бы в том ущелье, было бы ужасным. Да и так они подверглись крайней опасности и едва не погибли. Пока Ганнибал стоял на своем месте, не решаясь повести в теснину пехоту – ведь никто не оберегал ее тыл подобно тому, как он сам оберегал тыл конницы, – горцы с фланга ударили на идущих, прорвали шествие как раз посередине и заняли дорогу, так что Ганнибалу пришлось провести одну ночь без конницы и без обоза.

35. Но на другой день ряды врагов, занимавших среднюю между обеими частями войска позицию, стали редеть, и связь была восстановлена. Таким образом пунийцам удалось пройти через это ущелье, хотя не без урона, но все же потеряв не столько людей, сколько вьючного скота. Во время дальнейшего шествия горцы уже в менее многочисленных шайках нападали на них, и это были скорее разбойнические набеги, чем битвы; собравшись, они бросались то на передние ряды, то на задние, пользуясь благоприятными условиями местности и неосторожностью пунийцев, то заходивших вперед, то отстававших. Слоны очень замедляли шествие, когда их приходилось вести по узким и крутым дорогам, но зато они доставляли безопасность той части войска, в которой они шли, так как враги, никогда этих животных не видавшие, боялись подходить к ним близко. На девятый день[707] достигли они альпийского перевала, часто пролагая себе путь по непроходимым местностям и несколько раз сбиваясь с дороги; то их обманывали проводники, то они сами, не доверяя им, наугад выбирали путь и заходили в глухие долины. В продолжение двух дней они стояли лагерем на перевале; воинам, утомленным работами и битвами, было дано время отдохнуть; а несколько вьючных животных, скатившихся было со скал, ступая по следам войска, пришли в лагерь. Воины все еще были удручены столькими несчастиями, обрушившимися на них, как вдруг, к их ужасу, в ночь заката Плеяд[708] выпал снег. На рассвете лагерь был снят и войско лениво двинулось вперед по дороге, на всем протяжении занесенной снегом; у всех на лице лежал отпечаток тоски и отчаяния. Тогда Ганнибал, опередив знамена, велел воинам остановиться на горном выступе, откуда можно было обозревать широкое и далекое пространство, и показал им Италию и расстилающуюся у подножия Альп равнину Пада. «Теперь вы переходите, – сказал он им, – стены не только Италии, но и Рима. Отныне все пойдет, как по ровному, отлогому склону; одна или, много, две битвы отдадут в наши руки, под нашу власть крепость и столицу Италии».

Отсюда войско пошло дальше в таком бодром настроении, что даже враги не посмели тревожить его и ограничивались маленькими грабительскими вылазками. Надобно, однако, заметить, что спуск был гораздо затруднительнее восхождения, так как альпийские долины почти повсеместно на италийской стороне короче, но и круче. Почти на всем своем протяжении тропинка была крута, узка и скользка, так что воину трудно было не поскользнуться, а раз, хотя и слегка, поскользнувшись – сохранить в падении свое место. Таким образом, одни падали на других, животные на людей.

36. Но вот они дошли до скалы, где тропинка еще более суживалась, а крутизна была такой, что даже воин налегке только после долгих усилий мог бы спуститься, цепляясь руками за кусты и выдающиеся там и сям корни. Скала эта и раньше, по природе своей, была крута; теперь же, вследствие недавнего обвала, она обрывалась отвесной стеной на глубину тысячи приблизительно футов. Придя к этому месту, всадники остановились, не видя далее перед собой тропинки, и когда удивленный Ганнибал спросил, зачем эта остановка, ему сказали, что перед войском – недоступная скала. Тогда он сам отправился осматривать местность и пришел к заключению, что, несмотря на крупную трату времени, следовало повести войско в обход по местности, где не было ни тропинки, ни следа человеческих ног. Но этот путь оказался решительно невозможным. Сначала, пока старый снег был покрыт достаточно толстым слоем нового, ноги идущих легко находили себе опору в нем вследствие его рыхлости и умеренной глубины. Но когда под ногами стольких людей и животных его не стало, им пришлось ступать по гололедице и жидкой гуще полурастаявшего снега. Страшно было смотреть на их усилия: нога даже следа не оставляла на скользком льду и при покатости места совсем не могла держаться на нем, а если кто, упав, старался подняться, опираясь на руку или колено, то и эта опора скользила, и он вторично падал. Не было кругом ни колод, ни корней, о которые они могли бы опереться ногой или рукой; в своей беспомощной борьбе они ничего вокруг себя не видели, кроме голого льда и тающего снега. Животные подчас вбивали свои копыта даже в нижний слой; они тогда падали и, усиленно работая копытами, чтобы подняться, вовсе его пробивали, так что многие из них оставались на месте, завязши в твердом и насквозь обледеневшем снегу, как в капкане.

37. Убедившись наконец, что и животные, и люди только понапрасну истощили свои силы, Ганнибал опять велел разбить лагерь на перевале, с трудом расчистив для этого место: столько снегу пришлось срыть и вынести за окопы. На следующий день он повел воинов пробивать тропинку по скале – единственному месту, где можно было пройти. А так как для этого нужно было ломать камень, то они срубают и обрубают огромные деревья, которые росли недалеко, и строят небывалых размеров костер. Обождав затем появления сильного и благоприятного для разведения огня ветра, они зажигают костер, а затем, когда он выгорел, заливают раскаленный камень уксусом, превращая его этим в рыхлую массу. После этого они, обрабатывая железными орудиями растрескавшуюся от действия огня скалу, делают ее доступной, смягчая серпентинами умеренного наклона чрезмерную ее крутизну, так что могли спуститься не только вьючные животные, но и слоны. Всего у этой скалы было проведено четыре дня, причем животные едва не издохли от голода; действительно, верхние склоны гор почти везде состоят из голых скал, а если и есть какой корм, то его заносит снегом. В низовьях долины, напротив, есть согреваемые солнцем холмы, и ручьи, окаймляющие рощи, и вообще места, заслуживающие быть жилищем человека. Здесь лошадей пустили пастись, а людям, утомленным от сооружения тропинки, был дан отдых. Отсюда они через три дня достигли равнины; чем дальше, тем мягче делались и климат страны, и нравы жителей.

38. Таким-то образом Ганнибал совершил путь в Италию, употребив – по мнению некоторых историков – пять месяцев на шествие от Нового Карфагена до подножия Альп и пятнадцать дней на переход через Альпы. Сколько было войска у Ганнибала после его прихода в Италию, – относительно этого пункта источники совершенно не согласны друг с другом: самая высокая цифра – 100 000 пехоты и 20 000 конницы, и самая низкая 20 000 пехоты и 6000 конницы. Более всех поверил бы я Луцию Цинцию Алименту[709], который, по его собственному признанию, был взят в плен Ганнибалом; но он не дает определенной цифры численности пунийского войска, а прибавляет к нему галлов и лигурийцев и говорит, что, включая их, Ганнибал привел – я думаю, скорее, что эти силы соединились с Ганнибалом уже в Италии, как то и сообщают некоторые источники, – 80 000 пехоты и 10 000 конницы; сверх того, он прибавляет, что Ганнибал, по его собственным словам, со времени своего перехода через Родан потерял 36 000 человек и несметное число лошадей и других вьючных животных. Первым народом, в пределы которого Ганнибал вступил, спустившись в Италию, было полугалльское племя тавринов. В этом все согласны; тем более я нахожу странным, что относительно дороги, по которой он перешел через Альпы, может существовать разногласие, а между тем наиболее распространено мнение, согласно которому Ганнибал перешел Пенинские Альпы, и отсюда этот хребет получил свое имя[710]; Целий же утверждает[711], что он избрал для перехода Кремонский перевал[712]. Но и тот и другой путь привел бы его не к тавринам, а к горному племени салассов и отсюда к либуйским галлам; к тому же невероятно, чтобы эти два прохода в Галлию уже тогда были доступны, и во всяком случае долины, ведущие к Пенинской группе, оказались бы занятыми полугерманскими народами. Если же кто полагается на этимологию, то пусть он знает, что ни седунам, ни вераграм, жителям этой области, ничего не известно о том, будто их горы получили свое имя от какого бы то ни было перехода пунийцев; а получили они это имя, по их словам, от бога, которого горцы называют Пенином и почитают в капище, выстроенном на главной вершине.

39. Очень выгодным условием для открытия военных действий со стороны Ганнибала оказалась война между тавринами – первым народом, в область которого он вошел, – и инсубрами. Все же он не мог сразу дать своему войску оружие в руки, чтобы подать помощь этим последним, так как оно именно теперь, во время отдыха, наиболее страдало от последствий испытанных раньше бедствий. Внезапный переход от труда к покою, от недостатка к изобилию, от грязи и вони к опрятности различным образом действовал на этих уже свыкшихся с нечистотой и почти одичалых людей. По этой-то причине консул Публий Корнелий и счел нужным, придя на судах в Пизу[713] и затем приняв от Манлия и Атилия войско, состоявшее частью из новобранцев, частью же из людей, оробевших после недавних позорных поражений, поспешить к реке Пад, чтобы вступить в бой с неприятелем, не дав ему времени оправиться. Но пока консул дошел до Плацентии, Ганнибал успел уже покинуть лагерь и взять силой один город тавринов, именно их столицу, так как на его предложение добровольно заключить с ним союз жители ответили отказом. И ему удалось бы привлечь на свою сторону живших в равнине Пада галлов, притом не одним только страхом, но и по их доброй воле, если бы внезапное прибытие консула не застигло их еще тогда, когда они выжидали удобного для отпадения времени. Но и Ганнибал двинулся далее из области тавринов, полагая, что те из галлов, которые еще не знали, к которой стороне им присоединиться, последуют за тем, кто лично явится к ним. И вот уже оба войска стояли почти в виду друг друга, и небольшое пространство отделяло обоих предводителей, которые, не зная еще хорошенько один другого, все-таки уже успели проникнуться взаимным уважением. Имя Ганнибала еще до разгрома Сагунта пользовалось громадной известностью у римлян, Сципиона же Ганнибал считал замечательным человеком уже по тому одному, что он был назначен полководцем именно против него. К тому же каждый из них еще увеличил высокое мнение о себе противника: Сципион – тем, что он, будучи оставлен Ганнибалом в Галлии, успел преградить ему путь, когда он перешел в Италию, Ганнибал же – столь смело задуманным и успешно совершенным переходом через Альпы.

Все же Сципион первый переправился через Пад и расположился лагерем на берегу Тицина. Но прежде чем вывести воинов на поле брани, он счел нужным произнести перед ними ободряющее слово. Речь его была такова:

40. «Если бы, воины, вы, которых я теперь вывожу в поле, были тем самым войском, над которым я начальствовал в Галлии, то я счел бы за лишнее обращаться к вам с речью. В самом деле, какой смысл имели бы ободрительные слова, обращенные к тем всадникам, которые одержали блистательную победу над неприятельской конницей на берегу Родана, или к тем легионам, с которыми я преследовал вот этого самого врага, когда он бежал передо мною и именно тем, что отступал и уклонялся от битвы, доставил мне если не победу, то равносильное ей признание его в своей слабости? Но то войско было набрано для провинции Испании; под начальством моего брата Гнея Сципиона и под моими ауспициями[714] оно воюет там, где ему велел воевать римский сенат и народ; я же, чтобы вы имели консула предводителем против Ганнибала и пунийцев, по собственной воле взял на себя эту часть войны. Новому главнокомандующему поэтому прилично сказать несколько слов своим новым воинам.

Прежде всего вы не должны оставаться в неведении относительно рода предстоящей войны и качеств противника. Ваши враги – те самые, которых вы победили на суше и на море в первую войну, которых вы в продолжение двадцати лет заставляли платить себе дань, у которых вы отняли Сицилию и Сардинию, как награду за успешно оконченную войну. Поэтому и ныне вы будете драться с подобающим победителям воодушевлением, а они – со свойственной побежденным робостью. Да и теперь они решились дать битву не от избытка мужества, а потому, что иначе нельзя; или вы, быть может, думаете, что те самые, которые уклонялись от боя тогда, когда войско было еще невредимо, теперь, после того как две трети их пехоты и конницы погибло при переходе через Альпы, воодушевлены большей надеждой? Но, ответите вы, их, правда, мало, но зато они бодры телом и душой, и нет такой силы, которая могла бы противостоять их мощному напору. Совершенно напротив! Это – призраки, едва сохранившие внешнее подобие людей, изнуренные голодом и холодом, грязью и вонью, изувеченные и обессиленные лазаньем по скалам и утесам, с отмороженными конечностями, онемевшими в снегах мышцами, окоченевшим от стужи телом, притупленным и поломанным оружием, хромыми и еле живыми лошадьми. С такой-то конницей, с такой-то пехотой вам придется иметь дело; это – жалкие остатки врага, а не враг. И более всего меня заботит мысль, что сражаться придется вам, а люди подумают, что Альпы победили Ганнибала. Но, быть может, так и следует; справедливо, чтобы с нарушившими договоры полководцем и народом начали и решили войну сами боги, не прибегая к помощи человека, а мы, будучи оскорблены первыми после богов, только довершили начатую и решенную ими войну.

41. Никто из вас – я в этом уверен – не подумает, что я только хвастаюсь, чтобы внушить вам бодрость, а сам в душе настроен иначе. Я имел возможность идти со своим войском в свою провинцию Испанию, куда я было и отправился; там я имел бы брата сотрудником в совете и товарищем в опасностях, сражался бы с Газдрубалом, а не с Ганнибалом и, разумеется, легче справился бы с войной. И все-таки я, плывя на кораблях вдоль галльского побережья, узнав по одному только слуху о присутствии этого неприятеля, высадился и, отправив конницу вперед, стал лагерем у берега Родана. В конном сражении – так как только конная часть моего войска имела счастье вступить в бой – я разбил врага; пешие силы, которые он уводил в стремительном шествии наподобие спасающихся бегством, я на суше настигнуть не мог; поэтому я вернулся к кораблям и как можно скорее, совершив такой огромный обход и по морю и по суше, пошел навстречу этому страшному неприятелю и застиг его почти у подножия Альп. Как же вам кажется теперь, наткнулся ли я по неосторожности на врага, стараясь избегать битвы, или же, напротив, нарочно ищу непосредственной встречи с ним, вызываю и влеку его на поле сражения? Было бы любопытно убедиться на опыте, подлинно ли теперь, после двадцатилетнего промежутка, земля родила вдруг новых карфагенян, или же они все еще такие же, как и те, которые сразились у Эгатских островов, или те, которых вы выпустили с Эрика, оценив их в восемнадцать динариев за штуку; подлинно ли этот Ганнибал – соперник Геркулеса в его походах, как он это воображает, или же данник и раб римского народа, унаследовавший это звание от отца. Его, очевидно, преследуют тени злодейски умерщвленных сагунтийцев; а то бы он вспомнил, если не о порабощении своего отечества, то по крайней мере о своей же семье, об отце, о договорах, писанных рукою Гамилькара, – того Гамилькара, который по приказанию нашего консула увел гарнизон с Эрика, с негодованием и скорбью принял тяжкие условия, поставленные побежденным карфагенянам, оставил Сицилию и обязался уплатить дань римскому народу. Поэтому я желал бы, воины, чтобы вы сражались не только с тем воодушевлением, с которым у вас принято сражаться с другими неприятелями, но и с некоторого рода злобой и гневом, как будто вы видели своих же рабов, подымающих внезапно оружие против вас. А ведь мы имели возможность переморить заключенных на Эрике худшею среди людей казнью – голодом; имели возможность переплыть с победоносным флотом в Африку и в течение нескольких дней без всякого сопротивления уничтожить Карфаген. Между тем мы вняли их мольбам, выпустили осажденных, заключили мир с побежденными, приняли их даже под свое покровительство, когда они изнемогали в Африканской войне. А они, взамен этих благодеяний, последовали за безумным юношей и идут теперь осаждать наш родной город!

Да, как это ни горько, но вам предстоит теперь битва не за славу только, но и за существование отечества; вы будете сражаться не из-за обладания Сицилией и Сардинией, как некогда, но за Италию. Нет за нами другого войска, которое могло бы, в случае нашего поражения, преградить путь неприятелю; нет других Альп, которые могли бы задержать его и дать нам время набрать новые войска. Здесь наша позиция; ее должны мы защищать с такою стойкостью, как будто мы сражались под стенами Рима. Пусть каждый из вас представит себе, что он защищает оружием не одного только себя, но и жену, и малолетних детей; пусть он, не довольствуясь этими частными заботами, постоянно напоминает себе, что взоры римского сената и народа обращены на нас, что от нашей силы и доблести будет зависеть судьба города Рима и римской державы».

42. Таковы были слова консула к римскому войску. Ганнибал между тем счел за лучшее предпослать речи поучительный пример. Велев войску окружить место, на котором он готовил ему зрелище, он вывел на арену связанных пленников из горцев, приказал разложить перед их ногами галльское оружие и спросил их через толмача, кто из них согласится, если его освободят от оков, сразиться с оружием в руках, с тем чтобы в случае победы получить доспехи и коня. В ответ на это предложение все до единого потребовали, чтобы им дали оружие и назначили противника; когда был брошен жребий, каждый молился, чтобы судьба избрала его в борцы, и те, чей жребий выпал, не помнили себя от радости и среди всеобщих поздравлений торопливо хватали оружие с веселыми прыжками, как это в обычае у этих племен; когда же происходил бой, воодушевление было так велико – не только среди их товарищей по неволе, но и повсеместно среди зрителей, – что участь храбро умершего борца прославлялась едва ли не более чем победа его противника.

43. Когда несколько пар таким образом сразились, Ганнибал, убедившись в благоприятном настроении войска, прекратил зрелище и, созвав воинов на сходку, произнес, говорят, перед ним такую речь: «Если вы, воины, пожелаете вскоре отнестись к оценке вашей собственной участи с таким же воодушевлением, с каким вы только что отнеслись к чужой судьбе, предоставленной вам в виде примера, то победа наша. Знайте: неспроста было дано вам это зрелище; оно было картиной вашего положения. Я думаю даже, что судьба связала вас более крепкими оковами и влечет вас с более непреодолимой силой, чем ваших пленников. С востока и запада вы заключены между двух морей, не имея – даже для бегства – ни одного корабля. Здесь извивается река Пад, более широкая и более стремительная, чем даже Родан; а сзади угрожают вам Альпы, пройденные вами с трудом еще тогда, когда вы были в цвете сил и здоровья. Здесь, воины, ждет вас победа или смерть, здесь, где вы впервые встретились с врагом. Но, ставя вас в необходимость дать сражение, судьба в то же время предлагает вам, в случае победы, самые высокие награды, какие только могут представить себе люди, обращаясь с молитвами к бессмертным богам. Если бы мы готовились только Сицилию да Сардинию, отнятые у отцов наших, своею доблестью завоевать вновь, то и это было бы щедрым вознаграждением. Но нет: все, что римляне добыли и собрали ценою стольких побед, все это должно перейти к вам вместе с самими владельцами. Имея перед собой такую роскошную добычу, воины, смело беритесь за оружие, и боги да благословят вас. Слишком долго уже гоняли вы овец на пустынных горах Лузитании и Келтиберии, не получая никакого вознаграждения за столько трудов и опасностей; пора вам перейти на привольную и раздольную службу, пора вам требовать богатой награды за свои труды; не даром же вы совершили такой длинный путь, через столько гор и рек, среди стольких вооруженных народов. Здесь назначенный вам судьбою предел ваших трудов; здесь она, по истечении срока вашей службы, по заслугам готовит вам награду.

Не думайте, чтобы победа была столь же трудной, сколь громко имя начатой нами войны: часто покорение презренного врага стоит потоков крови, а знаменитые народы и цари побеждаются чрезвычайно легко. В данном же случае возможно ли даже сравнивать врагов с вами, если оставить в стороне пустой блеск римского имени? Не буду я говорить вам о вашей двадцатилетней службе, ознаменованной столькими подвигами, увенчанной столькими победами. Но вы пришли сюда от Геркулесовых Столпов, от Океана, от последних пределов земли, через земли стольких диких народов Испании и Галлии; а сразиться вам предстоит с новонабранным войском, в течение нынешнего же лета разбитым, побежденным и осажденным галлами, с войском, которое до сих пор еще неизвестно своему предводителю и не знает его. Вот каковы войска; что же касается полководцев, то мне ли, почти рожденному, но во всяком случае воспитанному в палатке отца моего, знаменитого вождя, мне ли, покорителю Испании и Галлии, мне ли, победителю не только альпийских народов, но (что гораздо важнее) самих Альп, – сравнивать себя с этим шестимесячным начальником, бежавшим от собственного войска? Да ведь, если сегодня же поставить перед ним римское и пунийское войска, но без их знамен, – то я ручаюсь вам, он не сумеет сказать, которому войску он назначен в консулы. Немало цены, воины, придаю я тому обстоятельству, что нет среди вас никого, перед глазами которого я не совершил бы целого ряда воинских подвигов, нет никого, которому бы я не мог перечесть, с названием времени и места, его доблестных дел, который не имел бы во мне зрителя и свидетеля своей удали. И вот я, некогда ваш питомец, ныне же ваш предводитель, с вами, моими товарищами, тысячу раз похваленными и награжденными мною, намереваюсь вступить в бой с людьми, не знающими друг друга, друг другу незнакомыми.

44. Куда я ни обращаю свои взоры, все кругом меня дышит отвагой и силой. Здесь вижу я закаленных в войне пехотинцев, там – всадников благороднейших племен, одних – на взнузданных, других – на невзнузданных конях; здесь – наших верных и храбрых союзников, там – карфагенских граждан, влекомых в бой как любовью к отечеству, так и справедливым чувством гнева. Мы начинаем войну, мы грозною ратью надвигаемся на Италию; мы потому уже должны обнаружить в сражении более смелости и стойкости, чем враг, что надежда и бодрость всегда в большей мере сопутствует нападающему, чем отражающему нападение. К тому же нас воспламеняет и подстрекает гнев за нанесенное нам возмутительное оскорбление: они ведь потребовали, чтобы им выдали для казни – первым делом меня, предводителя, а затем и вас, осадивших Сагунт, собираясь, если бы нас им выдали, предать нас самым жестоким мучениям! Этот кровожадный и высокомерный народ воображает, что все принадлежит ему, все должно слушаться его воли. Он считает своим правом предписывать вам, с кем нам вести войну, с кем жить в мире. Он назначает нам границы, запирает нас между гор и рек, не дозволяя переходить их, и сам первый переступает им же созданные границы. “Не переходи Ибера!” – “Не буду”. – “Не трогай Сагунта!” – “Да разве Сагунт на Ибере? ” – “Нужды нет; не смей двигаться с места!” – “Стало быть, с тебя мало того, что ты отнял у меня мои исконные провинции, Сицилию и Сардинию? Ты отнимаешь и Испанию и грозишь перейти в Африку, если я не уступлю тебе ее?” Да что я говорю “грозишь перейти! ” Враг уже перешел; из двух консулов нынешнего года один отправлен в Африку, другой в Испанию. Нигде не оставлено нам ни куска земли, кроме той, которую мы отвоюем с оружием в руках.

У кого есть убежище, кто, в случае бегства, может рассчитывать на спасение в родной земле по безопасным и мирным дорогам, тому позволяется быть робким и малодушным. Вы же должны быть храбры; в вашем отчаянном положении всякий другой исход, кроме победы или смерти, для вас отрезан. Старайтесь поэтому победить; если же счастье станет колебаться, то предпочтите смерть воинов смерти беглецов. Если вы твердо запечатлели в своих сердцах эти мои слова, если вы исполнены решимости следовать им, то повторяю – победа ваша: бессмертные боги не дали человеку более сильного и победоносного оружия, чем презрение к смерти».

45. Увещания эти в обоих лагерях произвели на воинов ободряющее впечатление. Тогда римляне построили мост через Тицин и, сверх того, для защиты моста заложили крепостцу. Ганнибал же, в то время как враги были заняты работой, посылает Магарбала с отрядом нумидийцев – 500 всадников – опустошать поля союзных с римским народом племен, наказав им, однако, по мере возможности щадить галлов и вести переговоры с их знатью, чтобы склонить их к отпадению. Когда мост был готов, римское войско перешло в область инсубров и расположилось лагерем в расстоянии пяти миль от Виктумул, где стояло войско Ганнибала. Он тогда быстро отозвал Магарбала и, ввиду предстоявшего сражения, полагая, что никогда не следует жалеть слов и увещаний, могущих воодушевить воинов, созвал их на сходку и сказал им в определенных словах, на какие награды им следует рассчитывать в сражении. «Я дам вам землю, – сказал он им, – в Италии, в Африке, в Испании, где кто захочет, с освобождением от повинностей как самого получателя, так и его детей; если же кто вместо земли предпочтет деньги, то я выдам ему вознаграждение деньгами. Если кто из союзников пожелает сделаться гражданином Карфагена, то я доставлю ему гражданские права; если же кто предпочтет вернуться домой, то я позабочусь, чтобы он ни с кем из своих соотечественников не пожелал поменяться судьбой». Даже рабам, последовавшим за своими господами, он обещал свободу, обязавшись отдать их господам по два невольника взамен каждого из них. А чтобы они были уверены в исполнении его обещаний, он, схватив левой рукой ягненка, а правой камень, обратился к Юпитеру и прочим богам с молитвой, чтобы они, в случае если он изменит своему слову, предали его такой же смерти, какой он предает ягненка, и вслед за этой молитвой разбил животному череп камнем. При этом зрелище все, как будто сами боги поручились им за осуществление их надежд, единодушно и в один голос потребовали битвы, видя лишь в том одном отсрочку исполнения их желаний, что их еще не повели на бой.

46. Настроение римлян было далеко не такое бодрое: независимо от других причин, они были испуганы недавними предзнаменованиями тревожного свойства. В лагерь ворвался волк и, искусав тех, которые попались ему навстречу, невредимый ушел восвояси, а на дерево, возвышавшееся над палаткой предводителя, сел рой пчел. Совершив, по поводу этих предзнаменований, умилостивительные жертвоприношения, Сципион с конницей и легким отрядом метателей отправился вперед, чтобы на близком расстоянии осмотреть лагерь неприятеля и разузнать, какого рода его силы и какова их численность. Вдруг с ним встречается Ганнибал, который также, взяв с собой конницу, выступил вперед, чтобы исследовать окрестную местность. В первое время они друг друга не видели, но затем пыль, поднимавшаяся все гуще и гуще под ногами стольких людей и лошадей, дала знать о приближении врагов. Тогда оба войска остановились и стали готовиться к бою.

Сципион поставил в авангарде метателей и галльских всадников, а римлян и лучшие силы союзников – в арьергарде, Ганнибал взял в центр тяжелую конницу, а фланги образовал из нумидийцев. Но лишь только поднялся воинский крик, метатели бросились бежать ко второй линии[715] и остановились в промежутках между взводами арьергарда. Начавшееся тогда конное сражение некоторое время велось с обеих сторон без решительного успеха; но в дальнейшем его развитии присутствие в строю пеших начало тревожить коней; и они сбросили многих всадников; другие же соскочили добровольно, видя, что их товарищи, попав в опасное положение, теснимы неприятелем. Таким образом сражающиеся в значительной части уже спешились, как вдруг нумидийцы, образовавшие фланги, сделав небольшой обход, показались в тылу римской конницы. Появление их испугало римлян, и их испуг увеличила рана и опасность консула; последняя, однако, была устранена вмешательством его сына, который тогда был еще почти отроком. (Это – тот самый юноша, который прославился приведением к концу этой войны и был назван Африканским за блистательную победу над Ганнибалом и пунийцами.) Все же одни только почти метатели, первые подвергшиеся нападению нумидийцев, спасались в беспорядочном бегстве; всадники же сплотились вокруг консула и, защищая его не только оружием, но и своими телами, вернулись вместе с ним в лагерь, отступая без страха и в полном порядке.

Целий приписывает[716] рабу лигурийского происхождения подвиг спасения консула. Что касается меня, то мне было бы приятнее, если бы участие его сына оказалось достоверным; в пользу этого мнения и большинство источников, и народная молва.

47. Это первое сражение с Ганнибалом доказало с очевидностью, что пунийская конница лучше римской и что поэтому война на открытых полях, вроде тех, что между Падом и Альпами, для римлян неблагоприятна. Ввиду этого Корнелий в следующую ночь велел потихоньку собрать свои вещи и, оставив Тицин, поспешил к Паду, чтобы на досуге, не подвергаясь нападению со стороны врага, перевести свое войско по мосту, наведенному им через реку, пока он еще не разрушен. И действительно, римляне достигли Плацентии раньше, чем Ганнибал получил достоверное известие о том, что они оставили Тицин; все же он захватил до 600 отставших воинов, слишком медленно разрушавших мост на левом берегу Пада. По мосту он пройти не мог, так как лишь только оба конца были разрушены, вся средняя часть понеслась вниз по течению.