46. В том же году был курульным эдилом Гней Флавий, сын Гнея, государственный писец[607], человек низкого происхождения, имевший отцом вольноотпущенника, но хитрый и красноречивый. В некоторых летописях я нахожу, что Флавий, состоя на службе у эдилов и видя, что по счету голосов триб он получает эдильство[608], председатель же собрания не соглашается на это, ввиду того, что он занимает должность писца, положил свою доску и поклялся в том, что не будет писцом. Макр Лициний утверждает, что Флавий гораздо раньше отказался от должности писца, когда еще до этого был трибуном и членом коллегии триумвиров – один раз коллегии, в ведении которой находилось наблюдение за безопасностью города в ночное время[609], а другой раз – для отвода колонии. Впрочем (и в этом согласны все), Флавий упорно боролся со знатью, презиравшей его низкое происхождение; он обнародовал правила гражданского судопроизводства, скрывавшиеся в тайне понтификами[610], расставил вокруг форума белые доски с росписью на них судебных дней, чтобы знать, когда по закону можно хлопотать о делах[611]; освятил и открыл на Вулкановой площади[612], к величайшему негодованию знати, храм Согласия, и единодушным решением народа верховный понтифик Корнелий Брабат вынужден был говорить перед ним установленные для этого слова[613], хотя он и заявил, что по обычаю предков освящать храм может только консул или главнокомандующий. Вследствие этого, по решению сената, было сделано предложение народу, чтобы никто не освящал храма или жертвенника без приказания сената или большинства народных трибунов.
Теперь расскажу я об одном, не важном само по себе обстоятельстве, если бы оно не служило доказательством свободомыслия плебеев в их борьбе с гордостью знати.
Флавий пришел к своему больному товарищу навестить его. Сидевшие там знатные юноши сговорились не вставать перед ним; тогда Флавий велел принести туда свое курульное кресло и со своего почетного места поглядывал на врагов своих, мучимых завистью. Впрочем, Флавия избрала эдилом партия самых низких людей[614], получившая значение благодаря цензорству Аппия Клавдия, который первый осквернил сенат, избрав в него сыновей вольноотпущенников; когда же никто не признал этих выборов правильными и он не достиг в сенате того влияния, к которому стремился, Аппий распределил по всем трибам людей низкого происхождения и тем подкупил форум и Марсово поле[615]. Избрание Флавия возбудило такое негодование знатных лиц, что многие сняли с себя золотые кольца и бляхи[616]. С этого времени граждане распались на две партии: народ благонамеренный, уважавший и почитавший людей знатного происхождения, имел одну цель, а пария людей низких – другую, пока не были избраны цензорами Квинт Фабий и Публий Деций. Первый из них – отчасти для того, чтобы водворить согласие, а отчасти с той целью, чтобы выборы не были в руках людей самого низкого происхождения, – выделил всю эту толпу и составил из нее четыре трибы, названные им «городскими». Мера эта, говорят, была принята с такою благодарностью, что за эту разумную организацию сословий Фабий получил прозвище «Величайший» [617], чего не получил за столько побед. Он же, говорят, установил торжественные процессии всадников[618] в квинктильские иды.
Книга X
1. В консульство Луция Генуция и Сервия Корнелия [303–302 гг.] не было почти вовсе внешних войн. В Сору и Альбу были выведены колонии. В Альбу, в землю эквов, было набрано 6000 колонистов. Сора входила в состав вольскской территории, но была во власти самнитов; туда отправлено было 4000 человек. В том же году жителям городов Арпина и Требулы дарованы были права гражданства. У жителей города Фрузинона конфискована третья часть их земли за то, что они подстрекали герников к восстанию; зачинщики же этого заговора, после того как консулы произвели на основании сенатского постановления дознание, были наказаны розгами и обезглавлены.
Впрочем, провести год вполне мирно помешала консулам небольшая экспедиция, состоявшаяся в Умбрии по поводу известий о том, что из одной пещеры шайка вооруженных людей производит набеги на поля. Римляне со знаменами вошли в эту пещеру, и так как в ней было темно, то многие получили раны, особенно от ударов камнями, пока наконец не найден был другой выход из пещеры (она была проходная); тогда, завалив оба отверстия деревьями, подожгли их. Таким образом, до 2000 вооруженных людей погибло внутри пещеры от дыма и жара: стараясь вырваться, они кидались под конец прямо в пламя.
В консульство Марка Ливия Дентера и Марка Эмилия [302 г.] вновь началась война с эквами. Они негодовали на колонию, видя в ней как бы крепость, воздвигнутую в их пределах, и потому с величайшими усилиями пытались овладеть ею, но были прогнаны самими колонистами. Впрочем, трудно было верить, чтобы эквы, при таком расстройстве в делах своих, сами по себе начали войну; поэтому своим восстанием они произвели в Риме такой переполох, что был назначен диктатор – Гай Юний Бубульк. Двинувшись в поход вместе с начальником конницы Марком Титинием, он разбил эквов в первой же схватке и, возвратившись на восьмой день с триумфом в Рим, освятил храм Спасения; обет построить этот храм дал он, будучи консулом, сдал подряд на постройку его, будучи цензором, освятил, будучи диктатором.
2. В том же году греческий флот под начальством Клеонима Лакедемонского пристал к берегам Италии и взял город Фурии, в земле саллентинов. Против этого врага был отправлен консул Эмилий. Дав одно только сражение, он обратил греков в бегство и загнал их на корабли. Фурии были возвращены прежним обитателям, и земле саллентинов дарован мир. В некоторых летописях я нахожу известие, что к саллентинам был послан диктатор Юний Бубульк и что Клеоним еще до битвы с римлянами удалился из Италии. Затем он обогнул Брундизийский мыс; ветер нес его посредине Адриатического моря. По левую руку его были не имеющие гаваней берега Италии, а по правую – иллирийцы, либурны и истры, народы дикие, приобретшие себе дурную славу главным образом морскими разбоями. Страшась их, он уплыл в отдаленный конец моря и достиг побережья венетов. Высадив здесь небольшое число людей с целью исследовать местность, он услыхал от них, что берег представляет из себя узкую косу, за которой находятся болота, орошаемые прибоями волн с моря, что сейчас же за этими болотами, невдалеке виднеется равнина, еще дальше, по-видимому, холмы, а немного поодаль – устье весьма глубокой реки (то была река Медуак), куда, как они видели, входят корабли, находя там безопасную гавань. Введя сюда свой флот, Клеоним приказал ему подниматься вверх по реке, но самые тяжелые из судов не прошли по руслу реки; поэтому воины пересели на более легкие корабли и таким образом добрались до местности, густонаселенной, ибо в этой части берега были расположены три приморских села патавийцев. Высадившись здесь и оставив на судах небольшой отряд, греки овладели селами, сожгли строения, угнали добычу, состоявшую из людей и скота, и, увлекшись грабежом, уходили все дальше и дальше от своих кораблей. Когда об этом сообщили в Патавий, то его жители, вынужденные своими соседями-галлами быть всегда под оружием, разделили свою молодежь на два отряда: один из них пошел в ту сторону, где, по полученным известиям, происходил неистовый грабеж, а другой, чтобы не попасться в руки кому-либо из грабителей, двинулся окольною дорогою к тому месту, где стояли корабли, в четырнадцати милях от города. Перебив стражу, отряд этот напал на небольшие корабли, и испуганные корабельщики были вынуждены переправить суда на другой берег реки. Одинаково успешна была и сухопутная битва с рассеявшимися повсюду грабителями: когда эти последние кинулись обратно к тому месту, где стояли их корабли, венеты преградили им путь. Таким образом неприятели были со всех сторон окружены и перебиты; часть их, взятая в плен, показала, что вождь их Клеоним с флотом находится на расстоянии в три мили. Поэтому, передав пленных под охрану в ближайшее селение, патавийцы посадили свое войско частью на речные плоскодонные суда, приспособленные к плаванию по мелководным озерам, частью же на корабли, захваченные у неприятелей, и, двинувшись к греческому флоту, со всех сторон напали на неподвижно стоявшие корабли, которых более страшила незнакомая им местность, чем враги. Греческий флот не столько думал о сопротивлении, сколько спешил уйти в открытое море. Патавийцы преследовали его вплоть до устьев реки, причем захватили и сожгли несколько неприятельских судов, которые второпях наскочили на мель, и победоносно возвратились восвояси. Потерпев неудачу во всех посещенных им местностях Адриатического моря, Клеоним удалился отсюда, едва сохранив пятую часть своих кораблей. Еще живы многие, видевшие в старом храме Юноны в Патавии[619] прибитые корабельные носы и оружие, захваченное у лакедемонян. В воспоминание об этой морской битве ежегодно в день ее годовщины, при торжественной обстановке, происходит на реке, протекающей через город, корабельный бой.
3. В том же году в Риме был заключен договор с вестинами, просившими дружественного союза. Затем гроза надвинулась с разных сторон: было получено известие о том, что Этрурия возобновила войну; восстание это началось смутами в Арретии, где народ взялся за оружие, чтобы изгнать род Цильниев[620], обладавший большими богатствами и потому возбуждавший к себе зависть; в то же время марсы насильственно удерживали за собою область Карсеол, куда была выведена колония, после того как записалось 4000 человек. Вследствие этих волнений был избран диктатор Марк Валерий Максим; в начальники конницы он взял себе Марка Эмилия Павла. Это мнение я считаю более правдоподобным, чем то, будто Валерию был подчинен Квинт Фабий, человек старый, удостоившийся таких великих почестей. Впрочем, причиной ошибки послужило, по всей вероятности, прозвище Максим.
Выступив с войском, диктатор в одном сражении разбил марсов наголову; затем, загнав их в укрепленные города Милионию, Плестину и Фресилию, он взял их в течение немногих дней и, отняв у марсов в наказание часть их земли, возобновил с ними союзный договор.
Затем военные действия были направлены против этрусков. В то время как диктатор отправился в Рим, чтобы произвести новые гадания[621], начальник конницы, выйдя на фуражировку, попался в засаду и был окружен; потеряв несколько знамен, после ужасной резни и бегства войска, он был прогнан в лагерь. Подобная трусливость не идет к Фабию не только потому, что его прозвище вполне соответствовало как другим его качествам, так в особенности его воинской славе, но еще и потому, что, помня строгость Папирия[622], он никогда бы не решился вступить в сражение без приказания диктатора.
4. Известие об этом поражении вызвало в Риме бóльшую панику, чем того заслуживало самое дело: подобно тому, как это бывает в случае уничтожения войска, суды были объявлены закрытыми, у ворот расставлены караулы, по улицам ходили патрули; оружие и стрелы снесены на стены. Вся молодежь приведена к присяге, и к войску послан диктатор; он нашел все в большем спокойствии, чем ожидал, все было приведено в порядок трудами начальника конницы: лагерь был перенесен в более безопасное место, когорты, потерявшие знамена, были оставлены вне вала и без палаток, войско жаждало битвы, чтобы тем скорее смыть с себя позор. Поэтому диктатор немедленно двинул лагерь в окрестность Рузеллы. Туда пошли за ним и враги; хотя под влиянием успеха они питали большие надежды на свои силы также и в открытом сражении, но тем не менее сделали попытку заманить неприятеля в засаду, опыт которой однажды вполне им удался.
Неподалеку от римского лагеря находились полуразрушенные жилища одного сожженного во время опустошения полей селения. Скрыв здесь отряд вооруженных воинов, неприятели на виду у римских форпостов, которыми начальствовал легат Гней Фульвий, выгнали скот. С римского поста никто не выходил на эту приманку; тогда один из пастухов подошел к самым укреплениям и громко закричал другим пастухам, медленно отгонявшим скот от развалин селения: «К чему вы медлите, когда можно безопасно гнать стада через середину римского лагеря?!» Когда некоторые из церийцев перевели эти слова легату, воинами всех манипулов овладело сильное негодование, но без приказания они не смогли двинуться с места; тогда Фульвий приказал лицам, хорошо знавшим этрусский язык, обратить внимание на то, какую речь более напоминает собою разговор пастухов, речь крестьян или горожан. Когда ему сообщили, что произношение, осанка и костюм изящнее, чем у простых пастухов, он сказал: «Ступайте же, скажите им, пусть оставят они свои тщетно скрываемые козни: римлянам известно все, и хитростью одолеть их уже так же трудно, как и победить в сражении!» Как только враги услыхали это и передали тем, которые находились в засаде, они поднялись вдруг из своих тайных убежищ и вынесли свои знамена на равнину, со всех сторон открытую для взоров. Войско это показалось легату слишком большим, чтобы его отряд мог устоять против него; поэтому он немедленно послал к диктатору за подкреплениями, а сам между тем сдерживал напор врагов.
5. Получив известие об этом, диктатор приказал нести вперед знамена, а войску следовать за ними с оружием. Впрочем, все свершилось почти с большею быстротою, чем последовало самое приказание: воины немедленно схватили знамена и оружие, и их едва удерживали от того, чтобы они не бросились в атаку бегом. Их подстрекали, с одной стороны, гнев, вызванный недавним поражением, а с другой – доходивший до слуха крик, становившийся все сильнее и сильнее вследствие того, что бой разгорался; тесня друг друга, они убеждают знаменосцев идти скорее; но чем более поспешности видит диктатор, тем настойчивее удерживает он войско и приказывает ему идти не торопясь. Напротив, этруски, воспламенившись с самого начала битвы, пустили в дело все свои войска. Гонцы один за другим дают знать диктатору, что в битву вступили все легионы этрусков и что римское войско уже не может сопротивляться им; да и сам он с возвышения видит, в каком критическом положении находится отряд; но, надеясь на то, что легат все-таки еще в состоянии выдерживать битву, и зная, что, находясь сам невдалеке, он может выручить его в случае опасности, он желал, чтобы враги утомились как можно более, с целью напасть на уставших со свежими силами.
Хотя воины и медленно подвигались, однако для разбега, и особенно коннице, оставалось уже не много места. Впереди несли знамена легионов, чтобы враги не боялись какой-либо тайны или неожиданности; но между рядами пехоты были оставлены промежутки, достаточно широкие, чтобы пустить во весь опор лошадей.
В одно и то же время войско подняло крик, конница двинулась и понеслась во весь опор на неприятелей, поразив их внезапным ужасом, потому что ряды их не были сомкнуты так, как требовалось это для встречи бурной атаки конницы. Таким образом, хотя отряд был почти уже окружен и помощь для него едва не запоздала, однако с этой минуты его совершенно оставили в покое: в битву вступили свежие войска; но она продолжалась недолго, и результат ее был несомненен: разбитые наголову, враги кинулись назад в свой лагерь, попятились перед вступавшими уже в него римлянами и кучей бросились в самую отдаленную часть лагеря. Во время бегства они стеснились в узких воротах и остановились; многие взобрались на вал и палисады, рассчитывая ли на то, что с места более возвышенного им можно будет защищать себя, или же надеясь на возможность перелезть где-нибудь и убежать. Случайно в одном месте плохо укрепленный вал обвалился в ров от тяжести стоявших на нем. Этим путем и бросились бежать враги с криком, что боги открывают им дорогу для бегства; безоружных тут было более, чем вооруженных.
В этом сражении вторично были сокрушены силы этрусков[623]. Под условием уплаты войску годового жалованья и доставки провианта на два месяца диктатор позволил им отправить в Рим послов с просьбой о мире. В мире им было отказано, но даровано перемирие на два года. Диктатор с триумфом возвратился в Рим.
Некоторые писатели свидетельствуют, что диктатор усмирил Этрурию, не дав при этом ни одной достойной упоминания битвы, а только уладив внутренние волнения арретинцев и помирив семейство Цильниев с плебеями.
Непосредственно после своей диктатуры Марк Валерий был избран консулом[624]. Некоторые передают, что он был избран, хотя сам не только не искал этого, но даже заочно, и что комиции были созваны междуцарем. Единственно, что не подлежит сомнению, это то, что он отправлял должность консула вместе с Апулеем Пансой.
6. В консульство Марка Валерия и Квинта Апулея [300 г.] на границах государства царил мир: неудачи на войне и перемирие заставляли этрусков соблюдать спокойствие, и самниты, смирившиеся вследствие поражений, претерпеваемых ими в течение многих лет, довольствовались пока недавно заключенным союзным договором[625]. Также и в Риме плебеев успокаивала и облегчала отправка в колонии множества народа.
Впрочем, повсеместному полному спокойствию помешали раздоры, посеянные народными трибунами Квинтом и Гнеем Огульниями между знатнейшими лицами в государстве из патрициев и плебеев. Ища повсюду случая очернить патрициев перед плебеями, они, после других тщетных попыток, затеяли дело, которым разгорячили не низы народа, а самих его представителей, именно тех плебеев, которые отправляли должности консулов и получали триумфы и почестям которых недоставало только жречества, которое не было еще общедоступным. Поэтому, так как в то время было четыре авгура и четыре понтифика и число жрецов желали увеличить, они обнародовали предложение относительно прибавки четырех понтификов и пяти авгуров и избрания их из плебеев. Каким образом число авгуров в этой колонии могло дойти до четырех, я могу объяснить только смертью двоих из них, так как у авгуров существует неизменное правило, по которому число их должно быть нечетным с тем, чтобы три старинные трибы, Рамны, Титии и Луцеры, имели каждая своего авгура, или же увеличивали число авгуров, в случае надобности, так, чтобы они распределялись между тремя этими трибами поровну. Так именно было увеличено число авгуров прибавкою к четырем прежним пятерых новых, что довело число их до девяти, и таким образом на каждую трибу приходилось их по три человека. Впрочем, так как они должны были избираться из плебеев, то патриции отнеслись к этому делу с таким же почти огорчением, с каким встретили они предложение сделать общедоступной должность консула. Они лицемерно уверяли, что это дело касается скорее богов, чем их; что боги сами позаботятся о том, чтобы их священнодействия не подвергались поруганию, а что они, патриции, желают только того, чтобы не приключилось с государством какой-нибудь беды. Впрочем, сопротивление их было не особенно энергично, ибо они привыкли уже терпеть поражения в подобного рода борьбе; к тому же перед их глазами были противники, уже не стремящиеся только к достижению высоких почетных должностей, на получение которых в былое время они с трудом могли рассчитывать, но уже достигшие всего того, за что ранее вели борьбу с сомнительной надеждой на успех, получавшие уже много раз должности консулов, цензоров и триумфы.
7. Тем не менее особенно ожесточенные прения за и против этого законопроекта происходили, говорят, между Аппием Клавдием и Публием Децием Мусом. После того как с той и другой стороны было высказано относительно прав патрициев и плебеев почти то же, что было некогда сказано за и против Лициниева законопроекта[626], когда вопрос шел о допущении плебеев к должности консула, Деций, говорят, воскресил в своей речи образ своего отца, каким видели его многие из присутствовавших на собрании, препоясанным по-габийски и стоящим на копье, в том именно виде, как обрек он себя на смерть за народ и легионы римские. «Тогда консул Публий Деций, – сказал он, – явился пред очами бессмертных богов таким же непорочным и благочестивым, каким явился бы его товарищ Тит Манлий, если бы он обрек себя на смерть! Так неужели того же Публия Деция нельзя было бы вполне законно избрать для исполнения обрядов общественного богослужения римского народа? Не того ли опасаются, что моим молитвам боги стали бы внимать менее, чем молитвам Аппия Клавдия? Неужели Аппий с большею, чем я, душевною чистотою совершает обряды частного богослужения и с чувством более горячим поклоняется богам?!.. Кто недоволен теми обетами, которые давали за государство столько консулов и диктаторов из плебеев, или отправляясь на войну, или во время самой войны? Пересчитайте полководцев за те года, как войны начали вести под личным предводительством и главным начальством плебеев, сочтите их триумфы, – и вы увидите, что плебеи уже не имеют причины оставаться недовольными даже знатностью своего сословия! Я уверен, что если вспыхнет вдруг какая-нибудь война, то для сената и народа римского ничуть не больше будет надежды на полководцев из патрициев, чем на полководцев из плебеев!
А если это так, то кому из богов или людей может показаться возмутительным тот факт, что вы прибавляете знаки отличия понтификов и авгуров[627] тем мужам, которых вы почтили правом восседать на курульных креслах и носить тогу-претексту, тунику, украшенную изображениями пальм, тогу, вышитую золотом, триумфальный и лавровый венок[628], жилища которых вы отличили от других тем, что повесили в них оружие, отнятое у врагов?!.. Неужели того человека, который в блеске украшений Юпитера Всеблагого Всемогущего, на позолоченной колеснице следовал по городу и взошел на Капитолий, не увидим мы с жертвенной чашей в руках и жезлом, с покрытой головой, закалающим жертвенное животное или производящим с Крепости наблюдения?!.. Неужели взоры читателей не перенесут того, если вы прибавите, что был авгуром или понтификом тот, в надписи под изображением которого равнодушно будут читать о его консульстве, цензорстве и триумфах? Что касается меня, то я надеюсь – да не прогневаются на меня боги! – что милостью к нам римского народа мы поставлены уже в такое положение, что нашим собственным достоинством принесем жреческим должностям не менее чести, чем получим от них сами. И не столько ради самих нас, сколько ради богов добиваемся мы права поклоняться от имени государства тем, кому мы поклоняемся лично от себя!
8. Но зачем я говорил до сих пор так, как будто дело с патрициями о жречестве еще вовсе не начиналось и в нашем распоряжении не находится уже одна самая важная жреческая должность? Мы видим плебеев в числе духовных децемвиров, этих толкователей Сивиллиных предсказаний и судеб нашего народа; мы видим их предстоятелями культа Аполлона и других священнодействий! Ни тогда, когда в интересах плебеев увеличено было число духовных дуумвиров, патрициям не было причинено никакой обиды, и теперь трибун, человек энергичный и деятельный, предлагает прибавить пять вакансий авгуров и четыре – понтификов, чтобы назначать на них плебеев, не для того, Аппий, чтобы вытеснить вас с занимаемых вами мест, но для того, чтобы плебеи помогали вам так же и в заботах ваших о том, что касается богов, как помогают они вам, каждый по силе, во всем том, что касается людей. Не стыдись, Аппий, иметь товарищем в должности жреца того, кого ты мог иметь товарищем в должности цензора и консула, при котором, как диктаторе, ты можешь состоять в качестве начальника конницы так же, как можешь ты быть диктатором, а он при тебе начальником конницы! Древние патриции приняли в свою среду пришельца-сабинянина, родоначальника вашей знатности, Аттия Клавса, или, если это вам более нравится, Аппия Клавдия: не побрезгуй же принять нас в число жрецов! Много отличий приносим мы с собою, или, лучше, все то же, что сделало вас надменными: Луций Секстий первый из плебеев был избран консулом[629], Гай Лициний Столон начальником конницы[630] Гай Марций Рутул – диктатором и цензором[631], Квинт Публилий Филон – претором[632]. Всегда слышались одни и те же речи, что вам принадлежит право производить ауспиции, что вы одни имеете род[633], что вам одним принадлежит законная власть главнокомандующего и право производить от имени государства гадания на войне и во время мира! Но до сих пор счастье благоприятствовало одинаково как плебеям, так и патрициям, то же будет и впредь. Слышали ли вы когда-нибудь, что первыми патрициями были не с неба сошедшие люди, а те, которые могли назвать своего отца[634], то есть всего лишь свободнорожденные? Я уже могу указать на консула как на своего отца, а сын мой будет уже в состоянии указать на него как на деда. Все дело, квириты, заключается только в том, чтобы нам силою добиваться всего того, в чем нам отказали; патриции ищут только борьбы и не заботятся о том, какой результат будет иметь эта борьба! Я полагаю – да послужит это на пользу, счастье и благополучие вам и государству! – что этот закон следует принять в той форме, как предлагают его!»
9. Народ требовал, чтобы тотчас же были созваны трибы и закон, очевидно, был бы принят [299 г.], но этот день пропал вследствие протеста трибунов. На следующий же день трибунов припугнули, и закон был принят с замечательным единодушием. Понтификами были избраны: Публий Деций Мус, предложивший этот закон, Публий Семпроний Соф, Гай Марций Рутул и Марк Ливий Дентер, а авгурами пятеро также плебеев: Гай Генуций, Публий Элий Пет, Марк Минуций Фез, Гай Марций и Тит Публилий. Таким образом, число понтификов дошло до восьми, а авгуров – до девяти.
В том же году консул Марк Валерий внес законопроект, касавшийся более строгого подтверждения ненарушимости закона об апелляции к народу. После изгнания царей вопрос об этом законе поднимался тогда в третий раз[635] и всегда членами одной и той же фамилии. Единственной причиной такого слишком частого повторения, полагаю, было то, что могущество немногих отдельных лиц имело больший вес, чем свобода плебеев. А между тем против телесного наказания граждан существовал, кажется, один только Порциев закон, так как им запрещалось под страхом тяжкой кары подвергать телесному наказанию или убивать римского гражданина. Валериев же закон, запретив наказывать розгами и обезглавливать того, кто апеллировал к народу, присовокупляет к этому только то, что «если кто-нибудь поступит против этого закона, то это будет бесчестный поступок». Судя по тому, что в те времена у людей было развито чувство справедливости, это, полагаю, в достаточной степени гарантировало соблюдение закона; ныне едва ли какой-нибудь раб погрозит так своему господину.
Тот же самый консул вел войну с восставшими эквами; но война эта не заслуживает упоминания, так как у эквов от их былой славы не оставалось ничего, кроме дерзости.
Другой консул, Апулей, осадил город Неквин в Умбрии. Местность была крутая, с одной стороны обрывистая (теперь там расположена Нарния), и ее нельзя было взять ни штурмом, ни осадою. Поэтому новые консулы [299 г.], Марк Фульвий Пет и Тит Манлий Торкват, приняли это дело незаконченным. Макр Лициний и Туберон[636] передают, что, когда все центурии хотели избрать консулом на этот год Квинта Фабия, хотя он лично и не искал этого, Фабий будто бы сам предложил отсрочить ему консульство до того года, когда будет больше войн: в такой год, мол, он принесет государству больше пользы, чем если его деятельность будет сосредоточена в городе. Таким будто бы образом Фабий был назначен вместе с Луцием Папирием Курсором курульным эдилом несмотря на то, что сам он не искал этого, хотя, с другой стороны, и не скрывал того, что было бы для него приятнее. Не признавать этого за истину понуждает меня более древний анналист – Пизон, который передает, что курульными эдилами в этом году были: Гней Домиций Кальвин, сын Гнея, и Спурий Карвилий Максим, сын Квинта. Это-то прозвище, по моему мнению, и было причиною ошибки касательно эдилов, а затем была придумана в объяснение ошибки басня, причем перепутаны были комиции для выбора эдилов и консулов.
В этом же году цензорами Публием Семпронием Софом и Публием Сульпицием Саверрионом была принесена по окончании переписи очистительная жертва и прибавлены две трибы: Аниенская и Терентинская. Таковы были события в Риме.
10. Впрочем, между тем как под городом Неквином время проходило в медленно тянувшейся осаде, двое из горожан, дома которых примыкали к стене, сделали подкоп и этой секретной дорогой пробрались до римских аванпостов. Когда затем их привели к консулу, то они стали уверять его в своем намерении впустить внутрь окопов и стен города вооруженный отряд. Обстоятельство это показалось, с одной стороны, заслуживающим внимания, а с другой – не таким, чтобы можно было слепо положиться на него. С одним из пришедших (другой был задержан в качестве заложника) отправили двоих через подкоп на рекогносцировку. Когда через них довольно хорошо разузнали обо всем, 300 вооруженных во главе с перебежчиком вошли ночью в город и захватили ближайшие ворота; когда же они были разломаны, консул и римское войско без боя вступили в город. Таким образом Неквин перешел во власть римского народа. Отправленная туда для защиты от умбров колония была названа по названию реки Нар Нарнией. Войско с большой добычей вернулось в Рим.
В том же году этруски, вопреки перемирию, приготовились к войне, но в то время, так как они затевали это, громадное войско галлов вступило в их пределы и тем отвлекло их на некоторое время от задуманного предприятия. Затем, в надежде на свои большие денежные средства, они попытались сделать галлов из врагов союзниками с тем, чтобы, присоединив к себе их войско, пойти войною на римлян. От союза варвары не отказались; речь пошла о вознаграждении. Договорившись насчет платы и получив ее, галлы, после того как этруски окончили прочие приготовления к войне и приказали им следовать за собою, стали уверять, что они выговорили себе плату не за то, чтобы идти на римлян войною, а что все, полученное ими, взяли за то, чтобы не опустошать этрусской земли и не тревожить земледельцев войною; но что, если этруски непременно того хотят, они согласны нести военную службу только не за какое-либо другое вознаграждение, а за то, чтобы им уступили часть земли и они могли бы наконец остановиться на каком-нибудь определенном месте жительства.
Много раз собирались народы Этрурии на совещания об этом предмете и не могли прийти ни к какому положительному решению не столько потому, что им было страшно уменьшение их территории, сколько потому, что каждый боялся иметь соседями людей такого дикого племени. Таким образом, галлы были отпущены, унеся с собою громадные деньги, приобретенные без труда и опасности. Слух о том, что к войне с этрусками присоединилось еще и внезапное нападение галлов, вызвал в Риме панику: с тем меньшими проволочками был заключен союз с народом пицентским.
11. Консулу Титу Манлию досталось по жребию вести войну в Этрурии. Едва вступив в пределы неприятелей, он во время упражнений с всадниками, повернув на всем скаку своего коня, слетел с него и тотчас же едва не испустил дух: третий после этого несчастья день был для консула последним в его жизни. Случай этот этруски приняли как бы за счастливое для себя предзнаменование в войне: они говорили, что за них стали ратовать боги, и ободрились. В Риме же это известие вызвало скорбь; жалели как о самом погибшем, так и о том, что случилось это не вовремя, так что отцов удержало от назначения диктатора только то обстоятельство, что комиции для выбора нового консула на место умершего прошли согласно желанию старейших из них: консулом все центурии единогласно назначили Марка Валерия, которого сенат намерен был избрать диктатором. Затем ему приказано было немедленно отправиться в Этрурию к легионам. Его прибытие до того стеснило этрусков, что никто из них не решался выйти за вал. Страх, испытываемый ими, был похож на тот, который испытывают осажденные, и новый консул не мог вызвать их на сражение ни опустошением полей, ни сожжением строений, хотя повсюду дымились от пожаров не только усадьбы, но и многолюдные селения.
В то время как война эта тянулась с большею, чем предполагали, медленностью, пронесся слух о другой войне, бывшей вследствие поражений, понесенных той и другой стороною, поистине ужасной. Слух этот сообщили новые союзники, пиценты: они передавали, что самниты готовы взяться за оружие и вновь начать войну, что они подстрекали и их. Пицентов поблагодарили, и сенат перенес бóльшую часть своих забот с Этрурии на Самний. Кроме того, государство озабочено было еще и дороговизной съестных припасов, и нужда дошла бы до крайности, если бы Фабий Максим (так сообщают писатели, стоящие за то, что эдилом в этом году был именно этот человек), отправляя тогда гражданскую должность, не выказал такой же деятельности в заведывании продовольствием, заготовляя и доставляя хлеб, какую проявлял он в продолжение долгого времени в делах, касавшихся войны.
В этом году (причину не сообщают) было междуцарствие. Междуцарями были Аппий Клавдий, а затем Публий Сульпиций. Последний председательствовал в комициях для выбора консулов. Консулами выбрал он Публия Корнелия Сципиона и Гнея Фульвия.
В начале этого года [298 г.] к новым консулам явились послы луканцев с жалобой на то, что самниты, не будучи в состоянии склонить их предложением выгодных условий к союзу по оружию, враждебно вступили в их пределы с войском и опустошают их землю, принуждая войною к войне. «Для луканского народа, – говорили послы, – достаточно того, что он однажды впал в заблуждение, теперь же в его душе твердое решение лучше переносить и терпеть все, чем оскорблять когда бы то ни было римский народ[637]». Они просят отцов принять луканцев под свое покровительство и оберечь их от насилия и обид со стороны самнитов, изъявляют готовность дать заложников, хотя верность по отношению к римлянам стала для них неизбежной уже потому, что они предприняли войну против самнитов.
12. Совещания сената были непродолжительны: все до одного высказались за необходимость заключить союз с луканцами и потребовать от самнитов удовлетворения. Луканцам был дан ласковый ответ и с ними был заключен союз. Были посланы фециалы с тем, чтобы приказать самнитам удалиться с полей римских союзников и увести свои войска из луканских пределов. Навстречу им самниты выслали послов объявить, что если они явятся в какое-нибудь народное собрание в Самнии, то не уйдут целыми. Когда об этом услыхали в Риме, то и сенат высказался, и народ приказал объявить самнитам войну[638].
Консулы разделили между собой театр военных действий: Сципиону досталась Этрурия, а Фульвию – Самний, и они отправились в разные стороны, каждый для ведения назначенной ему войны. Сципион ожидал, что война пойдет медленно и будет походить на кампанию прошлого года; но у Волатерр навстречу ему враги вышли с войском, готовым к бою. Сражение продолжалось бóльшую часть дня, и с обеих сторон было много убитых. Ночь застала их в неизвестности, на чьей стороне победа. На рассвете следующего дня обнаружилось, кто победитель и кто побежденный, так как этруски в тишине ночи покинули свой лагерь. Выйдя на битву и видя, что вследствие удаления неприятеля победа предоставлена им, римляне двинулись к пустому лагерю и, так как он служит местом продолжительной стоянки и был оставлен второпях, овладели им вместе с громадной добычей. Отведя отсюда войска в область фалисков и оставив в Фалериях обоз под прикрытием небольшого гарнизона, римляне с войском налегке отправились опустошать пределы неприятелей. Все было предано опустошению огнем и мечом; добычу гнали отовсюду и оставили врагу не только землю разоренную, но даже сожгли все крепости и поселения, от осады же тех городов, куда страх загнал этрусков, воздержались.
Консул Гней Фульвий дал славное и кончившееся решительной победой сражение в Самнии под Бовианом. Осадив затем Бовиан, он взял его штурмом, а немного времени спустя и Ауфидену.
13. В том же году была выведена колония в Карсеолы, в землю эквиколов. Консул Фульвий праздновал триумф над самнитами. Когда подходило время комиций для выбора консулов, разнесся слух о том, что этруски и самниты набирают громадные войска, что на всех собраниях открыто порицают старейших этрусков за то, что они не склонили, на каких бы то ни было условиях, галлов к войне, и бранят правительство самнитов за то, что оно выставило против римлян войско, приготовленное против врагов-луканцев; что, таким образом, неприятель поднимается на войну со всеми своими и союзническими силами и что предстоит выдержать отнюдь не равную борьбу.
Страх перед этой опасностью заставил всех, несмотря на то что консульства домогались знаменитые мужи, обратиться к Квинту Фабию Максиму, который вообще не добивался этого. А затем, лишь только увидел, что их желание приняло характер решения, стал прямо отказываться. «К чему, – говорил он, – беспокоите вы меня, уже старика, потрудившегося и получившего за труды награды? Нет во мне прежней силы ни телесной, ни душевной, и я боюсь за самое свое счастье, как бы не показалось оно кому-нибудь из богов уже слишком великим и более постоянным, чем позволяет то жребий человека. И я воспитался на славе старших и с удовольствием усматриваю, что и другие поднимаются на высоту моей славы. В Риме нет недостатка ни в великих почестях для людей доблестных, ни в доблестных людях для почестей!»
Этой скромностью он еще более разжигал столь справедливые к себе симпатии. Полагая, что следует сдержать римлян уважением перед законами, он велел прочитать закон, которым запрещалось в течение десяти лет избирать вторично в консулы одно и то же лицо[639]. За шумом едва выслушали этот закон, и народные трибуны говорили, что это отнюдь не будет служить препятствием, что они предложат народу освободить его от обязательной силы законов. Фабий же со своей стороны продолжал упорствовать в отказе, спрашивая, к чему издавать законы, если их обходят те же, кто и издал их: уже законы не господствуют, а находятся в подчинении! Тем не менее народ стал подавать голоса, и каждая центурия, по мере того как приглашали ее войти внутрь[640], не колеблясь избирала в консулы Фабия. Тогда наконец, уступая единогласному решению граждан, Фабий сказал: «Квириты! Да благословят боги то, что вы делаете и намерены делать. Впрочем, так как со мною намерены вы поступить согласно вашему желанию, то мне вы сделайте одолжение в выборе сотоварища: изберите, прошу вас, консулом вместе со мною Публия Деция, человека, известного мне дружелюбным отношением ко мне, как товарищ мой по должности[641], человека, достойного вас, достойного отца». Рекомендация показалась основательной: все оставшиеся центурии избрали консулами Квинта Фабия и Публия Деция.
В том году эдилы привлекли многих к суду за то, что они владели количеством земли бóльшим, чем то было установлено законом[642]; почти никто не был оправдан, и на неумеренную жадность надеты были крепкие оковы.
14. В то время как новые консулы – Квинт Фабий Максим, избранный в четвертый раз, и Публий Деций Мус в третий [297 г.], – уговаривались друг с другом о том, чтобы одному взять на себя ведение войны с самнитами, а другому – с этрусками, и решали вопрос, сколько потребно войск на тот или другой театр военных действий, кто из них и для какой войны был более подходящим полководцем, прибыли послы от Сутрия, Непета и Фалерий; своим сообщением о том, что народы Этрурии держат совет насчет того, чтобы просить мира, они обратили всю тяжесть войны на Самний.
Выступив в поход, консулы повели свои легионы в Самний – Фабий через сорские пределы, а Деций через сидицинские, для того чтобы облегчить подвоз провианта и поставить неприятелей в бóльшую неизвестность насчет того, с которой стороны начнутся военные действия.
Едва вступив в пределы неприятелей, тот и другой начали там и сям опустошать их. Однако они производили рекогносцировки дальше, чем опустошение; поэтому не укрылось от них, что под Тиферном в потаенной долине выстроились неприятели, готовясь напасть с высот на римлян, если бы они вошли туда. Удалив обоз в безопасное место и оставив при нем небольшой гарнизон, Фабий предупредил воинов, что предстоит сражение, и, построив свое войско в каре, подошел к тому вышеупомянутому месту, где скрывался неприятель. Потеряв надежду застать врага врасплох, самниты и сами предпочли вступить в регулярное сражение, раз уже дело должно было решиться в открытую. Поэтому они спускаются в равнину и, скорее с отвагою, чем с надеждою, отдаются на волю судьбы. Впрочем, потому ли, что они собрали от всех самнитских племен, какие только были, отборные войска, или потому, что опасность, которой подвергалось благосостояние всего их государства, увеличивала их мужество, только и в открытом бою они произвели большое смятение.
Видя, что неприятель нигде не подается, Фабий приказывает военным трибунам, сыну своему Максиму и Марку Валерию, вместе с которыми он выбежал к передней линии, идти к всадникам и убеждать их постараться явить в этот именно день непобедимую славу их сословия, если они помнят хоть один такой случай, когда государство нашло себе поддержку в помощи всадников. В сражении с пехотой враги остаются непоколебимы: вся, последняя надежда заключается в атаке конницы! При этом он и самих посылаемых юношей, того и другого с одинаковою любезностью, ос
Внезапное появление перед знаменами всадников, с трибунами во главе, произвело среди врагов замешательство немногим более сильное, чем среди своих. Непоколебимо стояло самнитское войско перед несшимися во весь опор отрядами конницы, и ни в одном месте нельзя было ни обратить его в бегство, ни пробиться через него. После того как попытка эта не удалась, всадники, отступив за знамена, вышли из сражения. Мужество неприятелей вследствие этого возросло, и первая линия не могла бы выдержать такого продолжительного сражения и увеличивавшейся вследствие самоуверенности энергии неприятелей, если бы вторая линия по приказанию консула не заступила место первой. Тогда свежие силы заставили наступавших уже самнитов остановиться, а показавшиеся вовремя на горах знамена и поднявшийся крик поразили не пустым только страхом умы самнитов. Дело в том, что и Фабий воскликнул, что приближается его товарищ Деций, и все воины кричали вне себя от радости: «Вот другой консул, вот легионы!» Заблуждение это, выгодное для римлян, поразило самнитов ужасом и заставило их обратиться в бегство: они боялись главным образом того, как бы другое войско, свежее и нетронутое, не смяло их, утомленных; и так как они кинулись бежать врассыпную, то убитых было меньше, чем можно было ожидать, принимая во внимание такую победу. Убито было 3400, почти 830 взято в плен, а военных знамен захвачено 23.
15. С самнитами еще до сражения соединились бы апулийцы, если бы консул Публий Деций [296 г.] не расположился против них лагерем при Малевенте, а потом, заставив выйти на сражение, не разбил их. Здесь также больше было бежавших, чем убитых. Убито было 2000 апулийцев. Пренебрегши этими врагами, Деций повел легионы в Самний. Здесь два консульских войска, переходя в разных направлениях с места на место, в течение пяти месяцев совершенно опустошили все. В Самнии было сорок мест, на которых стоял лагерем Деций, а где стоял другой консул – восемьдесят шесть, и остались не только следы вала и рвов, но памятники гораздо более приметные: запустелые и разоренные окрестности. Фабий взял также город Циметру; здесь было захвачено в плен 2900 вооруженных и убито в сражении приблизительно 930.
Отправившись отсюда в Рим для созыва комиций, Фабий поспешил окончить это дело. В то время как все центурии одна за другой избирали консулом Квинта Фабия, Аппий Клавдий, бывший консул, человек горячий и честолюбивый, выступив кандидатом и воспользовавшись как своим собственным влиянием, так и влиянием всей знати, стал добиваться избрания своего в консулы вместе с Квинтом Фабием не столько ради собственной чести, сколько для того, чтобы патриции снова получили в свои руки оба консульских места. Сначала Фабий отказывался, говоря относительно себя почти то же, что и в предыдущем году. Вся знать обступила его кресло и просила вырвать консульское достоинство из плебейской грязи и возвратить прежнее величие как этой почетной должности, так и патрицианским родам. Водворив молчание, Фабий речью, носившей нейтральный характер, успокоил волнение патрицианской партии: он-де допустил бы кандидатуру двух патрициев, если бы видел, что консулом избирают не его, а другого, теперь же он не допустит в комициях своей собственной кандидатуры, так как это было бы противозаконно, и не подает тем самого дурного примера! Таким образом, консулом вместе с Аппием Клавдием был избран из плебеев Луций Волумний; они были товарищами также и по первому консульству[643]. Знать укоряла Фабия в том, что он уклонился быть товарищем Аппия Клавдия по должности, так как тот, без сомнения, превосходил его даром слова и опытностью в делах государственных.
16. По окончании комиций прежние консулы получили приказание вести войну в Самнии с продлением главного начальства над войском на шесть месяцев[644]. Таким образом, и в следующем году, в консульство Луция Волумния и Аппия Клавдия, Публий Деций, оставленный своим товарищем в Самнии, еще будучи консулом, не переставал и сделавшись проконсулом опустошать поля до тех пор, пока окончательно не выгнал из страны так нигде и не вступившее в битву войско самнитов. Беглецы направились в Этрурию и потребовали собрания этрусских старейшин в расчете на то, что при помощи такой толпы вооруженных, присоединив к просьбам угрозы, они вернее добьются успеха, чем частыми безуспешными посольствами. Когда оно собралось, самниты поставили ему на вид, в течение скольких лет ведут они войну с римлянами за свободу. «Мы испробовали, – говорили они, – все средства, чтобы своими собственными силами вынести тяжесть такой войны; обращались также к слабым вспомогательным войскам соседних народов; не будучи в состоянии выносить войны, просили мира у римского народа и снова восстали, так как мир под условием рабства тяжелее, чем война для людей свободных. Одна, последняя надежда остается нам – на этрусков: мы знаем, что вы самый сильный народ Италии оружием, людьми и деньгами, что вы имеете соседями галлов, рожденных среди железа и оружия и отважных, как по собственной своей природе, так в особенности против римского народа, о котором хвастливо, и не без причины, говорят, что он был в их руках и откупился золотом[645]. Если есть у этрусков такое мужество, какое было некогда у Порсены[646] и их предков, то вы, без сомнения, прогоните римлян из всех стран по сю сторону Тибра[647] и заставите их сражаться не за тяжелое для Италии владычество над ней, а за собственную безопасность. К вашим услугам здесь самнитское войско, готовое, снабженное оружием и жалованьем: оно тотчас последует за вами, даже если вы поведете его осаждать сам город Рим!»
17. В то время как самниты произносили в Этрурии эти хвастливые речи и так интриговали, отечество их страдало от войны с римлянами, которая велась в их стране. Дело в том, что Публий Деций, узнав через лазутчиков о выступлении самнитского войска, созвал военный совет и сказал: «Зачем блуждаем мы по полям, распространяя военные действия с одного селения на другое? Почему не напасть нам на город и укрепления? Никакое войско не защищает уже Самния: оно удалилось из своих пределов и само себя обрекло на изгнание?» С всеобщего одобрения он повел войско на атаку сильно укрепленного города Мурганции. Вследствие любви к вождю и надежды на бóльшую добычу, чем та, которая получалась при разграблении полей, воодушевление в воинах было так велико, что в течение одного дня они взяли этот город силою оружия. Там 2100 самнитов было окружено во время сражения и взято в плен; кроме того, было захвачено и множество другой добычи. Чтобы эта последняя не затрудняла своею громоздкостью движения армии, Деций приказал созвать воинов и сказать им: «Неужели вы хотите удовольствоваться одною этой победой и этой добычей? Хотите, чтобы надежды ваши соответствовали вашей доблести? Все города самнитов и имущество, оставленное в городах, принадлежат вам, так как вы наконец выгнали из страны легионы их, столько раз разбитые в сражениях! Продайте это и заинтересуйте купцов барышом, чтобы они следовали за войском, а я тотчас же еще предоставлю вам, что продать! Пойдем отсюда к городу Ромулее, где вас ожидает труд не больший, а добыча еще бóльшая!»
Распродав добычу и сами ободряя полководца, воины идут к Ромулее. Здесь также, не прибегая ни к осадным работам, ни к метательным орудиям, воины, лишь только знамена приблизились к стенам, быстро придвинули лестницы и, где каждому было всего ближе, забрались на стены: не удержала их никакая сила. Город был взят и разграблен. До 2300 было убито, 6000 взято в плен. Овладев огромной добычей, воины вынуждены были продать ее, как и прежнюю. Отсюда войско с чрезвычайною бодростью, хотя ему не было дано никакого отдыха, двинулось к Ферентину. Впрочем, здесь пришлось более потрудиться и подвергнуться большей опасности, так как и стены были защищаемы с величайшими усилиями, и местность была обеспечена укреплениями и своими природными свойствами. Но воины, привыкшие получать добычу, превозмогли все. До 3000 врагов было убито вокруг стен, а добыча отдана воинам.
Бóльшая доля славы взятия этих городов приписывается в некоторых летописях Максиму: передают, что Деций взял Мурганцию, а Фабий – Ферентин и Ромулею. Некоторые приписывают эту славу новым консулам, а иные – не им обоим, а одному Луцию Волумнию: ему-де досталось вести войну в Самнии.
18. Между тем как в Самнии совершались, под чьим бы то ни было личным предводительством и главным начальством, эти события, в Этрурии готовилась римлянам грозная война, в которой принимали участие многие народы. Зачинщиком ее был самнит Геллий Эгнаций. Этруски почти все решились воевать; их заразительный пример увлек за собою ближайшие к ним народы Умбрии; предложение платы подняло и галльские вспомогательные войска. Вся эта громада стекалась к лагерю самнитов. Когда в Рим дошла весть об этом неожиданном восстании, то, ввиду того что консул Луций Волумний со вторым и третьим легионами и 15 000 союзников уже отправился в Самний, решено было, чтобы в Этрурию шел, как можно скорее, Аппий Клавдий. За ним последовали два римских легиона, первый и четвертый, и 12 000 союзников; лагерь был разбит неподалеку от неприятелей. Впрочем, больше пользы принесло своевременное прибытие, чем какие-либо подвиги, достаточно умело или удачно совершенные там под руководством консула, так что страх перед римским именем остановил некоторые народы Этрурии, уже собиравшиеся было взяться за оружие. Много битв произошло на невыгодных позициях и в неблагоприятное время, и подаваемые ими надежды делали врагов опаснее день ото дня, воины уже почти потеряли веру в своего вождя, а вождь – в воинов.
В трех летописях я нахожу известие о том, что Аппий послал письмо к своему товарищу с целью призвать его из Самния. Но я не решаюсь выдавать это за верное, так как именно это обстоятельство и послужило предметом спора между консулами римского народа, уже вторично занимавшими одну и ту же почетную должность: Аппий говорил, что он не посылал письма, а Волумний уверял, что был вызван письмом Аппия. Уже Волумний овладел в Самнии тремя крепостями, где было убито до 3000 неприятелей и почти половина этого числа взята в плен, и, к величайшему удовольствию оптиматов, подавил внутренние волнения луканцев, вожаками и зачинщиками которых были плебеи и бедняки, отправив туда в качестве проконсула Квинта Фабия со старым войском. Предоставив Децию опустошение неприятельских полей, сам он со своими войсками отправился к товарищу в Этрурию. Прибытие его всеми было встречено с радостью; настроения же Аппия, по моему мнению, обусловливалось состоянием его совести: если он ничего не писал, то гнев его имел полное основание, если же он нуждался в помощи, то его притворство было делом низкой неблагодарной души. Дело в том, что, выйдя на встречу Волумнию и едва ответив на его приветствие, он спросил: «Все ли благополучно, Луций Волумний? В каком положении дела в Самнии? Какая причина заставила тебя удалиться с назначенного тебе театра военных действий?» Волумний отвечал, что дела в Самнии идут счастливо, а что пришел он, будучи вызван его письмом; если оно было подложно и в Этрурии нет надобности в нем, то он тотчас же, повернув знамена, уйдет назад. «Так уходи, – отвечал Аппий, – тебя никто не удерживает; совсем не к лицу тебе хвастаться тем, что ты пришел сюда подать помощь другим в то время, как тебя, может статься, едва хватает для войны, тебе порученной!» «Да обратит это Геркулес к доброму концу, – сказал Волумний, – пусть лучше пропадут даром труды мои, чем случится что-нибудь такое, почему бы для Этрурии недостаточно было одного консульского войска».
19. Когда консулы хотели уже разойтись, их окружили легаты и трибуны из Аппиева войска. Часть их молила своего вождя не отталкивать добровольно предложенной помощи товарища, к которой самому следовало бы обратиться; бóльшая же часть их стала на дороге уходящему Волумнию и заклинала его не подвергать государство опасности из-за неуместного спора с товарищем. Если случится какое-нибудь несчастье, то бóльшая вина падет на покинувшего, чем на покинутого. Положение дел таково, что вся слава и бесчестие за удачу или неудачу в Этрурии лежит на ответственности Луция Волумния. Никто не будет спрашивать о том, что говорил Аппий, но о том, какова была судьба войска; его, Волумния, отпускает Аппий, а удерживает войско и государство: пусть он испытает только желание воинов! Благодаря этим просьбам и увещаниям почти насильно увлекли они консулов в собрание. Здесь произнесены были более длинные речи в том же почти смысле, какой имели споры, происходившие в небольших группах. Имея на своей стороне перевес, по существу дела, Волумний оказался не лишенным также и дара слова перед отменно красноречивым своим товарищем, а Аппий, подшучивая над ним, говорил, что воины ему должны быть обязаны тем, что их консул из молчаливого и лишенного дара слова сделался даже красноречивым, ибо во время первого консульства, особенно в первые его месяцы, он не умел и рта раскрыть, а теперь уже говорит речи перед народом. Тогда Волумний сказал: «Гораздо приятнее было бы мне, если бы не я научился от тебя искусству говорить, а ты от меня основательности в действиях! Наконец, я предлагаю меру, которая решит, кто из нас лучше, не как оратор – не этого ведь требует государство, – а как главнокомандующий. Театром военных действий служат Этрурия и Самний; выбирай любой из них; я же со своим войском буду воевать хоть в Самнии, хоть в Этрурии!» Тогда воины подняли крик, требуя, чтобы оба консула вместе взялись за войну с этрусками. Заметив это единодушие, Волумний сказал: «Так как я ошибся в объяснении намерений моего товарища, то не допущу, чтобы остались невыясненными ваши желания: покажите криками, хотите ли вы, чтобы я остался или ушел?» И тут-то поднялся такой сильный крик, что он вызвал неприятелей из лагеря: схватив оружие, они выходят на сражение. Волумний также приказал дать сигнал и выносить знамена из лагеря. Аппий, говорят, колебался, видя, что, станет ли он сражаться или останется спокойным, победа все равно будет принадлежать его товарищу. Затем будто бы, боясь, что и его легионы последуют за Волумнием, он по требованию своих тоже приказал дать сигнал.
Ни с той ни с другой стороны войско не было построено надлежащим образом: вождь самнитов Геллий Эгнаций ушел с немногими когортами на фуражировку, так что воины начали битву скорее по собственному побуждению, чем под чьим-либо предводительством или по чьему-либо приказанию; римские же войска двинулись не сразу оба, к тому же и времени для построения было недостаточно. Волумний вступил в битву прежде, чем Аппий мог дойти до неприятеля, а потому схватка произошла неровным фронтом; и будто какой-то рок перемешал привыкших друг к другу неприятелей: этруски схватились с Волумнием, а замедлившие немного вследствие отсутствия вождя самниты – с Аппием. В самый критический момент битвы Аппий, говорят, ставши так, чтобы его видели в первых рядах, и подняв руки к небу, произнес следующую молитву: «Беллона! Если ты сегодня даруешь нам победу, я даю обет построить тебе храм!» Помолившись так, и сам он, как бы вдохновляемый богинею, не уступал в мужестве своему товарищу, и войско его – своему вождю. И вожди исполняют обязанности главнокомандующих, и воины напрягают все свои силы к тому, чтобы другое войско не начало побеждать первым. И вот они разбивают наголову и обращают в бегство врагов, с трудом выдерживавших напор большей массы, чем та, с которою они обыкновенно вступали в битву. Тесня отступавших и преследуя рассеявшихся, римляне загнали их в лагерь. Тут, благодаря прибытию Геллия и сабелльских когорт, битва ненадолго возобновилась. Быстро разбив и этих, победители приступили уже к осаде лагеря, и в то время как Волумний сам производил нападение на ворота, Аппий воспламенял мужество воинов тем, что неоднократно воссылал хвалу Беллоне-победительнице. Через вал и рвы ворвались они в лагерь, который был взят и разграблен. Добыча досталась огромная; ее уступили воинам. Убито было 7800 врагов, 2120 взято в плен.
20. Между тем как оба консула и все силы Рима заняты были преимущественно войною с этрусками, в Самнии сформировались новые войска и, перейдя через землю весцинов в Кампанию и Фалернскую область, с целью опустошения границ Римского государства захватили там громадную добычу. Большими переходами Волумний возвращался в Самний, так как для Фабия и Деция истекал уже срок продления их власти, но слух о самнитском войске и опустошениях Кампанской области заставил его обратиться на защиту союзников. Прибыв в Каленскую область, он и сам увидел свежие следы бедствия, да и каленцы рассказали ему, что неприятель тащит за собою уже массу добычи и при движении едва может поддерживать в войске порядок; что поэтому вожди его уже открыто говорят, надо-де немедленно идти в Самний, чтобы оставить там добычу, и тогда продолжать кампанию, а не пускать в битву войска, до такой степени обремененного. Хотя эти сообщения были правдоподобны, тем не менее Волумний, считая необходимым разузнать вернее, разослал всадников ловить грабителей, поодиночке блуждавших в полях. Из расспросов их он узнал, что неприятель расположился у реки Волтурн, откуда намерен двинуться в третью стражу, и что путь ему лежит в Самний. Получив эти довольно точные сведения, Волумний выступил и расположился на таком расстоянии от неприятелей, чтобы, с одной стороны, нельзя было вследствие особенной близости заметить его прибытия, а с другой – иметь возможность напасть на врагов при их выступлении из лагеря. Задолго до рассвета он подошел к неприятельскому лагерю и послал знающих оскский язык[648] разведать, что там делается. Вмешавшись в средину врагов, что было легко во время ночной неурядицы, они узнали, что знамена выступили из лагеря в сопровождении небольшого числа вооруженных; что добыча и те, которые охраняли ее, также оставляют лагерь; что войско вяло, каждый действует самостоятельно, без всякого согласия с другими и без более или менее определенной команды. Время, по-видимому, было весьма удобно для нападения, к тому же приближался уже и рассвет. Итак, Волумний приказал дать сигнал и ударил на неприятельское войско. Связанные добычей и в большинстве невооруженные, самниты одни прибавляли шагу, гоня перед собою добычу, другие же стояли, недоумевая, чтó безопаснее: идти ли вперед или возвратиться в лагерь, и во время этого колебания были уничтожены. Римляне уже перешли через вал, и в лагере происходила резня и смятение. Кроме тревоги, причиненной неприятелем, самнитское войско находилось в замешательстве еще и неожиданным восстанием пленных. Одни из них, освободившись сами, снимали оковы с других, другие хватали оставленное среди поклажи оружие и, вмешавшись в войско, производили в нем сумятицу еще более ужасную, чем само сражение. Затем они совершили подвиг, достойный упоминания: напав на вождя Статия Минация в то время, как тот объезжал ряды и ободрял их, и рассеяв бывших с ним всадников, они окружили его, взяли в плен и на коне повлекли к римскому консулу. Услыхав этот шум, возвратился передовой отряд самнитов, и битва, уже решенная, возобновилась; но особенно долгое сопротивление было невозможно. До 6000 человек было убито, 2500 взято в плен, в том числе 4 военных трибуна; захвачено 30 военных знамен и, что было всего радостнее для победителей, возвращены 7400 пленников и огромная добыча, отнятая у союзников. Эдиктом Волумния были вызваны владельцы для распознания и получения назад своего имущества; те же вещи, на которые не нашлось хозяев к назначенному сроку, были предоставлены воинам; но им велено было продать добычу, чтобы их мысли не сосредоточивались ни на чем другом, как только на оружии.
21. Это опустошение Кампанской области произвело в Риме большую тревогу. В то же почти время из Этрурии получилось известие о том, что, после удаления оттуда Волумниева войска Этрурия, а также и полководец самнитов Геллий Эгнаций, взялись снова за оружие; что склоняют к отпадению умбров и увлекают, предлагая громадные деньги, галлов. Встревоженный этими известиями, сенат приказал объявить суды закрытыми и произвести набор из людей всякого рода; и не только лица благородного происхождения и молодежь были приведены к присяге, но даже из стариков сформированы были когорты и вольноотпущенники разделены на центурии. Принимались также меры к защите города, и главная забота об этом была возложена на претора Публия Семпрония.
Впрочем, письмо Луция Волумния, из которого узнали о полном поражении кампанских грабителей, рассеяло отчасти беспокойство сената; поэтому в честь консула за удачное ведение дела назначено было благодарственное молебствие и отменено закрытие судов, продолжавшееся восемнадцать дней; молебствие было чрезвычайно радостное. Затем стали думать о защите опустошенной самнитами страны. Итак, решено было основать вблизи Весцийской и Фалернской областей две колонии: одну при устьях реки Лариса – колония эта получила имя Минтурны, – а другую, названную впоследствии римскими колонистами Синуэссой, в лесистых Весцийских горах, граничащих с Фалернской областью, там, где был, говорят, греческий город Синоп. Народным трибунам поручили уполномочить плебисцитом претора Публия Семпрония избрать триумвиров для вывода в эти места колоний. Но желающие записаться в число колонистов отыскивались с трудом, так как они были того убеждения, что их отправляют не с целью наделить землею, но для беспрерывного почти караула страны, подверженной нападению врагов.
От этих забот сенат отвлекла все более и более усиливавшаяся война в Этрурии и частые письма Аппия, советовавшего не пренебрегать движением в этой стране. «Четыре народа, – писал Аппий, – соединили свое оружие: этруски, самниты, умбры и галлы. Они расположились лагерем уже в двух местах, так как одно место не в состоянии вместить такой массы». Вследствие этого, а также и для созыва комиций – время их уже приближалось – консул Луций Волумний был отозван в Рим. Прежде чем пригласить центурии к подаче голосов, Волумний созвал народ на собрание и много говорил о важности войны с этрусками. «Уже в то время, – говорил он, – когда я действовал там совместно и одновременно с товарищем, война была так велика, что ее нельзя было вести одному полководцу или с одним войском; а после того, говорят, присоединились еще умбры и громадное войско галлов. Помните же, что сегодня выбираются консулы, которым предстоит быть вождями против четырех народов! Если бы я не был уверен в том, что по общему согласию народа римского будет назначен консулом тот, который считается в настоящее время бесспорно самым лучшим из всех полководцев, то я немедля назначил бы диктатора!»
22. Ни у кого не было сомнения в том, что по общему согласию будет назначен в пятый раз Квинт Фабий; и действительно, все центурии, как те, которым принадлежало право подавать голоса прежде всех[649], так и все первые центурии избрали консулом Фабия вместе с Луцием Волумнием [295 г.]. Фабий говорил то же, что и два года тому назад[650]. Затем, уступая единодушному желанию, он, наконец, стал просить себе в товарищи Публия Деция, говоря, что это будет опорою его старости; прослужив вместе с ним цензором и дважды консулом, он на опыте убедился в том, что для обеспечения безопасности государства нет ничего надежнее согласия между сослуживцами; к новому товарищу по власти старый человек едва ли может привыкнуть; с тем же, характер которого известен, ему легче будет делиться своими мыслями. Консул одобрил его речь, с одной стороны, воздав заслуженные похвалы Публию Децию; а с другой стороны, упомянув, какая польза является результатом согласия консулов и какое зло в управлении военным делом происходит от их раздоров и припомнив, как недавно размолвка между ним и его товарищем[651] чуть было не привела к самой ужасной катастрофе; он убеждал Деция и Фабия жить единым сердцем и единой душой. «Кроме того, – говорил он, – они люди, рожденные для военной службы, великие своими подвигами, но неискусные в словесных состязаниях и плохие ораторы: такие свойства присущи консулам; людей же ловких и изворотливых, знающих законы и красноречивых, каков Аппий Клавдий, следует иметь начальниками над городом и форумом и избирать преторами для производства суда». В таких рассуждениях прошел день. На следующий же по приказанию консула состоялись комиции для выбора и консулов и преторов. Консулами были избраны Квинт Фабий и Публий Деций, а претором – Аппий Клавдий, все заочно; Луцию Волумнию, на основании сенатского постановления и решения плебеев, главное начальство над войском было продолжено на один год.
23. В этом году было много чудесных знамений; чтобы предотвратить их, сенат назначил двухдневное молебствие. Вино и ладан были доставлены на общественный счет. На молебствие пришло много мужчин и женщин. Молебствие это было ознаменовано спором, возникшим между матронами в святилище Стыдливости Патрицианской, что на Бычьем рынке возле круглого храма Геркулеса. Матроны устранили от жертвоприношении дочь Авла, Вергинию, патрицианку, вышедшую замуж за плебея, консула Луция Волумния, потому что она из-за этого брака вышла из сословия патрициев. Возникший отсюда незначительный спор перешел, вследствие свойственной женщинам вспыльчивости, в сильное раздражение: Вергиния с кичливостью, вполне справедливою, говорила, что она вошла в храм Патрицианской Стыдливости, во-первых, как патрицианка, во-вторых, как женщина целомудренная и, в-третьих, как жена одного мужа, к которому проводили ее девицею; что она довольна и своим мужем, и почестями, ему оказываемыми, и его подвигами! Затем к величавым словам она присоединила прекрасный поступок: в одной части занимаемого ею дома, что на Долгой улице, она отделила столько места, чтобы его хватило для устройства небольшой часовни, и поставила там жертвенник. Созвав плебейских матрон, она жаловалась им на обиду, причиненную ей патрицианками, и сказала: «Жертвенник этот я посвящаю Плебейской Стыдливости и прошу вас о том, чтобы между матронами было такое же соревнование в целомудрии, какое господствует в нашем государстве среди мужчин в доблести. Старайтесь, чтобы про этот жертвенник говорили, что его почитают, если это возможно, с бóльшим благочестием, чем тот, и женщины более целомудренные». Почитание этого жертвенника обставлено было теми же почти обрядами, как и прежнего, так что лишь матроны испытанного целомудрия и бывшие за одним мужем имели право приносить на нем жертвы. С течением времени доступ к священнодействию получили личности порочные и не одни только матроны, но женщины всякого рода, и, наконец, оно пришло в забвение.
В том же году курульные эдилы Гней и Квинт Огульнии привлекли к суду нескольких ростовщиков. Наказав их конфискацией имущества, Огульнии на эти деньги, поступившие в государственное казначейство, сделали бронзовые пороги на Капитолии и серебряные сосуды на три престола внутри храма Юпитера, поставили на верху этого храма статую Юпитера в колеснице, запряженной четверкою лошадей, а у Руминальской смоковницы – изображение младенцев – основателей города, представленных лежащими у груди волчицы, и выстлали каменными четырехугольными плитами дорогу для пешеходов от Капенских ворот до храма Марса. Плебейские же эдилы, Луций Элий Пет и Гай Фульвий Курв, также на штрафные деньги, взысканные с осужденных гуртовщиков[652], устроили игры и поставили золотые чаши в храме Цереры.
24. Затем в должность консулов вступили Квинт Фабий (в пятый раз) и Публий Деций (в четвертый): они были три раза товарищами по консульству и цензуре; и знамениты столько же великою славой своих подвигов, сколько и согласием между собою. Беспрерывному существованию этого согласия помешали распри, происшедшие, по моему мнению, скорее между сословиями, чем между ними самими; дело в том, что патриции настаивали, чтобы ведение войны в Этрурии было поручено Фабию вне порядка, плебеи же советовали Децию решить дело жребием. Спор об этом происходил, конечно, в сенате; после же того, как перевес склонился здесь на сторону Фабия, дело перенесено было на решение народа.
В собрании, как подобает военным людям, полагающимся более на дела, чем на слова, произнесены были краткие речи. Фабий говорил, что непристойно другому собирать плоды под тем деревом, которое посадил он; он прошел Циминийский лес и проложил дорогу римскому оружию через непроходимые горы. Если они намерены были вести войну под предводительством другого вождя, то к чему беспокоили его в таких преклонных летах? «Без сомнения, – продолжал Фабий, переходя мало-помалу к упрекам, – я выбрал себе не товарища по власти, а противника; опостылело Децию то согласие, в котором пребывали мы, три раза служа вместе. Наконец, я и не ищу ничего другого, кроме того, чтобы вы отправили меня на театр военных действий, если считаете меня достойным этого. Я покорился решению сената, подчинюсь и приговору народа!» Публий же Деций, жалуясь на несправедливость сената, говорил: «Патриции, пока могли, все свои силы напрягали к тому, чтобы не было плебеям доступа к высоким почетным должностям. После же того, как доблесть своими собственными силами добилась, чтобы ее уважали в людях всякого рода, они изыскивают средства сделать недействительными не только голос народа, но даже приговор судьбы, и отдать все это в распоряжение немногих лиц. Все бывшие до меня консулы театр военных действий получали по жребию, а теперь сенат отдает его Фабию без жребия. Если это делается для того, чтобы оказать Фабию честь, то его услуги мне и государству настолько значительны, что я готов содействовать его славе, лишь бы только блеск ее не покоился на личном моем позоре. Но когда предстоит одна только тяжелая и трудная война и ее поручают одному из консулов без жребия, кто может сомневаться в том, что другой консул признается лишним и бесполезным? Фабий кичится своими подвигами, совершенными им в Этрурии; Публий Деций также ищет случая к тому, чтобы и ему было чем кичиться; и, быть может, он потушит тот огонь, который Фабий оставил под пеплом и который то и дело производит неожиданно новые пожары! Наконец, добровольно я уступил бы своему товарищу почести и награды из уважения к его летам и величию; но раз предстоит вести из-за этого рискованную борьбу, то по своей собственной воле я не уступаю и не уступлю! И если из этой борьбы я не вынесу ничего другого, то, по крайней мере, добьюсь, чтобы то, что принадлежит власти народа, было сделано по приказанию народа, а не по милостивому одолжению отцов. Молю Юпитера Всеблагого Всемогущего и бессмертных богов о том, чтобы они, если им благоугодно даровать мне одинаковые с моим товарищем мужество и счастье в заведывании войною, ниспослали мне и одинаковую с ним долю. Без сомнения, и само по себе справедливо, и как пример полезно, и в интересах славы римского народа иметь таких консулов, чтобы войну с этрусками можно было безбоязненно вести под руководством любого из них!» Фабий попросил народ только выслушать доставленное из Этрурии письмо претора Аппия Клавдия, прежде чем трибы будут позваны внутрь, для подачи голосов, и удалился из собрания; и народ с не меньшим, чем сенат, единодушием назначил театр военных действий в Этрурии Фабию без жребия.
25. После этого к консулу стеклась почти вся молодежь, и каждый добровольно хотел записаться в войско: так сильно было желание нести военную службу под его начальством. Окруженный этой толпою, Фабий сказал: «Я намерен набрать только четыре тысячи пехотинцев и шестьсот всадников и поведу с собою тех из вас, которые запишутся сегодня и завтра: не столько забочусь я о том, чтобы вести войну с многочисленным войском, сколько о том, чтобы всех привести назад богатыми!» Выступив с войском, необходимым для ведения войны и имевшим тем более смелости и надежды, что не было нужды в большом числе воинов, Фабий двинулся к лагерю претора Аппия, к городу Ахарне, невдалеке от которого находились враги. Близ лагеря, в нескольких милях от него навстречу Фабию попались воины, вышедшие под прикрытием конвоя за дровами. Увидев, что впереди идут ликторы, и узнав, что то был консул Фабий, они вне себя от радости стали благодарить богов и римский народ за то, что они послали им его в главнокомандующие; когда же, окружив консула, они приветствовали его, Фабий спросил их, куда они идут; они отвечали, что идут за дровами. Тогда Фабий сказал: «Как? Разве лагерь у вас не обнесен палисадом?» После того как на это последовал громогласный ответ, что лагерь окружен даже двойным палисадом и рвом и все-таки находится в сильном страхе, Фабий сказал: «Так у вас довольно дров: идите назад и разбирайте палисад!» Они возвратились в лагерь и там, разбирая палисад, навели ужас как на воинов, оставшихся в лагере, так и на самого Аппия. Тогда они стали говорить друг другу, что делают это по приказанию консула Квинта Фабия. На следующий затем день лагерь был снят с места, а претор Аппий отослан в Рим. С этого времени римляне нигде не имели продолжительной стоянки; Фабий говорил, что для войска вредно оставаться на одном месте, что от походов и перемены места оно делается живее и здоровее. Переходы же делались такие, какие позволяла еще не окончившаяся зима.
Затем, в самом начале весны, оставив второй легион у Клузия, который некогда называли Камарс, и поручив начальство над лагерем пропретору Луцию Сципиону, сам Фабий возвратился в Рим для совещания относительно войны. Может быть, он сделал это сам добровольно, так как в виду была война более серьезная, чем он представлял ее себе на основании слухов; или же он был приглашен по сенатскому постановлению – у писателей находятся указания на то и на другое. Некоторые хотят представить дело так, будто Фабий был отозван претором Аппием Клавдием, ибо последний, как это делал он постоянно в письмах, и в сенате, и перед народом преувеличивал ужас войны с этрусками; он говорил, что не хватит против четырех народов одного вождя и одной армии; соединенными ли силами нападут враги на одного него или поведут войну в разных пунктах, надо опасаться, что один он не в состоянии будет присмотреть одновременно за всем. Он оставил там два римских легиона, да с Фабием пришло менее 5000 пехоты и конницы. Его мнение таково, чтобы консул Публий Деций отправлялся как можно скорее к товарищу в Этрурию, а Луцию Волумнию было поручено ведение войны в Самнии; если же консул Деций предпочитает идти на отведенный ему театр военных действий, то пусть Волумний отправляется в Этрурию к консулу Фабию с формально набранным консульским войском. Так как речь претора на многих производила впечатление, то Публий Деций, говорят, высказался за то, чтобы Квинту Фабию сохранена была во всем полная свобода действий, пока он или сам прибудет в Рим, если в состоянии будет сделать это без ущерба для государства, или пришлет кого-нибудь из легатов, от которого бы сенат мог узнать, как велика война в Этрурии, с какими силами надо вести ее и сколько для этого требуется вождей.
26. По возвращении в Рим Фабий и в сенате, и перед народом держал речь нейтрального характера: очевидно было, что он не преувеличивал и не умалял слухов о войне и, если и принимал к себе в товарищи другого полководца, то в этом случае скорее оказывал снисхождение опасениям других, чем думал об опасности, грозившей ему или государству. «Впрочем, – говорил он, – если мне дают помощника в ведении войны и товарища по власти, то как мог бы я забыть о консуле Публии Деции, столько раз испытанном мною товарище? [653] Никого из всех более, чем его, я не желаю иметь своим товарищем! С Публием Децием для меня и войска хватит, и никогда не будет слишком много врагов! Если же сотоварищ мой предпочитает этому что-нибудь другое, то дайте мне в помощники Луция Волумния!» И народ, и сенат, и сам сотоварищ Фабия предоставили все это дело на его усмотрение. Когда же Публий Деций заявил о своей готовности идти хоть в Самний, хоть в Этрурию, то проявилась такая радость и раздались такие поздравления, что умам уже заранее представлялась победа, и консулам, казалось, назначена была не война, а триумф.
У некоторых историков я нахожу, что Фабий и Деций отправились в Этрурию тотчас по вступлении в должность консулов, причем не упоминается ни о разделе театра военных действий по жребию, ни об изложенных мною спорах между сотоварищами. Некоторые же не удовольствовались даже изложением этих споров, а прибавили, что претор Аппий заочно клеветал перед народом на консула Фабия, упорно не переставая делать это и в его присутствии, и что между сотоварищами происходил еще другой спор, в котором Деций настаивал на том, чтобы каждый оставался на театре военных действий, доставшемся ему по жребию. Достоверные известия начинаются с того момента, как оба консула отправились на войну.
Впрочем, еще до прибытия консулов в Этрурию галлы-сеноны огромной толпой явились к Клузию с целью напасть на римский легион и на лагерь. Начальствовавший над римским лагерем Сципион, признавая необходимым помочь малочисленности своих воинов выгодной позицией, направил отряд вверх на холм, находившийся между городом и лагерем; но, как естественно в деле, заставшем врасплох, он двинулся, не исследовав хорошенько дорогу к возвышению, которое уже заняли враги, подойдя с другой стороны. Таким образом, легион Сципиона был разбит с тыла и, так как враги напирали со всех сторон, то очутился в окружении. Некоторые писатели сообщают, что римский легион подвергся здесь даже полному уничтожению, так что не осталось даже человека, который бы известил об этом, и что слух о поражении тогда только дошел до консулов, находившихся уже неподалеку от Клузия, когда в виду их появились галльские всадники, которые везли головы убитых ими римлян привязанными к груди лошадей и проткнутыми копьями и, по своему обычаю, выражали радость песнею. Некоторые передают, что то были не галлы, а умбры и что поражение, понесенное римлянами, не было так велико; что окружены были только фуражиры вместе с легатом Луцием Манлием Торкватом, но что претор Сципион пришел к ним из лагеря на помощь; что по возобновлении битвы победители умбры были разбиты, и у них отняли пленных и добычу. Ближе к истине, что поражение это было нанесено галлами, а не умбрами; ибо, как часто в другое время, так в особенности в этом году государство находилось в страхе от грозившего городу нашествия галлов. Итак, кроме того, что на войну отправились оба консула с четырьмя легионами и многочисленной римской конницей, тысячью отборных кампанских всадников, посланных на эту войну, и с войском союзников-латинов, превышавших численностью самое римское войско, кроме всего этого, еще и другие две армии выставлены были против Этрурии невдалеке от города: одна – в области фалисков, другая – на Ватиканском поле. Пропреторы Гней Фульвий и Луций Постумий Мегелл оба получили приказание расположить в этих местах свои лагери.
27. Консулы прибыли к врагам, перешедшим Апеннинский хребет, в область города Сентина и здесь на расстоянии почти четырех миль от них разбили свой лагерь. Затем между врагами начались совещания, и они решили не соединяться всем вместе в одном лагере и не вступать одновременно в битву; к самнитам присоединили галлов, а к этрускам – умбров. Назначили день битвы. Самнитам и галлам поручили битву, а этрускам и умбрам приказали осадить во время самого сражения римский лагерь. Планы эти разрушили трое перебежчиков из Клузия: тихонько ночью пришли они к консулу Фабию и открыли ему намерения врагов. Их отпустили с подарками с тем, чтобы они, лишь только у врагов состоится какое-нибудь новое решение, разузнали о нем и тотчас же донесли. Консулы написали Фульвию и Постумию, чтобы они – первый из области фалисков, а второй с Ватиканского поля – двинули свои войска к Клузию и всеми силами опустошали пределы неприятелей. Слух об этом опустошении заставил этрусков двинуться с территории города Сентина на защиту своих границ. После этого консулы стали настаивать на том, чтобы дать битву в отсутствие этрусков. В продолжение двух дней вызывали они неприятеля на битву; в продолжение двух дней не произошло ничего, достойного рассказа, лишь с той и другой стороны было немного убитых, и только дух воинов воспламенился: они ждали настоящего сражения, до решительной же битвы дело не дошло.
На третий день те и другие со всеми своими войсками вышли на бранное поле. Когда войска стояли готовыми к бою, лань, выгнанная волком из гор, кинулась, убегая от него через поле, между двумя войсками. Затем животные эти побежали в разные стороны: лань направила свой путь к галлам, а волк к римлянам. Волку дали дорогу между рядами, а лань галлы убили. Тогда один из стоявших перед знаменами римских воинов сказал: «Поражение и бегство обратились туда, где вы видите распростертым животное, посвященное Диане; здесь же посвященный Марсу волк-победитель, целый и невредимый, напомнил нам о потомке Марса[654], о нашем основателе».
На правом фланге стали галлы, на левом – самниты. Против самнитов Квинт Фабий выстроил первый и третий легионы так, что они образовали собою правый фланг; а против галлов Деций выстроил пятый и шестой легионы, так что они образовали левый фланг; второй же и четвертый легионы с проконсулом Луцием Волумнием вели войну в Самнии. При первой схватке боевые силы были до такой степени одинаковы, что, если бы были тут еще этруски и умбры, то пришлось бы потерпеть поражение всюду, куда бы ни направились они, будь то на поле битвы или в лагере.
28. Впрочем, хотя до сих пор успех в битве был одинаков на той и другой стороне и судьба еще не решила, кому дать перевес, однако битва на правом и левом фланге была далеко не одинакова. Там, где находился Фабий, римляне действовали скорее оборонительно, чем наступательно, и старались затянуть сражение по возможности до самого позднего времени дня, так как вождь их был того убеждения, что и самниты, и галлы отважны при первом натиске; что достаточно устоять перед ними, при дальнейшем же ходе битвы мужество самнитов мало-помалу остывает; а у галлов ослабевает даже само тело, будучи неспособным к перенесению трудов и зноя; в начале битвы они храбры более, чем то свойственно мужам, а в конце ее становятся слабее женщин. Поэтому Фабий старался сохранить как можно более свежими силы своих воинов на то время, когда враги обыкновенно уступали победе. Более же горячий и по своим летам, и по своему пылкому темпераменту Деций истратил все силы, какие только были у него, в начале битвы. А когда пешее сражение показалось ему слишком медленным, двинул в битву конницу, а сам, вмешавшись в отряд наиболее храброй молодежи, стал упрашивать знатных юношей ударить вместе с ним на неприятеля; их-де ждет двойная слава, если победу начнет левый фланг и конница. Два раза обращали они в бегство галльскую конницу; в третий раз заехали слишком далеко и начинали уже бой в рядах пехоты, когда были приведены в ужас сражением неизвестного им дотоле характера[655]: стоя на боевых колесницах[656] и телегах, со страшным грохотом, производимым лошадьми и колесами, явились вооруженные неприятели и напугали не привыкших к подобному шуму римских лошадей. Таким образом, под влиянием страха, точно обезумевшая, рассеивается победоносная конница; при этом неосмотрительном бегстве, стараясь уйти отсюда, валятся на землю люди с лошадьми. Вследствие этого пришли в замешательство также знамена легионов, и многие из стоявших перед знаменами воинов были смяты натиском лошадей и колесниц, несшихся через войско. Заметив испуг неприятелей, войско галлов погналось за ними, не давая им ни минуты времени, чтобы перевести дух и оправиться от страха.
Деций кричит воинам, спрашивая их, куда бегут они или на что надеются при этом бегстве; он становится на дороге бегущих, зовет назад рассеявшихся; затем, не будучи в состоянии никакими силами удержать оторопевших воинов, Деций, призывая имя отца своего Публия Деция, сказал: «К чему мне далее откладывать то, что предопределено судьбою нашей фамилии? Таков удел рода нашего, чтобы мы служили искупительною жертвою для устранения всеобщей опасности! Вот я принесу вместе с собою в жертву Земле и богам-манам легионы неприятелей». После этих слов он велел понтифику Марку Ливию, которому, выходя на битву, запретил отходить от себя, говорить ему слова, повторяя которые он должен был обречь себя и легионы врагов на смерть за войско римского народа квиритов. Затем, обреченный на смерть теми же молитвами и в том же одеянии, как раньше отец его, Публий Деций, велевший обречь себя на смерть у Везера во время войны с латинами[657], Деций после обычных молений присовокупил, что ему предшествуют ужас и бегство, убийство и кровопролитие, гнев богов небесных и подземных. Смертельными проклятиями поразит он знамена, стрелы и оружие неприятелей, и одно и то же место станет местом гибели и для него, и для галлов с самнитами! С такими клятвами на себя и врагов Деций, пришпорив коня, поскакал в ту сторону, где видел густые ряды галлов, бросился на подставленные копья и был убит.
29. После этого битва, казалось, стала непосильной для человека. Потеряв вождя, что в другое время обыкновенно возбуждает ужас, римляне прекратили бегство и желали сызнова начать битву; галлы же, и в особенности толпа, окружавшая тело консула, как бы лишившись рассудка, бесцельно, на авось метали свои стрелы; некоторые же пришли в оцепенение и забыли и о сражении, и о бегстве. А с другой стороны понтифик Ливий, которому Деций передал ликторов и велел быть за претора, громко кричал, что римляне победили, отделавшись смертью консула, а галлы и самниты – достояние Матери Земли и богов-манов; что Деций зовет и насильно влечет к себе войско, обреченное вместе с ним на смерть; что у врагов все исполнено безумия и страха. Затем в то время, как римляне снова начинали битву, к ним подошли еще с подкреплением из арьергарда Луций Корнелий Сципион и Гай Марций, посланные по приказание консула Квинта Фабия на помощь товарищу. Здесь услыхали они о судьбе Публия Деция, и это чрезвычайно возбудило их отважиться ради государства на все. Так как галлы стояли густыми рядами, сомкнув перед собою щиты, и рукопашная битва казалась трудной, то по приказанию легатов воины собрали валявшиеся там и сям на земле меж двумя войсками дротики и бросили их в неприятельскую «черепаху». Хотя бóльшая часть дротиков вонзилась в щиты и только немногие – в самое тело, однако фаланга была опрокинута, так что большинство, не будучи ранеными, а только как громом пораженные, попадали на землю. Таковы были превратности судьбы на левом фланге римлян.
На правом фланге Фабий сначала, как сказано выше, целый день медлил, а затем, когда уже и крик врагов, и их натиск, и пущенные ими стрелы не имели, по-видимому, прежней силы, он велел начальникам конницы вести отряды ее в обход к тому флангу, где стояли самниты, чтобы по данному сигналу ударить на них как можно сильнее наискось; своим же он приказал понемногу наступать и оттеснять неприятеля. Увидев, что враги не сопротивляются и, без сомнения, устали, Фабий, собрав все резервы, которые приберег на это время, быстро двинул легионы и подал сигнал всадникам к нападению на неприятеля. Не выдержали самниты натиска и, оставив в сражении своих товарищей, мимо самого войска галлов врассыпную неслись к лагерю, а галлы, образовав «черепаху», стояли плотно сомкнутыми рядами. Тогда Фабий, услыхав о смерти своего товарища, приказал вспомогательному отряду кампанцев, состоявшему почти из 500 всадников, выйти из сражения и, объехав галльское войско, ударить на него с тыла; потом принципам третьего легиона велел следовать за кампанцами и, нападая на неприятельское войско там, где увидят его пришедшим в беспорядок от натиска конницы, рубить испуганных врагов. А сам, дав Юпитеру Победоносцу обет воздвигнуть храм и посвятить неприятельские доспехи, двинулся к лагерю самнитов, куда спешила вся масса оробевших врагов. Под самым валом некоторые из неприятелей, отрезанные от толпы своих товарищей, вследствие того, что ворота не пропускали такой массы людей, попытались вступить в битву. Здесь пал главнокомандующий самнитов Геллий Эгнаций. Затем самнитов загнали внутрь вала и после небольшого сражения лагерь был взят и галлы окружены с тыла. В этот день убито было 25 000 неприятелей, а в плен взято 8000. И римлянам победа не обошлась без потерь, так как и у войска Публия Деция было убито 7000, а из войска Фабия 1700 человек. Разослав воинов отыскать тело своего товарища, Фабий собрал в кучу взятые у неприятелей доспехи и сжег их в честь Юпитера Победоносца. В этот день не могли отыскать тела консула, так как оно было завалено нагроможденными на него телами галлов. На следующий день его нашли и отнесли в лагерь; воины при этом заливались слезами. Затем Фабий отложил в сторону заботу обо всем другом и устроил торжественные похороны своему товарищу, воздав ему всевозможные почести и осыпав его заслуженными похвалами.
30. И в Этрурии в те же самые дни у пропретора Гнея Фульвия дела шли превосходно: он не только причинил неприятелю страшный вред опустошением его полей, но и, кроме того, дал славное сражение, причем было убито более 3000 перузийцев и клузийцев и взято до 20 военных знамен.
Когда самнитское войско бежало через землю пелигнов, они окружили его, и из пяти тысяч человек около тысячи было убито.
Велика слава того дня, когда произошла битва на территории города Сентина, даже и в том случае, если станем держаться истины. Но некоторые своими преувеличениями превзошли меру вероятия: они пишут, что в войске неприятелей было 600 000 пехоты, 46 000 всадников и 1000 двухколесных повозок, считая в этом числе, конечно, умбров и этрусков, ибо и эти, по их словам, принимали участие в сражении. Мало того, чтобы увеличить также и римские войска, они присоединяют к консулам в роли проконсула полководца Луция Волумния, а к легионам консулов – войско этого последнего. В большей части летописей эта победа приписывается двум консулам, а Волумний между тем вел войну в Самнии. Он загнал самнитское войско на Тифернскую гору и, не устрашась неблагоприятной местности, разбил его и обратил в бегство.
Квинт Фабий, оставив войско Деция для охраны Этрурии, увел свои легионы к городу Риму и получил триумф за победу над галлами, этрусками и самнитами. Во время его триумфального шествия с ними шли воины. В грубых солдатских песнях прославляли они столько же победу Квинта Фабия, сколько и славную кончину Публия Деция; вспоминали родителя этого последнего; признавали равными его подвиги и подвиги сына по значению их для государства, и лично для них. Воинам роздали из добычи по восемьдесят два асса, по дорожному плащу и тунике, награда за военную службу по тому времени отнюдь недурная!
31. Несмотря на такие обстоятельства, мира все еще не было ни в земле самнитов, ни в Этрурии. Дело в том, что и перузийцы своими подстрекательствами вновь подняли войну после того, как консул увел войско, и самниты спускались для грабежа в области Весции и Формий, с одной стороны, и в область Эзернии и в местности вдоль реки Волтурн – с другой. Против них был послан претор Аппий Клавдий с войском Деция. В возобновившей войну Этрурии Фабий убил еще 4500 перузийцев и взял в плен до 1740 человек. Пленники были выкуплены за триста десять ассов каждый, а вся остальная добыча была предоставлена воинам. Легионы самнитов, преследуемые частью претором Аппием Клавдием, частью проконсулом Луцием Волумнием, собрались на Стеллатском поле. Здесь остановились и все самниты, и разбили общий лагерь Аппий с Волумнием. Бой был весьма ожесточенный, так как, с одной стороны, чувство гнева подстрекало против тех, которые так часто поднимали мятежи, а с другой – бились, полагая в этом свою последнюю надежду. Итак, со стороны самнитов убито было 16 300 человек, а в плен взято 2700; из римского же войска пало 2700 человек.
Счастливый в отношении военных дел, год этот был тяжелым вследствие моровой язвы и тревожным ввиду появления чудесных знамений. Так, было получено известие о том, что во многих местах шел земляной дождь, а в войске Аппия Клавдия весьма многие были убиты молнией. Поэтому обратились к Сивиллиным книгам. В этом году сын консула Квинт Фабий Гургит подверг денежному штрафу нескольких матрон, осужденных перед народом за безнравственное поведение, и на эти штрафные деньги велел построить храм Венеры[658], что возле цирка.
Еще и теперь не покончили мы с самнитскими войнами, о которых повествуем беспрерывно уже в четвертой книге и которые тянутся сорок шесть лет, со времени консульства Марка Валерия и Авла Корнелия [343 г.], впервые начавших войну с Самнием. И чтобы не говорить теперь ни о поражениях, понесенных обоими народами в течение стольких лет, ни о трудах, которые переносили они, которые, однако, не могли сломить сурового их духа, я напомню только, что в минувшем году самниты разбиты были четырьмя римскими армиями и четырьмя полководцами: в области города Сентина, в земле пелигнов, у Тиферна и в Стеллатском округе, и сами по себе со своими собственными легионами, и вместе с чужими; что они потеряли славнейшего вождя своего народа; что они видели своих товарищей по войне – этрусков, умбров и галлов, в том же самом положении, в каком находились сами, и хотя уже не могли держаться ни собственными силами, ни силами посторонними, однако не прекращали войны: так мало надоедала им даже и неудачная защита свободы, и они предпочитали быть побежденными, чем отказаться от попытки победить! Кому же из описывающих или читающих об этих войнах может надоесть продолжительность их, когда она не утомила людей, ведших их?!
32. Вслед за Квинтом Фабием и Публием Децием консулами были Луций Постумий Мегелл и Марк Атилий Регул [294 г.]. Ведение войны с Самнием поручили им обоим, ввиду слухов о том, что враги набрали три армии, из которых одна вторично отправляется в Этрурию, другая снова принимается за опустошение Кампании, а третья готовится для охраны границ. Нездоровье удержало Постумия в Риме, Атилий же выступил немедленно, чтобы застать врагов – так было угодно отцам – в Самнии, пока они не вышли из него. Как бы по уговору, римляне встретились с врагами в таком месте, что и сами не имели возможности опустошать самнитскую землю, и самнитам мешали перейти отсюда в мирные страны и в пределы союзников римского народа. Когда оба лагеря соединились, самниты – такую отвагу породило крайнее отчаяние! – решились на то, на что едва осмеливались римляне, бывшие столько раз победителями, а именно: напасть на римский лагерь; и хотя такое смелое предприятие не увенчалось успехом, однако не осталось и совершенно без результата. До позднего часа дня стоял такой густой туман, что не давал возможности пользоваться дневным светом, так как нельзя было не только видеть впереди, за валом, но, даже и близко сойдясь, разглядеть друг друга. Полагаясь на это, как бы на убежище для засады, самниты, лишь только забрезжил свет, к тому же еще омрачаемый туманом, подошли к стоявшему в воротах и лениво отправлявшему караулы сторожевому римскому посту. Застигнутые врасплох часовые не имели достаточно ни мужества, ни сил, чтобы оказать сопротивление. Нападение было произведено с задней стороны лагеря, через задние ворота. Таким образом была взята палатка квестора, и в ней убит квестор Луций Опимий Панса. После этого раздался призыв к оружию.
33. Пробужденный шумом, консул велит двум когортам союзников, Луканской и Суэсской, которые случайно находились ближе всех, охранять преторий[659], а манипулы легионов ведет главной улицей. Едва приготовив как следует оружие, воины строятся в ряды и скорее узнают неприятелей по их крику, чем видят их. Нельзя также было определить и того, как велико число врагов. Сначала, будучи не уверены в своем положении, римляне отступают и пропускают врагов внутрь, в середину лагеря. Затем, когда консул громким голосом стал спрашивать их, не хотят ли они, будучи прогнаны за вал, штурмовать потом свой собственный лагерь, они, подняв крик, сначала оказывают энергичное сопротивление врагам, затем наступают, оттесняют неприятелей и, когда те отступили, объятые таким же ужасом, как и в начале преследования, прогоняют их за ворота и вал. Далее идти и преследовать неприятелей они не решились, так как мрак заставлял опасаться скрытой где-нибудь поблизости засады; удовольствовавшись тем, что выручили свой лагерь, римляне отступили за вал, убив почти три сотни неприятелей. Со стороны римлян погибло 730 человек форпостовых воинов, стражей и тех, что были захвачены около квесторской палатки.
Удавшееся отважное предприятие придало духу самнитам: они не позволяли римлянам не только двинуться далее, но даже и добывать провиант на их полях. Фуражиры ходили за провиантом назад, в мирную область Соры. Слух об этом, еще более тревожный, чем было на самом деле, дошел до Рима и понудил консула Луция Постумия, едва оправившегося от болезни, выступить из города. Но прежде чем выйти, он предписал воинам собраться в Сору, а сам освятил храм Победы[660], который, в бытность свою курульным эдилом, приказал выстроить на штрафные деньги. После этого он отправился к войску и из-под Соры двинулся в Самний, к лагерю своего товарища. После того как самниты отступили, не надеясь на возможность сопротивления двум армиям, консулы отсюда разошлись в разные стороны опустошать поля и осаждать города.
34. Постумий, приступив к осаде Милионии, сначала пытался взять ее открытой силой и штурмом; затем, мало успевая в этом, он овладел наконец ею при помощи осадных машин и виней, подведенных к стенам. Здесь, уже по взятии города, во всех частях его от четвертого и почти до восьмого часа происходил бой, результат которого долгое время оставался сомнительным. Наконец римляне овладели городом. Самнитов было убито 3200, а в плен помимо прочей добычи взято 4700 человек.
После этого легионы были отведены к Феритру, откуда горожане тихонько ночью вышли через задние ворота со всем своим имуществом, которое можно было унести и увести. Итак, тотчас по прибытии, консул подошел сначала к стенам таким стройным маршем и в таком боевом порядке, как будто бы предстояло такое же сражение, как и под Милионией. Затем, увидев, что в городе мертвая тишина и что ни на стенах, ни на башнях нет ни оружия, ни людей, он стал удерживать воинов, жаждавших напасть на покинутые стены, опасаясь того, как бы они не сделались по своей неосторожности жертвою какого-нибудь тайного коварства. Он велит двум отрядам союзников латинского племени объехать кругом стен и все разузнать. Всадники видят на одной и той же стороне, невдалеке одни от других двое ворот, растворенных настежь, и по дороге из них – следы ночного бегства неприятелей. Затем мало-помалу подъезжают они к воротам и видят, что город безопасно можно пройти напрямик. Они доносят консулу, что город покинут, как это видно по несомненному безлюдью и по свежим следам бегства, а также по множеству вещей, оставленных там и сям во время ночной суматохи. Услыхав об этом, консул ведет войско в обход к той части города, которую осмотрели всадники. Остановившись с войском неподалеку от ворот, он велит пяти всадникам войти в город и, пройдя немного вперед, троим остаться на месте, если они признают это безопасным для себя, а двоим – сообщить ему, что узнают. Когда посланные вернулись и сообщили, что они доходили до такого места, откуда видно было во все стороны, и повсюду замечали тишину и безлюдье, консул тотчас повел когорты налегке в город, а остальным приказал укрепить между тем лагерь. Разломав двери и войдя в дома, воины нашли немногих стариков или больных и такие вещи, которые были оставлены потому, что их трудно было унести. Все они были разграблены. От пленных узнали, что по общему совету жители нескольких окрестных городов решили бежать; что их граждане выступили в первую стражу; и в других городах, вероятно, окажется такое же безлюдье. Слова пленников подтвердились. Консул овладел покинутыми городами.
35. У другого консула, Марка Атилия, война была отнюдь не так легка. Когда он вел легионы к Луцерии, которую, по дошедшим до него слухам, осаждали самниты, на границе ее территории встретился ему неприятель. Тут ожесточение уравняло силы обеих сторон. Битва происходила с переменным счастьем и осталась нерешенной; однако более печальной по своему результату была она для римлян, как потому, что они не привыкли быть побежденными, так и потому, что, удаляясь с поля битвы, они сильнее, чем во время самого сражения, осознали, насколько больше было на их стороне раненых и убитых. Поэтому в лагере произошла такая паника, что если бы она явилась во время самой битвы, то пришлось бы потерпеть страшное поражение. Даже и теперь ночь прошла в тревоге: римляне полагали, что самниты или тотчас же нападут на лагерь, или же придется схватиться с победителями на рассвете.
У врагов было меньше потерь, но мужества не больше. Как только рассвело, они захотели уйти без боя; но для бегства существовала одна только дорога, да и та шла мимо неприятелей. Когда они двинулись по ней, римлянам представилось, что они идут прямо на атаку их лагеря. Консул приказывает воинам взять оружие и следовать за ним за вал, а легатам, трибунам и начальникам союзных войск велит, что каждый должен делать. Все уверяют, что они-то исполнят все, но что воины пали духом. «Вся ночь, – говорили они, – прошла без сна среди стонов раненых и умирающих! Если бы неприятель явился к лагерю до рассвета, то произошла бы такая паника, что воины бежали бы; в настоящую же минуту чувство стыда удерживает их от бегства, но вообще они имеют вид побежденных!» Услыхав это, консул счел нужным сам обойти и ободрить воинов. Подходя к тем, которые медлили взяться за оружие, он бранил их. «К чему медлите, – говорил он им, – и уклоняетесь? Если вы не выйдете из лагеря, то неприятель придет в лагерь, и если не хотите сражаться перед валом, то вам придется сражаться перед вашими палатками! Для того, кто вооружен и сражается, победа сомнительна, а для того, кто обнаженный и без оружия ждет врага, удел – смерть или рабство!» На эту его брань и упреки воины отвечали, что они изнурены вчерашней битвой, что у них не осталось ни капли крови, ни сил, а врагов видна еще большая масса, чем было накануне.
Между тем неприятельское войско приближалось, и римляне уже на более близком расстоянии яснее различали предметы; они уверяли, что самниты несут с собою колья и, без сомнения, окружат лагерь палисадом. Тогда консул стал громко кричать, что потерпеть такой позор и бесславие от самого трусливого неприятеля поистине возмутительно. «Неужели, – говорил он, – мы будем, в довершение всего, еще и окружены в нашем лагере, чтобы лучше позорно умереть от голода, чем, если это необходимо, с доблестью от оружия? Да помогут нам боги, чтобы это было к лучшему! Делайте то, что каждый считает достойным себя! Консул Марк Атилий, если никто другой не последует за ним, и один пойдет на врагов и скорее падет среди знамен самнитских, чем увидит, что римский лагерь обносят палисадом!» Легаты, трибуны, все отряды конницы и центурионы первых рядов одобрили речь консула. Тогда воины, побежденные чувством стыда, лениво берутся за оружие, лениво выходят из лагеря. Длинным и несплошным строем, печальные и почти побежденные идут они на врагов, имевших не более их надежды и мужества. Итак, лишь только самниты завидели римские знамена, как от их авангарда и до арьергарда пронесся крик, что римляне – а этого именно они и боялись – вышли преградить им путь. «Отсюда, – кричали они, – нет никакой дороги даже для бегства: необходимо или пасть здесь, или, положив врагов на месте, уйти по их телам!»
36. Побросав на середину поклажу и вооружившись, они строятся, каждый в своем ряду, в боевой порядок. Уже между двумя войсками оставался небольшой промежуток; они стояли, выжидая, пока противник первый поднимет крик и начнет наступление. Ни те, ни другие не решались на битву. Они разошлись бы в разные стороны целыми и невредимыми, если бы не боялись того, что противник нападет на отступающего. При робком и недружном крике сама собою началась вялая битва между людьми, которые уклонялись от нее и сражались поневоле. Никто не двигался с места. Тогда римский консул, чтобы оживить дело, выслал из строя несколько отрядов конницы. Большая часть всадников попадала с лошадей, другие пришли в замешательство. Тут и из самнитского войска кинулись вперед убивать упавших, и римляне поспешили на выручку своих. После этого битва несколько оживилась; впрочем, самниты кинулись вперед с гораздо большей энергией и в гораздо большем числе, чем римляне; к тому же растерявшиеся всадники сами смяли испуганными лошадьми пришедшие к ним на помощь отряды. Начавшееся отсюда бегство принудило отступить и все римское войско. Уже самниты поражали в спины бегущих, когда консул, проскакав на коне вперед к лагерным воротам и поставив здесь караул из всадников с приказанием считать врагом всякого, кто бы ни подошел к валу, будь то римлянин или самнит, остановил своих, в беспорядке спешивших в лагерь, следующей грозной речью: «Куда идете вы, воины? И здесь найдете вы вооруженных мужей! Пока жив ваш консул, вы войдете в лагерь не иначе как победителями! Итак, выбирайте, с кем предпочитаете сражаться, – с согражданами или с врагами?»
В то время как консул говорил это, всадники с копьями наготове окружили пехоту и заставили ее возвратиться на поле битвы. Консулу помогла не только храбрость, но и случай. Дело в том, что самниты не преследовали римлян по пятам, и у них было место, где повернуть знамена и оборотить войско от лагеря в сторону неприятелей. Тогда они стали уговаривать друг друга возобновить битву. Вырвав знамена у знаменосцев, центурионы шли с ними на неприятелей, ставя на вид своим воинам то обстоятельство, что враги идут в небольшом числе, в беспорядке и нестройными рядами. Между тем консул, поднимая к небу руки, громким голосом во всеуслышание давал обет воздвигнуть храм Юпитеру Статору, если римское войско прекратит бегство и, возобновив сражение, разобьет и победит легионы самнитов. Все – и вожди, и воины, и пехота, и конница – употребляли общие усилия к тому, чтобы возобновить сражение. Казалось, даже божественная воля вступилась за римский народ – так легко дела приняли благоприятный для них оборот; враги были отражены от лагеря и вскоре затем прогнаны назад к тому месту, где началась битва. Здесь, встретив препятствие в лежавшей перед ними куче поклажи, которая была свалена на средину, они остановились и затем, чтобы предохранить свое имущество от расхищения, оцепили его вооруженными воинами. Тогда пехота стала теснить их с фронта, а с тыла заехали всадники. Очутившись таким образом в средине, они были перебиты и взяты в плен. Число пленных было 7800 человек, и всех их заставили обнаженными пройти под ярмом; убитых же оказалось, по донесениям, около 4800 человек. Не радостна была победа и для римлян: когда консул стал пересчитывать потери, понесенные в течение двух дней, то число погибших воинов было определено в 7800 человек.
Между тем как в Апулии происходили эти события, самниты с другим своим войском пытались занять римскую колонию Интерамну, расположенную по Латинской дороге. Города они не взяли, а поля опустошили. Гоня отсюда в числе прочей добычи, состоявшей из людей и скота, также и пленных колонистов, они наткнулись на победоносного консула, возвращавшегося из-под Луцерии, и не только лишились добычи, но и сами были разбиты, вследствие того, что шли длинным, беспорядочным строем и были обременены поклажею. Вызвав эдиктом в Интерамну для распознавания и получения обратно своих вещей их владельцев, консул оставил здесь войско и отправился в Рим для созыва комиций. Когда он стал хлопотать о назначении ему триумфа, то получил отказ, с одной стороны, потому, что потерял столько тысяч воинов, а с другой – потому, что без договора заставил пленных пройти под ярмом[661].
37. Другой консул, Постумий, ввиду того что в земле самнитов не было поводов к войне, перевел войско в Этрурию и сначала опустошил территорию города Вольсиний, а затем, когда вольсинийцы вышли на защиту своих границ, сразился с ними неподалеку от стен их города, 2800 этрусков было убито, остальных спасла близость города. Войско было переведено в окрестность Рузеллы. Здесь не только поля были опустошены, но взят приступом и сам город. Более 2000 человек было взято в плен и около 2000 убито вокруг стен. Впрочем, в этом году не настолько славна и значительна была в Этрурии война, сколько мир, приобретенный ею: три могущественнейших города, стоявших во главе Этрурии, – Вольсиний, Перузия и Арретий – просили мира и, выхлопотав у консула позволение отправить в Рим послов, под условием доставить для римских воинов одежду и провиант добились перемирия на сорок лет. Немедленно на каждый город наложена была пеня в пятьсот тысяч ассов.
За эти-то свои подвиги консул просил сенат назначить ему триумф, не столько в надежде получить его, сколько потому, что это было в обычае. Видя, что в триумфе одни отказывают ему из-за того, что он слишком поздно выступил из города, другие – потому, что он без приказания сената перешел из Самния в Этрурию – частью его недруги, частью друзья его товарища, желавшие утешить таким образом этого последнего в полученном им при подобном же случае отказе, – он сказал: «Не до такой степени, сенаторы, буду я помнить о вашем значении, чтобы забыть о том, что я консул! По праву той же власти, в силу которой я вел войны, теперь я буду праздновать свой триумф, счастливо окончив их, покорив Самний и Этрурию, одержав победу и добившись мира». С этими словами консул покинул сенат. Затем возник спор между народными трибунами: одни говорили, что будут протестовать против триумфа, примера которому до сих пор еще не было, а другие говорили, что станут поддерживать триумфатора против своих сотоварищей. Дело это обсуждалось в народном собрании. Будучи приглашен туда, Постумий говорил, что консулы Марк Гораций и Луций Валерий[662], а недавно Гай Марций Рутул[663], отец того самого, который в то время был цензором, праздновали триумф не по распоряжению сената, а по приказанию народа; он и сам внес бы предложение об этом в народное собрание, если бы не знал, что народные трибуны, рабы патрициев, воспротивятся этому законопроекту! Воля и благорасположение сочувствующего ему народа заменяют и будут заменять для него всякие приказания! На следующий же день при содействии трех народных трибунов консул, несмотря на протест семи трибунов и вопреки общему мнению сената, отпраздновал свой триумф, и народ провел этот день в торжествах.
Поделиться книгой: