8. Новые консулы, согласно воле отцов, вступили в должность в тот день, в который были выбраны; покончив с обычными сенатскими постановлениями, они доложили о Кавдинском мире. Публилий, который тогда заведовал делами[529], обратившись к Спурию Постумию, сказал: «За тобой слово, Спурий Постумий». Тот, встав с места, с тем же самым выражением лица, с которым прошел под ярмом, сказал следующее: «Я очень хорошо понимаю, консулы, что первым меня вызвали и приказали говорить не ради чести, но для бесчестья, не как сенатора, а как ответчика и за несчастную войну, и за позорный мир. Но ввиду того, что вы в своем докладе не касаетесь ни нашей вины, ни наказания за нее, я отлагаю в сторону самозащиту, которая была бы не особенно трудна перед людьми, хорошо знакомыми с превратностью человеческой судьбы, и изложу вкратце мое мнение о том, о чем сделан вами доклад. Это мнение покажет, себя ли я щадил или легионы ваши, когда связал себя, постыдным или необходимым, но, во всяком случае, таким частным поручительством, которым, как заключенным без приказания народа, не связан народ римский и ввиду которого самнитам повинны только лично мы. Поэтому передайте им нас через фециалов, обнаженными и в оковах; если мы связали народ каким-нибудь религиозным обязательством, то мы должны освободить его от него, чтобы ничто ни божеское, ни человеческое не мешало вновь начать справедливую и законную войну! Между тем консулы пусть набирают войско, вооружают его и выводят, и пусть они не прежде вступят в пределы неприятелей, чем будет исполнено все, что требуется для выдачи нас врагам. Боги бессмертные! Если вам не благоугодно было, чтобы консулы Спурий Постумий и Тит Ветурий счастливо вели войну с самнитами, то, прошу и молю вас, удовлетворитесь тем, что вы видели нас, как мы шли под ярмом, видели, как мы были связаны позорным частным поручительством, ныне видите нас обнаженными и в оковах преданными врагам, принимающими весь гнев врагов на свои головы; даруйте новым консулам и легионам римским так вести войну с самнитами, как ведены были все войны до нашего консульства!»

Лишь только он сказал это, присутствующими овладело великое удивление и вместе сострадание к нему; они и едва верили тому, что это тот же самый Спурий Постумий, который был виновником такого позорного мира, и жалели о том, что такой человек должен потерпеть у врагов жесточайшее наказание, вследствие озлобления их за расторжение мира. Когда все, осыпая похвалами Постумия, соглашались с его мнением, народные трибуны Луций Ливий и Квинт Мелий попытались было протестовать. Они утверждали, что вследствие их выдачи ни народ не освободится от религиозного обязательства, если для самнитов не восстановить той же обстановки, какая была под Кавдием, ни они не заслужили никакого наказания за то, что своим ручательством за мир спасли войско римского народа, и что, наконец, они не могут быть выданы неприятелю или подвергнуться бесчестию, так как особа их неприкосновенна[530].

9. На это Постумий ответил: «Выдайте пока нас: особа наша не священна, и вы можете сделать это, не нарушая религиозных обрядов; а потом выдайте и этих священных особ, как только они сложат с себя должность; но, прежде чем выдать, послушайте меня, высеките их здесь, на площади, розгами; пусть это будет служить для них процентами за отсрочку наказания.

Что же касается их заявления, что, выдавая нас, народ не освобождается от религиозного обязательства, то кто до такой степени не сведущ в праве фециалов, чтобы не знать, что они делают его не потому, чтобы это было так на самом деле, а скорее с целью помешать выдаче их самих врагам? И я не отрицаю, сенаторы, что в глазах тех людей, у которых наряду с почитанием богов почитается и честное слово человека, частное поручительство так же священно, как и государственные договоры; но я говорю, что без приказания народа не может быть постановлено ничего такого, что связывало бы народ. Или, если бы самниты с такою же заносчивостью, с какою они вынудили у нас это частное поручительство, принудили нас произнести слова, законом установленные для сдающих неприятелю города, то разве вы, трибуны, стали бы утверждать, что римский народ сдался и что этот город, храмы, капища, границы, воды принадлежат самнитам? Оставляю в стороне сдачу, так как дело идет о поручительстве. Что же, если бы мы поручились в том, что римский народ оставит этот город, что он спалит его, что не будет иметь ни правительственных учреждений, ни сената, ни законов, что будет под властью царей? “Боже, сохрани!” – говоришь ты. А между тем несообразность предмета поручительства все-таки не ослабляет уз его: если есть что-нибудь такое, к чему можно обязать народ, то его можно обязать и ко всему[531]; и (что, может быть, смущает некоторых) отнюдь не важно даже и то, консул ли поручился, или диктатор, или претор; и это признали даже сами самниты: они не удовольствовались тем, что поручились консулы, а заставили поручиться и легатов, и квесторов, и военных трибунов. И никто теперь не должен спрашивать меня, на каком основании я принял на себя такое ручательство, тогда как это и не было правом консула, и я не мог поручиться ни пред ними за мир, который не входил в мою компетенцию, ни за вас, так как вы не давали мне никакого полномочия. У Кавдия, сенаторы, бездействовал человеческий рассудок. Бессмертные боги отняли разум и у ваших, и у неприятельских полководцев: и мы не были достаточно осторожны во время войны, и они не сумели как следует воспользоваться победой, приобретенной путем коварства: они едва доверяли той местности, благодаря которой одержали победу, спешили, на каких бы то ни было условиях, отнять оружие у людей, рожденных для оружия. Если бы здрав был их рассудок, то разве им трудно было в то время, как они приглашали из дому стариков для совета, отправить послов в Рим и вести переговоры о мире и союзном договоре с сенатом и народом? Если ехать налегке, то тут было всего три дня пути; а между тем можно было бы заключить перемирие до тех пор, пока послы их не принесли бы им из Рима или верной победы, или мира. Вот это было бы истинное поручительство, так как мы поручились бы по приказанию народа; но ни вы не дозволили бы этого, ни мы не поручились бы; да и судьба не могла допустить иного исхода событий. Самниты были обольщены, как бы сновидением, слишком радостным, чтобы их ум мог понять его, и тот же самый случай, который поставил наше войско в затруднительное положение, выпутал его из этого затруднения; призрачную победу сделал тщетной еще более призрачный мир; состоялось частное поручительство, которое не обязывало никого, кроме поручителя. В самом деле, какие переговоры велись с вами, сенаторы, какие – с римским народом? Кто может указать на вас, кто может сказать, что он обманут вами? Враг или согражданин? Врагу вы ни в чем не ручались, никому из граждан не давали приказания поручиться за вас; поэтому вам нет никакого дела ни до нас, которым вы не давали никаких поручений, ни до самнитов, с которыми вы не вступали ни в какие отношения. Мы дали слово самнитам, и мы состоим их должниками, довольно состоятельными в том, что принадлежит нам, что мы можем представить им, а именно: наше тело и душу; пусть они злобствуют над ними, пусть на них точат мечи, изощряют свой гнев! Что же касается трибунов, то рассудите, может ли выдача их врагам совершиться теперь же, или ее следует отложить; а между тем мы, Тит Ветурий и вы прочие, понесем эти презренные головы на жертву за частное поручительство и нашею смертью дадим возможность действовать римскому оружию! [532]»

10. Случай этот, как и его виновник, произвел сильное впечатление на сенаторов и не только на других, но также и на народных трибунов, так что они заявили, что подчинятся приговору сената. Затем немедленно они сложили с себя должность и вместе с прочими были переданы фециалам, чтобы те отвели их в Кавдий; когда состоялось на этот предмет постановление сената, то, казалось, какой-то свет озарил государство. Имя Постумия было у всех на устах; его до небес превозносили похвалами, поступок его сравнивали с самообречением на смерть консула Публия Деция[533] и с другими достославными подвигами. Благодаря его совету и содействию, говорили граждане, государство освободилось от мира, отдававшего его во власть неприятелям; он сам предает себя на истязание врагам и отдается их гневу, приносит очистительную жертву за римский народ. Все требуют оружия, жаждут войны, спрашивая, будет ли когда-нибудь возможно сойтись на поле битвы с самнитами.

В государстве, пылавшем гневом и ненавистью, был произведен набор исключительно почти из добровольцев; из тех же самых воинов были сформированы новые легионы, и войско двинуто в Кавдий. Впереди его шли фециалы; подойдя к воротам, они приказали совлечь одежды с поручителей за мир и связать им за спину руки. Когда прислужник, из уважения к величию Постумия, слабо вязал его руки, Постумий закричал ему: «Затяни ремень, чтобы формальности выдачи были строго соблюдены!» Затем, когда они явились в собрание самнитов и подошли к трибуналу Понтия, фециал Авл Корнелий Арвина сказал следующее: «Так как эти люди без приказания римского народа квиритов поручились за то, что будет заключен союзный договор, и вследствие этого совершили преступление, то я и выдаю вам этих людей, чтобы тем самым освободить римский народ от нечестивого преступления». В то время как фециал говорил это, Постумий, насколько мог, сильно ударил его коленом в бедро и громким голосом сказал, что он, Постумий, самнитский гражданин и, вопреки международному праву, он оскорбил его, посла и фециала римского, и что поэтому война будет тем более согласна с законами справедливости.

11. Тогда Понтий сказал: «Ни я не приму этой выдачи, ни самниты не признают ее законной. Почему ты, Спурий Постумий, если веруешь в существование богов, или не считаешь всего, что было, случившимся, или остаешься верным договору? Народу самнитскому принадлежат все те, которые были в его власти, или вместо них – мир! Но зачем я обращаюсь лично к тебе, который с возможною для тебя добросовестностью возвращаешь себя пленником во власть победителя? Я обращаюсь к народу римскому: если он не доволен договором, заключенным при Кавдинском ущелье, то пусть возвратит свои легионы в то ущелье, где они были нами окружены; никто никого не должен обманывать; пусть все, что случилось, считается за неслучившееся; пусть воины ваши получат обратно оружие, которое выдали нам по уговору, пусть возвратятся в свой лагерь, пусть у них будет все, что они имели накануне того дня, как были начаты переговоры! Предпочитайте тогда войну, решайтесь на отважные меры, отвергайте договор и мир! Поведем войну при тех условиях и на тех местах, какие были у нас до предложения мира, и пусть ни римский народ не ропщет на консулов за данное ими обещание, ни мы – на добросовестность римского народа! Неужели никогда не будет у вас недостатка в причине к тому, чтобы, будучи побежденными, не соблюдать договора? Вы дали заложников Порсене[534] и тайком увели их обратно; золотом вы выкупили свое государство у галлов: галлы были убиты во время получения золота[535]; вы заключили с нами мир с тем, чтобы мы возвратили вам взятые в плен легионы: мир этот вы считаете недействительным; и всегда вы придаете обману какую-нибудь личину справедливости! Римский народ не одобряет спасения его легионов ценою позорного мира?!.. Пусть он оставит этот мир про себя, а пленные легионы возвратит во власть победителя: это было бы согласно с честностью, приличествовало бы договорам и священным обрядам, исполняемым фециалами. Итак, ты достиг того, к чему стремился путем заключения договора, а именно: спасения стольких граждан; я же не достиг мира, который выговорил себе, возвратив тебе этих людей, – и это ты, Авл Корнелий, и вы, фециалы, называете правом народов?!

Я не принимаю тех, которых вы притворно выдаете, не верю их выдаче и не мешаю им возвратиться в государство, связанное данным обещанием, вызвавшее гнев всех богов, воля которых подвергается осмеянию. Воюйте, так как Спурий Постумий только что ударил коленом посла-фециала! Боги так и поверят, что Постумий – самнитский, а не римский гражданин, что римский посол подвергся оскорблению со стороны самнита и что поэтому вы справедливо пошли на нас войною! И не стыдно вам выставлять на свет такое поругание над религией?… Не стыдно старцам и бывшим консулам выдумывать для нарушения данного слова увертки, едва достойные детей?! Иди, ликтор, сними оковы с римлян! Пусть никто не препятствует им идти, когда им будет угодно!..»

И те невредимо возвратились из-под Кавдия в римский лагерь, освободив, без сомнения, себя, а может быть, и государство от данного слова.

12. Самниты, понимая, что вместо мира, к предложению которого они отнеслись так кичливо, вновь загорелась ожесточеннейшая война, не только предчувствовали, но почти воочию видели все, что случилось потом; слишком поздно и напрасно восхваляли они оба совета старого Понтия; избрав средину между этими советами, они обманулись, променяли обладание победой на сомнительный мир и, потеряв случай сделать добро или зло, должны были вести войну с теми, которых могли навсегда или уничтожить, как врагов, или сделать своими друзьями. И хотя еще ни в одном сражении не склонялось счастье на чью-либо сторону, но после Кавдинского мира настроение умов изменилось до такой степени, что сдача сделала Постумия среди римлян более славным, чем Понтия среди самнитов – победа, обошедшаяся без кровопролития; при этом возможность вести войну римляне считали за верную победу, а самниты были убеждены в том, что возобновление римлянами войны есть в то же время и победа их.

Между тем сатриканцы перешли на сторону самнитов, и благодаря неожиданному прибытию последних (а вместе с ними, как достоверно известно, находились и сатриканцы) ночью была занята колония Фрегеллы; затем обоюдный страх держал в бездействии и тех и других до самого рассвета. С рассветом началась битва; некоторое время она оставалась нерешительной, как потому, что сражение шло за алтари и очаги, так и потому, что с крыш помогала толпа неспособных к войне граждан, – и фрегелланцы устояли. Но обман дал делу другой оборот: фрегелланцы поверили самнитскому глашатаю, который объявил, что тот, кто сложит оружие, уйдет невредимым; надежда на это отвлекла умы от сражения, и воины повсюду начали бросать оружие. Часть наиболее упорных с оружием в руках прорвались через задние ворота, и смелость их доставила им бóльшую безопасность, чем прочим страх, вызвавший неосторожное доверие; напрасно взывали они к богам и напоминали о данном обещании; самниты обложили их огнем и сожгли[536].

Консулы разделили между собою театр военных действий: Папирий отправился в Апулии к Луцерии, где содержались под стражей взятые у Кавдия в качестве заложников римские всадники, а Публилий остановился в Самнии против самнитских легионов, бывших под Кавдием. Это обстоятельство поставило самнитов в затруднительное положение: они не решались ни идти к Луцерии, боясь, как бы неприятель не стал теснить их с тыла, ни оставаться на месте, из опасения потерять тем временем Луцерию. Поэтому они признали за самое лучшее предоставить дело решению судьбы и покончить войну с Публилием; и вот они выводят войско на сражение.

13. Намереваясь сразиться с ними и полагая, что предварительно нужно ободрить воинов, Публилий приказал созвать собрание. Чрезвычайно быстро сбежались воины к палатке полководца, но за криком тех, которые требовали битвы, совершенно не слышали его увещаний: каждого ободрял его собственный дух, не забывший о позоре. Тесня знаменосцев, устремляются они в битву и, чтобы в стычке не терять времени, пуская дротики и затем обнажая мечи, они, как бы по данному знаку, бросают дротики и, обнажив мечи, бегом пускаются на неприятеля. Тут вовсе не было места искусству полководца в расположении боевых линий и резервов: гнев воинов, почти обезумевших от бешенства, сделал все: враги не только были обращены в бегство, но не осмелились остановиться даже в собственном лагере и врассыпную устремились в Апулию; однако в Луцерию они пришли с войском, вновь собранным воедино. Римляне с таким же ожесточением, с каким пронеслись через средину неприятельского войска, бросились и в лагерь врагов; там было больше пролито крови, больше убито, чем в сражении, и под влиянием гнева была уничтожена бóльшая часть добычи.

Другое войско с консулом Папирием вдоль берега моря достигло Арп[537]; местности, через которые лежал их путь, были совершенно спокойны, скорее вследствие обид со стороны самнитов и ненависти к ним, чем вследствие какого-либо благодеяния со стороны римского народа; дело в том, что самниты, живя в то время по деревням в горах, опустошали местности, расположенные на равнине и по морскому берегу, так как они, будучи сами суровыми горцами, презирали более изнеженный и, как это обыкновенно бывает, соответствующий природе населяемой местности образ жизни земледельцев. Если бы эта страна осталась верна самнитам, то войско римское или не могло бы дойти до Арп или, будучи отрезано от подвоза провианта, погибло бы вследствие господствовавшего между Римом и Арпами недостатка во всем необходимом. Да и тогда, когда они пошли от Арп к Луцерии, нужда угнетала одинаково и осаждающих, и осажденных. Все доставлялось римлянам из Арп, впрочем, в таком незначительном количестве, что для воинов, отправлявших караулы и сторожевую службу и занятых осадными работами, хлеб из Арп привозили в лагерь всадники в небольших кожаных мешках; но иногда, вследствие встречи с неприятелем, они были вынуждены бросать с лошадей провиант и сражаться. Прежде чем подошел другой консул с победоносным войском, осажденным был привезен с самнитских гор провиант и в город впущены вспомогательные войска; прибытие Публилия еще более стеснило неприятелей во всем: предоставив осаду города товарищу, он на досуге ходил там и сям по полям и уничтожил всякую возможность для врагов подвозить провиант. Поэтому, так как не было никакой надежды на то, что осажденные в состоянии будут далее выносить недостаток, самниты, стоявшие лагерем при Луцерии, принуждены были, собрав отовсюду свои боевые силы, вступить в бой с Папирием.

14. В то время как те и другие готовились к битве, в дело вмешались тарентинские послы[538], предлагая самнитам и римлянам отказаться от войны и заявляя, что, по чьей вине не будет сложено оружие, против тех они будут сражаться за другую сторону. Выслушав этих послов, Папирий, как будто убежденный их словами, ответил им, что он посоветуется об этом со своим товарищем. Призвав его и употребив все время на приготовление к битве, Папирий переговорил с ним об этом деле, хотя оно для него вовсе не подлежало сомнению, и дал знак к битве. В то время как консулы, как это водится перед началом битвы, занимались производством гаданий и отдавали нужные распоряжения, к ним приблизились в ожидании ответа тарентинские послы. Папирий сказал им: «Тарентинцы! Пулларий объявляет, что результат птицегаданий благоприятен; кроме того, и жертвоприношение предвещает счастливый исход: мы идем на бой, как видите, под покровительством богов!» Затем он приказал нести знамена и вывел войска, браня тщеславный народ, который, не будучи в состоянии, вследствие внутренних мятежей и неурядиц, управиться со своими собственными делами, считает себя в праве другим предписывать законы мира и войны.

С другой стороны, самниты отложили всякое попечение о войне потому ли, что на самом деле желали мира, или потому, что им было выгодно притворяться, с целью снискать себе расположение тарентинцев. Увидав, что, вопреки их ожиданиям, римляне выстроились в боевой порядок, самниты начали кричать, что они покорны воле тарентинцев, не вступают в битву и не выносят оружия за вал; что, будучи жертвой обмана[539], они скорее перенесут все, что бы ни случилось, чем позволят себе казаться пренебрегшими мирным посредничеством тарентинцев. На это консулы отвечали, что они принимают это счастливое для них предзнаменование[540] и желают врагам такого образа мыслей, чтобы они не защищали даже и вала; а сами, разделив между собою войска, подступают к укреплениям неприятелей и, напав одновременно со всех сторон, бросаются на атаку их лагеря; при этом одна часть воинов засыпала рвы, другая – вырывала палисады и бросала их в ров; ожесточенных позором[541] воинов поощряло не только врожденное им мужество, но также и гнев. «Здесь нет, – кричал каждый из них, – Кавдинских теснин, нет непроходимых ущелий, где коварство надменно победило ошибку[542], но римская доблесть, удержать которую не могут ни вал, ни рвы!» Они убивали одинаково и тех, кто сопротивлялся, и тех, кто был обращен в бегство, и безоружных, и вооруженных, рабов и свободных, взрослых и малолетних, людей и скот; и не осталось бы ни одного живого существа, если бы консулы не подали сигнала к отступлению и приказаниями и угрозами не выгнали из неприятельского лагеря жаждущих убийства воинов. Так как воины были раздражены тем, что им помешали в их сладостном упоении гневом, то консулы тотчас же обратились к ним с речью, чтобы разъяснить им, что они, консулы, никому из воинов не уступали и не уступят нисколько в ненависти к неприятелю; что, напротив, они были бы руководителями как на войне, так и в ненасытной жажде мести, если бы их не удерживала мысль о шестистах всадников, содержащихся в качестве заложников в Луцерии; они опасаются, как бы враги, совершенно потеряв надежду на милосердие и желая прежде погубить, чем погибать, в ослеплении не убили их. Воины восхваляли эту речь консулов, радовались тому, что их гневу было оказано противодействие, и сознавались, что лучше претерпеть все, чем подвергать опасности спасение стольких знатных лиц из римской молодежи.

15. После того как собрание было распущено, состоялся совет о том, всеми ли силами осаждать Луцерию или же с одним из войск, во главе с его вождем, сделать нападение на окрестных апулийцев, народ дотоле сомнительного образа мыслей. Выступив с целью обойти Апулию, консул Публий в один поход покорил несколько племен ее силою оружия или принял в союз путем заключения договоров. Осуществились вскоре и надежды Папирия, остававшегося осаждать Луцерию: дело в том, что самниты, стоявшие гарнизоном в Луцерии, будучи побеждены голодом вследствие того, что все пути, по которым подвозился из Самния провиант, были отрезаны, отправили послов к римскому консулу, предлагая ему получить обратно всадников, бывших причиной войны, и снять осаду. Папирий отвечал послам, что им следовало бы спросить у Понтия, сына Геренния, по совету которого они заставили римлян пройти под ярмом, чтó, по его мнению, должны претерпеть побежденные. «Впрочем, – продолжал Папирий, – так как вы предпочли собственному относительно себя решению, чтобы вами распорядились по справедливости враги, я приказываю вам объявить жителям Луцерии следующее: орудие, обоз, вьючный скот и всех неспособных к войне граждан должны они оставить в стенах города, воинов же я, не нанося нового бесчестия, а мстя за нанесенное, заставлю в одних рубашках пройти под ярмом!» Ни на что не последовало отказа: семь тысяч воинов были проведены под ярмом; в Луцерии захвачена громадная добыча, причем были взяты обратно все знамена и оружие, потерянные у Кавдия, и (что превосходило всякую радость) возвращены всадники, которых как заложников за соблюдение мира самниты передали для охраны в Луцерию.

Едва ли есть другая победа римского народа, более известная внезапной переменой обстоятельств, если уж даже вождь самнитов Понтий, сын Геренния, как я нахожу в некоторых летописях, чтобы загладить позор, понесенный консулами вместе с прочими, был проведен под ярмом. Впрочем, не столько я удивляюсь тому обстоятельству, что не разъяснен вопрос, действительно ли неприятельский полководец сдался и был проведен под ярмом. Гораздо удивительнее сомнение в том, совершил ли подвиги у Кавдия, а затем у Луцерии диктатор Луций Корнелий вместе с начальником конницы Луцием Папирием Курсором, и был ли этот единственный мститель за нанесенный римлянам позор почтен триумфом, может быть, самым заслуженным до сего времени после триумфа Фурия Камилла[543], или же эта честь принадлежит консулам и главным образом Папирию. За этим недоразумением следует другое, а именно: Папирий ли Курсор на ближайших комициях был вместе с Квинтом Авлием Церретином, отправлявшим должность во второй раз, избран консулом в третий раз, удержав за удачу при Луцерии должность и на следующий год, или же избран был Луций Папирий Мугиллан, причем ошибка произошла в прозвищах?

16. Не подлежит сомнению, что уже затем война была доведена до конца консулами. Авлий одним счастливым сражением окончил войну с ферентинцами, принял капитуляцию самого города, куда собралось разбитое войско, и приказал доставить заложников. С одинаковым успехом другой консул вел дело с сатриканцами, которые, будучи римскими гражданами, отпали после кавдинского поражения на сторону самнитов и приняли их гарнизон в свой город. Когда войско было придвинуто к стенам Сатрика, оттуда были отправлены к консулу послы, с целью вымолить себе мир, но получили от него суровый ответ не возвращаться к нему, если не будет перебит или выдан самнитский гарнизон; слова эти напугали колонистов более, чем сама война. Поэтому тотчас же затем послы спросили консула, каким образом, по его мнению, могут они, немногочисленные и слабые, употребить силу против такого могучего и вооруженного гарнизона? Получив приказание просить совета у тех же, по наущению которых они приняли в свой город гарнизон, послы были отпущены и, с трудом добившись у консула позволения посоветоваться об этом деле с сенатом и принести ему ответ, возвратились восвояси.

Сатриканский сенат разделялся на две партии: во главе одной стояли виновники отпадения от римского народа, другая состояла из верных Риму граждан; но и те и другие, с целью снова снискать мир, наперебой старались услужить консулу; одна партия, ввиду того, что гарнизон самнитов вследствие совершенной неподготовленности выдерживать осаду намерен был в следующую ночь выйти из города, сочла достаточным известить консула, в какой час ночи, какими воротами и на какую дорогу выйдет неприятель; другая, против воли которой произошло отпадение на сторону самнитов, в ту же ночь даже отворила консулу ворота и ночью тайно пустила в город вооруженных людей. Таким образом, вследствие двойной измены и гарнизон самнитов был захвачен внезапно, так как в лесистых местах около дороги была устроена засада, и со стороны города, наполненного врагами, поднялся крик; в течение одного часа самниты были перебиты, Сатрик взят, и все очутилось во власти консула. Произведя следствие о том, при чьем содействии произошло отпадение, консул наказал розгами тех, кого нашел виновными, и отрубил им головы и, поставив сильный гарнизон, отнял оружие у сатриканцев.

Затем Папирий Курсор, по свидетельству писателей, которые сообщают, что под его предводительством была вновь взята Луцерия и самниты проведены под ярмом, отправился в Рим праздновать триумф. И действительно, Папирий был человек, без сомнения, достойный всякой воинской славы, отличавшийся не только мощью духа, но и телесной силой; особенно же замечательна была в нем быстрота ног, от которой он и получил свое прозвище[544]. Говорят, что он побеждал в беге всех своих современников вследствие громадной физической силы или вследствие телесных упражнений, а также он много ел и пил. И ни с кем другим, говорят, военная служба не была тяжелее, как для пехотинца, так и для всадника, потому что сам он не знал усталости. Так, однажды всадники осмелились попросить у него за успешное дело облегчить несколько их труд; на это Папирий ответил: «Для того, чтобы вы не говорили, что я ни в чем не сделал вам облегчения, я позволяю вам, слезая с лошадей, не тереть себе непременно спины руками!» Громадна также была в этом человеке способность повелевать, как союзниками, так и согражданами. Как-то пренестинский претор[545], вследствие робости, слишком медленно вывел своих воинов из резервов в первую линию; Папирий, расхаживая перед своей палаткой, приказал позвать его и велел ликтору приготовить секиру. Ни жив, ни мертв стоял при этих словах пренестинец. «Ну-ка, ликтор, – сказал Папирий, – сруби этот пень, неудобный для гуляющих!» И, напугав претора смертной казнью, Папирий наложил на него один только денежный штраф и отпустил. Без сомнения, даже в те времена, более всех других изобиловавшие людьми доблестными, не было ни одного человека, который бы служил для Римского государства большей опорой, чем Папирий; мало того, в нем видели вождя, равного по мужеству великому Александру и способного противостать ему, если бы тот, покорив Азию, обратил свое оружие на Европу.

17. Можно заметить, что с самого начала этого труда я не имел никакого желания отступать более, чем это позволительно, от порядка событий и вовсе не стремился к тому, чтобы, украшая свой труд введением в него разнообразных предметов, дать таким образом и читателям приятные, как бы состоящие вне связи с текстом, рассказы, и душе своей отдохновение. Несмотря на это, упоминание о таком великом царе и полководце вызывает на свет те, втайне хранимые, размышления, которые часто занимали мой ум: хотелось бы исследовать, какова была бы судьба Римского государства, если бы пришлось воевать с Александром.

Наибольшее значение на войне имеет, по-видимому, многочисленность и доблесть воинов, искусство полководцев и счастье, играющее важную роль во всех человеческих делах, в особенности же в делах, касающихся войны. Если рассмотреть эти условия и каждое порознь, и все вместе, то на основании их легко поручиться за то, что Римское государство, не побежденное другими царями и народами, не было бы побеждено и Александром. Прежде всего, чтобы начать со сравнения полководцев, я со своей стороны не отрицаю того, что Александр был превосходный полководец, но слава его еще более увеличилась от того, что он был один[546] и что умер он юношей в момент возрастания своего могущества, еще не изведав немилостей судьбы. Оставляя в стороне других славных царей и вождей, великие примеры человеческих несчастий, что другое, как не долгая жизнь, подвергала превратностям судьбы особенно восхваляемого греками Кира, как недавно Помпея Великого?

Перечислять ли мне римских полководцев, не всех, конечно, и не всех времен, но хотя тех самых, с которыми, как с консулами или диктаторами, пришлось бы воевать Александру, а именно: Марка Валерия Корва, Гая Марция Рутула, Гая Сульпиция, Тита Манлия Торквата, Квинта Публилия Филона, Луция Папирия Курсора, Квинта Фабия Максима, двух Дециев, Луция Волумния и Мания Курия? Непосредственно за ними следуют великие мужи, с которыми пришлось бы иметь дело Александру, если бы он прежде, чем воевать с Римом, начал войну с Карфагеном и в более зрелом возрасте переправился в Италию. Каждого из них природа наделила мужеством и умом такими же точно, как и Александра, и военная дисциплина, передаваемая от одного другому с самого основания города Рима, обратилась как бы в науку, определяемую постоянными правилами. Так вели войны цари, так вели их потом изгнавшие царей Юнии и Валерии, так затем – Фабии, Квинкции и Корнелии, так, наконец, вел войны Фурий Камилл, которого видели стариком те юноши, которым пришлось бы воевать с Александром. Что же касается личного участия Александра в сражении, обстоятельства, также служащего в достаточной мере основанием его славы, то в этом, разумеется, уступили бы ему, представ в качестве противников на поле битвы, Манлий Торкват или Валерий Корв, которые, прежде чем стать знаменитыми вождями, прославились в качестве простых воинов?! Уступили бы ему Деции, которые, обрекши себя на смерть, кидались на врага?! Уступил ли бы Папирий Курсор, обладавший замечательной физической силой и такой же твердостью духа?! Благоразумие одного юноши[547] могло бы восторжествовать, чтобы не называть отдельных личностей, над тем римским сенатом, надлежащее представление о котором усвоил себе только тот[548], кто сказал, что сенат состоит из царей?! Впрочем, опасность заключалась, вероятно, в том, что Александр искуснее, чем кто-либо из названных мною, изберет место для лагеря, примет лучшие меры к доставке провианта, искуснее предостережется от засады, улучит более удобное время для битвы, лучше построит войско в боевой порядок и подкрепит его резервами?! Нет, Александр сказал бы, что имеет дело не с Дарием! [549] Тот тащил за собой толпу женщин и евнухов, утопал в пурпуре и золоте, обремененный внешними атрибутами своего счастья, и Александр вернее захватил его как добычу, чем победил как врага, не пролив капли крови, только удачно взяв на себя смелость презреть пустой призрак его величия! Если бы увидел Александр ущелья Апулии и горы Лукании, где еще свежи следы его семейного несчастья, так как там погиб недавно дядя его Александр[550], царь Эпира, то вид Италии показался бы ему далеко не таким, каков был вид Индии, по которой он пошел с пьяным войском, с музыкой и пляскою.

18. Притом, говоря об Александре, мы имеем в виду то время, когда он еще не был опьянен счастьем, переносить которое он был менее способен, чем кто-либо другой. Если же судить о нем по характеру его нового положения и по новому, так сказать, образу мыслей, который он воспринял после побед, то станет ясным, что он явился бы в Италию более похожим на Дария, чем на Александра, и привел бы войско, забывшее о Македонии и уже перенявшее персидские нравы[551]. Говоря о таком великом царе, прискорбно вспоминать о кичливой перемене в его одежде, о требованиях рабского себе почтения с земными поклонами, тяжелых для македонян даже в том случае, если бы они были побеждены, тем более тяжелых для них как победителей; о гнусных казнях[552], об убийствах друзей во время попоек и пиров[553] и о тщетных стараниях придумать себе родословное древо[554]. Что, если бы страсть к вину день ото дня становилась все сильнее и сильнее, если бы гнев – грозный и пламенный (говорю только о том, в чем согласны между собою писатели) – увеличивался со дня на день? Неужели можем мы признать это совершенно безвредным для доблести полководца?

Но, может быть, как утверждают обыкновенно наиболее легкомысленные из греков, превозносящие похвалами с целью умалить славу римлян даже парфян[555], опасность состояла в том, что римский народ не мог бы устоять против величия самогó имени Александра (который, полагаю, не был известен римлянам даже по слуху) и что из такого множества знатнейших римлян никто не произнес бы свободно слова, против которого дерзнули (памятником этого служат речи) свободно говорить в Афинах[556], государстве, сокрушенном македонским оружием, видевшем в то время перед собою дымящиеся развалины Фив.

Представляйте себе какое угодно величие человека, все же величие это будет величием одного человека, приобретенным немного более чем десятилетним счастьем. Те, которые превозносят это величие на том основании, что римский народ-де, хотя и не был побежден ни в одной войне, однако терпел неудачи во многих сражениях, а у Александра все битвы кончались счастливо, – такие люди не понимают, что сравнивают подвиги человека, и притом юноши, с подвигами народа, ведущего войны уже восьмисотый год. Можем ли мы удивляться тому, что, тогда как с нашей стороны считается больше веков, чем с его – годов, судьба в такой долгий промежуток менялась чаще, чем в течение тринадцати лет? Почему не сравнивать человека с человеком, вождя с вождем, счастье со счастьем? Скольких вождей римских я могу назвать, для которых судьба битвы никогда не была неблагоприятной! Можно просмотреть в летописях и списках должностных лиц страницы консулов и диктаторов, доблесть и счастье которых ни разу не подало римскому народу повода к неудовольствию, и они заслуживают тем большего удивления, сравнительно с Александром или каким-нибудь другим царем, что некоторые из них отправляли должность диктатора по десять или двадцать дней, и никто не отправлял должности консула более года! Наборы встречали препятствие со стороны народных трибунов; на войну эти вожди шли позже, чем следовало, раньше времени отзываемы были для созыва комиций; во время самого разгара войн кончался год, то необдуманность, то превратный образ мыслей сотоварища служили препятствием или приносили вред; принимали должность после неудач предшественника; войско они получали или состоявшее из рекрутов, или испорченное дурною дисциплиною. А цари, клянусь Геркулесом, не только свободны от всяких препятствий, но, будучи господами положения и времени, всем управляют по своей воле, а не следуют советам других. Итак, непобедимый Александр воевал бы с непобедимыми вождями и поставил бы на карту одинаковые шансы на успех; мало того, он подвергся бы тем большей опасности, что македоняне имели одного Александра, не только подверженного многим случайностям, но даже и подвергавшего им себя, а римлян, равных Александру и по славе, и по величине подвигов, было много, и из них каждый мог, повинуясь велению своей судьбы, жить и умереть без опасности для государства.

19. Остается сравнить боевые силы обеих сторон по числу и роду войск или по количеству вспомогательных сил. При переписях того времени в цензорские списки вносилось по двести пятьдесят тысяч человек. Стало быть, в случае отпадения всех латинских союзников из одних почти городских рекрутов набиралось десять легионов[557]; в те годы часто по четыре и по пяти армий вели войны в Этрурии, Умбрии, где к нашим врагам присоединялись и галлы, в Самнии и в земле луканцев. Далее весь Лаций с сабинянами, вольсками и эквами, со всей Кампанией, частью Умбрии и Этрурии, с пиценами, марсами, пелигнами, вестинами и апулийцами, и также весь населенный греками берег Нижнего моря от Фурий до Неаполя и Кум и далее от Антия и Остии до земли самнитов Александр нашел бы или мощными союзниками римлян, или их врагами, обессиленными уже войною. Сам он переправился бы через море с македонскими ветеранами, числом не более 30 000 человек, и с 4000 всадников, преимущественно фессалийских; ибо это составляло ядро его войска. Если же бы он присоединил к себе персов, индийцев и другие народы, то в лице их он повлек бы за собою скорее помеху, чем помощь. Прибавь сюда еще и то, что у римлян рекруты для пополнения войска были дома, под рукою, а у Александра, так как ему пришлось бы воевать в чужой земле, войско (что потом и случилось с Ганнибалом) пришло бы в упадок. Оружием у македонян служил круглый щит и длинное македонское копье, а у римлян – продолговатый щит, более прикрывавший тело, и дротик, – оружие, действующее при ударе и бросании гораздо сильнее копья. Воины тех и других сражались стойко, не разбивая рядов; но фаланга македонян была неподвижна и однородна, а римская боевая линия была более разнообразна и состояла из большого числа частей; ее легко было разъединить, где это было нужно, и соединить вновь. Наконец, кто мог сравняться с римским воином в работе, кто был более его способен к перенесению трудов? Будучи побежден в одном сражении, Александр проиграл бы войну! А какая битва была бы в состоянии сокрушить римлян, которых не сокрушили ни Кавдий, ни Канны. Да, не один раз, даже в случае удачного начала предприятия, пришлось бы Александру вспомнить о персах, индийцах и неспособных к войне народах Азии и сказать, что до той поры он воевал с женщинами! Последнее, как говорят, высказал пораженный смертельной раной Александр, царь Эпира, сравнивая судьбу войн, веденных этим самым юношей в Азии, с судьбою его собственных войн.

Я же, со своей стороны, припоминая, что в Первую Пуническую войну борьба с карфагенянами на море продолжалась двадцать четыре года[558], думаю, что жизни Александра едва хватило бы для одной войны. И, может быть, он был бы подавлен одновременно войной с римлянами и с карфагенянами, так как, с одной стороны, Карфагенское государство было связано с Римским старинными союзами[559], с другой стороны, одинаковый страх поднял бы против общего врага два государства, могущественнейших по силе вооружения и по числу людей. Хотя и не в то время, когда вождем был Александр, и уже в период упадка Македонии, но римляне изведали борьбу с македонянами, в войне против Антиоха, Филиппа и Персея[560], не только не потерпев при этом ни одного поражения, но даже без риска со своей стороны.

Станем судить без предубеждения и забудем о междоусобных войнах! Никогда мы не уступим ни конному, ни пешему врагу, ни в открытом бою, ни на месте, представляющем одинаковые условия для нас и для врагов наших, в особенности же на позиции, выгодной для нас! Обремененный оружием воин может бояться всадника, стрел, непроходимых гор, местностей, недоступных для подвоза провианта; но он прогонял и будет прогонять тысячи войск сильнее, чем войско македонян и Александра, только бы вечно пребывала любовь к тому миру, среди которого мы живем[561], и забота о гражданском согласии.

20. Затем консулами были избраны Марк Фолий Флакцина и Луций Плавтий Венокс. В этом году [318–317 гг.] прибыли от многих самнитских народов послы ходатайствовать о возобновлении союзного договора; повергшись ниц на землю, они тронули сенаторов, и им приказано было обратиться к народу; но здесь их просьбы далеко не имели такого успеха. Итак, в союзном договоре им было отказано, но они вымолили себе двухлетнее перемирие, после того как в течение нескольких дней одолевали своими просьбами отдельных лиц. Также и жители городов Теана и Канузия в Апулии, доведенные до крайности опустошениями, дали заложников консулу Луцию Плавтию и сдались Риму.

В том же году впервые в Капую стали выбирать префектов, после того как претор Луций Фурий дал им законы: о том и другом[562] как о спасительном средстве просили сами жители Капуи, так как дела их вследствие внутренних раздоров были в расстройстве. Тогда же в Риме прибавлены две трибы: Уфентинская и Фалернская[563]. Вследствие шаткости положения дел в Апулии и театы[564] апулийские явились к вновь избранным консулам, Гаю Юнию Бубульку и Квинту Эмилию Барбуле, с просьбой о заключении союзного договора, и поручились за соблюдение по всей Апулии мира с римским народом. Благодаря этому смелому обещанию они достигли заключения союзного договора, однако не равного, а на условии подчинения римскому народу. После покорения Апулии – ибо Юний овладел также и сильно укрепленным городом Форентом – поход был продолжен далее, в Луканию; здесь благодаря неожиданному прибытию консула Эмилия взят приступом город Нерул; когда между союзниками распространился слух о том, что благодаря римским распорядкам дела Капуи приобрели устойчивость, то и для антийцев, которые тоже жаловались на то, что они живут без определенных законов и начальства, сенат поручил составить законы патронам каждой колонии[565]. И не только римское оружие, но и законы римские в отдаленных пределах являли свою мощь и силу.

21. В конце года [316 г.] консулы Гай Юний Бубульк и Квинт Эмилий Барбула передали легионы не избранным ими консулам, Спурию Навтию и Марку Попилию, а диктатору Луцию Эмилию. Последний, приступив вместе с начальником конницы Луцием Фульвием к осаде Сатикулы, тем подал самнитам повод возобновить военные действия. Теперь римлянам грозила опасность с двух сторон: с одной стороны самниты, чтобы освободить от осады своих союзников, собрали большое войско и расположились станом неподалеку от римского лагеря; с другой – жители Сатикулы, отворив внезапно ворота, с сильным шумом бросились на римские аванпосты. Затем и те и другие, надеясь более на постороннюю помощь, чем на свои собственные силы, тотчас начали сражение и по правилам стали теснить римлян; но, хотя сражение и происходило на два фронта, однако диктатор обезопасил боевую линию с той и другой стороны, – избрав такое место, что неприятелю трудно было обойти его, и сделав свой фронт двусторонним. Однако с большим ожесточением он ударил на тех, которые сделали вылазку, и без больших усилий прогнал их внутрь стен; затем он обратил все войско на самнитов; сражение здесь было более упорное; победа, насколько она запоздала, настолько же была несомненна и решительна; разбитые и прогнанные в лагерь, самниты ночью затушили сторожевые огни и втихомолку ушли: потеряв надежду спасти Сатикулу, они сами осадили союзную с Римом Плистику, чтобы отплатить врагу такою же неприятностью.

22. По окончании года [315 г.] войну продолжал диктатор Квинт Фабий. Новые консулы[566], как и прежние, оставались в Риме; Фабий же, чтобы принять войско от Эмилия, прибыл с дополнительным отрядом к Сатикуле, так как и самниты не остались у Плистики, но, вызвав из отечества новые войска и надеясь на свою многочисленность, стали лагерем на том же самом месте, где стояли раньше[567]; здесь они вызывали римлян на сражение, пытаясь отвлечь их таким образом от осады. Тем бóльшие усилия направил диктатор на неприятельские стены и все военные действия сосредоточивал исключительно на штурме города; против же самнитов он принял меньшие меры предосторожности, расставив с их стороны только пикеты, с целью предотвратить нападение на лагерь. Тем смелее подъезжали самниты к валу и не давали римлянам покоя.

Когда неприятель был уже почти в воротах лагеря, начальник конницы Квинт Авлий Церретан, не спросясь диктатора, с большим шумом выехал из лагеря со всеми отрядами конницы и отбросил неприятеля. Тут в битве, по самому ее характеру отнюдь не упорной, судьба явила свое могущество тем, что причиняла с той и другой стороны страшный урон и самим вождям ниспослала славную смерть. Полководец самнитов, негодуя на то, что его разбили и обратили в бегство оттуда, куда он так смело подскакал, упрашивая и убеждая всадников, первый возобновил сражение; на него-то в тот момент, когда он, выделяясь из толпы своих, побуждал их к битве, бросился с копьем, готовым поразить, римский начальник конницы и так сильно пришпорил своего коня, что одним ударом замертво сбросил самнитского вождя с лошади. Но вследствие гибели вождя толпа воинов не смутилась, как это обыкновенно бывает, а только еще более ожесточилась: все окружавшие вождя стали бросать стрелы в Авлия, неосторожно заехавшего в ряды неприятелей. Но особенную честь отмстить за самнитского полководца боги предоставили его брату: полный печали и гнева, он стащил с коня победоносного начальника конницы и умертвил его. Даже тело Авлия, павшего среди неприятельских рядов, едва не досталось в руки самнитов; но римляне тотчас спешились; то же самое принуждены были сделать и самниты, и внезапно образовавшиеся боевые колонны завязали около тел вождей пешее сражение, в котором римляне бесспорно стоят выше самнитов: отбив тело Авлия, победители с радостью, к которой примешивалось чувство горести, отнесли его в лагерь. Потеряв вождя и испытав свои силы в конном сражении, самниты покинули Сатикулу, защиту которой считали бесполезной, и возвратились к осаде Плистики; в течение немногих дней римляне овладели Сатикулой, которая сдалась им, а самниты штурмом взяли Плистику.

23. Затем театр военных действий был перенесен в другое место: из Самния и Апулии легионы были переведены к Соре, так как жители ее, перебив римских колонистов, отпали на сторону самнитов. Римское войско раньше самнитов большими переходами достигло Соры, с целью отмстить за убийство сограждан и возвратить под свою власть колонию; но так как разведчики, рассеянные по дорогам, один за другим приносили известия о том, что легионы самнитов следуют за ним и находятся уже невдалеке, то римляне двинулись навстречу неприятелям, и у Лавтул произошло нерешительное сражение; ни поражения, ни бегства с которой-либо стороны не было, а ночь разняла сражающихся, оставив их в неведении насчет того, побеждены они или победили. У некоторых писателей я нахожу известие, что битва эта была неблагоприятна для римлян и что в ней пал начальник конницы Квинт Авлий.

Назначенный на место Авлия начальник конницы Гай Фабий прибыл из Рима с новым войском и, спросив диктатора через посланных вперед глашатаев о том, где ему остановиться, когда и с какой стороны напасть на врагов, остановился в потаенном месте, подробно осведомившись насчет того, как ему нужно было поступать в каждом данном случае. В продолжение нескольких дней после битвы диктатор держал своих за валом, имея вид скорее осажденного, чем осаждающего; затем внезапно дал знак к битве. Считая более полезным для воспламенения мужества храбрецов сознание того, что для каждого из них не осталось никакой надежды на что-либо другое, кроме как на самого себя, он скрыл от воинов прибытие начальника конницы и нового войска и, как будто бы все спасение их заключалось только в вылазке, сказал им: «Воины! Мы захвачены в тесном месте, и нет нам никакой другой дороги, кроме той, которую мы проложим себе победой! Место стоянки нашей достаточно безопасно благодаря своим укреплениям; но в то же самое время оно внушает опасения вследствие недостатка провианта, так как, с одной стороны, все земли кругом, откуда можно было бы подвозить съестные припасы, отложились от нас, а с другой – если бы люди и желали помочь нам, то местность неудобна для этого. Поэтому я не стану обольщать вас тем, что оставлю здесь лагерь, в который вы могли бы, как накануне, укрыться в случае, если победа будет не в ваших руках. Воины должны служить защитою укреплениям, а не укрепления воинам! Пусть владеют лагерем и укрываются в нем те, которым нужно затягивать войну, мы же отнимем у себя возможность искать защиты во всем другом, кроме победы! Несите знамена на врага! Как только войско выйдет за вал, те, кому это приказано, зажгут лагерь. Ваши потери, воины, пополнятся добычею со всех отложившихся от нас окрестных народов!» Воспламененные речью диктатора, ясно указывавшей на крайне критическое положение, воины выступили против врагов; немало возбуждал их и самый вид пылающего сзади их лагеря (хотя огонь, согласно приказанию диктатора, был подложен только к ближайшим к ним частям его). Поэтому они бросились, как безумные, и при первом же натиске привели в беспорядок знамена неприятелей, а начальник конницы, увидав издали пылающий лагерь (это был условный знак), вовремя напал на неприятелей с тыла; таким образом, самниты были окружены и бросились бежать врассыпную, каждый куда мог; громадная масса их под влиянием страха столпилась в кучу и, мешая, вследствие скученности, сама себе, была окружена и перебита. Лагерь неприятельский был взят и разграблен, а войско, обремененное взятою в нем добычею, диктатор отвел обратно в римский лагерь; далеко не так воины радовались победе, как тому, что, кроме небольшой части лагеря, уничтоженной пожаром, все остальное нашли они, вопреки ожиданию, невредимым.

24. Затем войско возвратилось к Соре. Новые консулы, Марк Петелий и Гай Сульпиций, приняли войско от диктатора Фабия, распустили большую часть ветеранов, а для пополнения войск привели новые когорты. Но ввиду неприступности местоположения города нельзя было составить строго определенного плана нападения, и победа или должна была затянуться, или же, в случае ее ускорения, представлялась сопряженной с опасностью[568]. В это время перебежчик из Соры, тайно уйдя из города, добрался до римских аванпостов и приказал немедленно вести себя к консулам; будучи приведен к ним, он обещал передать им город. Затем на вопрос, каким образом он сделает это, дал, по-видимому, небезосновательные объяснения и тем побудил отодвинуть почти соединенный с городскими стенами римский лагерь на шесть тысяч шагов от города, ибо в таком случае, говорил он, дневные караулы и ночные пикеты будут с меньшей бдительностью охранять город. А сам он в следующую затем ночь, приказав когортам засесть в перелесках под городом, повел с собою десять отборных воинов по крутым и почти непроходимым местам в крепость, куда снес заранее большее количество метательных копий, чем того требовало число воинов. К тому же там были камни, и случайно лежавшие, как это обыкновенно бывает в местах каменистых, и нарочно снесенные сюда горожанами, чтобы этим еще более обезопасить это место.

Остановив здесь римлян и указав им на узкую и крутую тропинку, поднимавшуюся из города в крепость, он сказал: «На этом месте даже трое вооруженных могли бы задержать какую угодно массу людей; а вас и числом десять и, что еще важнее, вы римляне и самые храбрые из римлян! За вас будет и место, и ночь, во время которой неизвестность представляет испуганным людям все в преувеличенном виде. Вот я произведу всеобщий переполох, а вы будьте внимательны и оставайтесь в крепости». Затем он сбежал с сильнейшим, насколько мог, шумом, крича: «Помогите, граждане! Крепость взята врагами! Идите, защищайте ее!» Так кричал он, врываясь в двери старейшин, так кричал он попадавшимся ему навстречу и тем, которые в трепете выбегали на улицы. Заразившись страхом от одного человека, масса распространяет его по всему городу; встревоженные начальники, слыша от посланных к крепости лазутчиков, что он занят метательными орудиями и вооруженными людьми (причем число их было ими преувеличено), теряют надежду вернуть крепость; все обращается в бегство; полусонные и большей частью безоружные жители разламывают ворота; через одни из них врывается привлеченный криками римский отряд и убивает бегающих в испуге по улицам людей. Уже Сора была взята, когда на рассвете прибыли консулы и приняли сдачу тех, которых судьба сохранила от ночной резни и бегства; из них 225 человек, которые единогласно всеми признавались виновниками и бесчеловечного избиения колонистов, и отпадения города, в оковах уведены были в Рим; остальную массу консулы оставили невредимо в Соре, поместив в ней гарнизон. Все, отправленные в Рим, были высечены на форуме розгами и обезглавлены к величайшему удовольствию плебеев, для которых было весьма важно, чтобы посылаемый всюду в колонии народ везде пользовался безопасностью.

25. Двинувшись из-под Соры, консулы пошли войною на область и города авзонов, потому что там с приходом самнитов, после сражения при Лавтулах, все пришло в движение и всюду по Кампании составлялись заговоры; даже сама Капуя не была чужда преступления. Мало того, следствие было перенесено даже в Рим и притом против некоторых из знатнейших лиц. Впрочем, племя авзонов подчинилось нам, как и Сора, вследствие измены со стороны городов. Было три города: Авзона, Минтурны и Весция; из этих городов двенадцать юношей, принадлежавших к лучшим фамилиям, составив между собою заговор, с целью предать свои города, явились к консулам и сообщили им, что их соотечественники уже давно ожидали прибытия самнитов и, лишь только услыхали о битве при Лавтулах, сочли римлян побежденными, а самнитам помогли, предоставив им вооруженных молодых людей. Затем после поражения самнитов мир с ними ненадежен: хотя они и не осмеливаются запереть перед римлянами ворота, чтобы не навлечь на себя войны, тем не менее твердо решились запереть их, если приблизится римское войско. При такой их нерешительности, говорили изменники, их можно застать врасплох.

Следуя их совету, римский лагерь был ближе подвинут, и в одно и то же время к трем городам были посланы воины – частью вооруженные – с тем чтобы тайно занять место вблизи стен, частью в одежде мирных граждан со скрытыми под одеждой мечами – с тем чтобы на рассвете, когда откроются ворота, войти в город. Последние начали избивать стражу и вместе с тем подали сигнал вооруженным воинам, чтобы те сбегались к ним из засады. Таким образом были заняты ворота, и в один и тот же час, по одному и тому же плану взяты три города. Но так как нападение было сделано в отсутствие вождей, то убийству не было границ, и племя авзонов, вследствие едва-едва доказанной виновности его в измене, было истреблено так, как будто бы оно вело борьбу с Римом не на жизнь, а на смерть.

26. В этом же году Луцерия, предав врагам римский гарнизон, подчинилась власти самнитов. Но изменники не долго оставались безнаказанными: неподалеку оттуда находилось римское войско, первым натиском которого был взят расположенный на равнине город. Жители Луцерии и самниты были перебиты все до одного; раздражение дошло до того, что даже в Риме, когда в сенате шло совещание об отправке в Луцерию колонистов, многие были того мнения, что город этот следует разрушить. Кроме ужасной ненависти к дважды побежденным врагам, отказаться от мысли об отправке сограждан так далеко от отечества, в среду столь враждебных народов заставляла также и отдаленность Луцерии. Впрочем, верх одержало то мнение, чтобы колонисты были отправлены; послано было 2500 человек.

В том же году, когда верность римлянам всюду поколебалась, в Капуе также были составлены тайные заговоры аристократов. Когда сенату было доложено о них, то это обстоятельство отнюдь не осталось без внимания, а было назначено следствие, и для производства следствия решено было избрать диктатора. Диктатором был избран Гай Мений; начальником конницы он назначил Марка Фолия. Страх перед этим сановником был весьма велик; итак, бывшие главарями заговора Калавий, Овий и Новий, вследствие ли страха или в силу сознания своей виновности, добровольной, без сомнения, смертью избавили себя от суда прежде, чем на них был сделан донос диктатору. Затем, лишь только в Кампании иссяк материал для следствия, дело было перенесено в Рим; причиной тому было толкование, что сенат-де приказал произвести следствие не лично о тех, кто составлял заговор в Капуе, а вообще о тех, которые где-либо соединялись в партии и составляли заговоры против государства; что-де и интриги, которые затеваются с целью достижения почетных должностей, враждебны государству. Следствие расширилось, как по числу дел, так и по количеству привлеченных к нему лиц, причем диктатор утверждал, что его полномочия в производстве следствия безграничны. Поэтому стали привлекаться к суду знатные лица, и на их апелляции к трибунам никто не оказывал им помощи, чтобы имена их не заносились в списки обвиняемых; поэтому знатные и не только те, против кого было возбуждено обвинение, но все до единого стали говорить, что это обвинение касается лишь людей «новых», а не их, лиц знатных, так как для них, если не стоит на пути никакой коварной интриги, открыта дорога к почестям; что даже диктатор и начальник конницы сами скорее виноваты в этом преступлении, чем достойные судьи его; справедливость этого замечания они поймут, лишь только сложат с себя должность.

Тогда Мений, более заботясь уже о своей репутации, чем о власти, которой был облечен, явился в собрание и сказал следующее: «Квириты! В лице вас я имею свидетелей моей прошлой жизни, и самое предоставление мне этой почетной должности свидетельствует о моей невинности; в самом деле, диктатором для производства следствия надлежало избрать не того, который обладает громкою военною славой (как это часто бывало в другое время, ибо того требовали обстоятельства государства), а того, кто провел свою жизнь, более всего удаляясь от этих интриг. Но так как некоторые знатные люди (почему, – об этом лучше судить вам, чем мне, при моем положении должностного лица, говорить о вещах, не вполне доказанных) сначала всеми силами старались уничтожить самое следствие, а затем, когда у них оказалось мало силы для этого, то, чтобы не подвергаться суду, они, будучи патрициями, прибегли под защиту к своим противникам – к апелляции и помощи трибунов; но, потерпев и там неудачу, они наконец (до такой степени все казалось им более надежными, чем доказательство своей невинности!) набросились на нас и, будучи частными лицами, не убоялись потребовать диктатора к суду в качестве обвиняемого; ввиду всего этого я слагаю с себя диктатуру; пусть знают все боги и люди, что они прибегают даже к невозможным средствам с целью не давать отчета в своей жизни, а я иду навстречу обвинению и отдаюсь на суд врагам моим! А вас, консулы, прошу, если дело это сенат поручит вам, произвести сначала следствие надо мною и этим Марком Фолием, чтобы стало очевидным, что мы ограждены от этих обвинений собственной невинностью, а не величием вверенной нам почетной должности!»

Затем он слагает с себя диктатуру, а вслед за ней и Фолий – начальствование над конницей. Будучи первыми привлечены к обвинению перед консулами, потому что тем было поручено сенатом это дело, они, вопреки свидетельству против них знати, были блистательно оправданы. Привлекался также к суду и был оправдан Публилий Филон, человек, совершивший столько подвигов и на войне, и во время мира, много раз получавший высокие почетные должности, но ненавистный для знати. И, как обыкновенно бывает, следствие над знатными людьми продолжалось только до тех пор, пока было новинкой; затем оно начало спускаться до людей менее важных, пока не было подавлено интригами партий, против которых оно и было направлено.

27. Слух об этих происшествиях, а еще более надежда на отпадение Кампании, для чего составлен был заговор, отозвала обратившихся было на

Апулию самнитов снова к Кавдию, чтобы отсюда, изблизи, отнять у римлян Капую, если какое-нибудь волнение в народе представит удобный к тому случай.

Туда явились консулы с сильным войском; сначала те и другие оставались близ ущелий, так как дорога к неприятелю с обеих сторон была неудобна; затем самниты, сделав небольшой обход, по открытым местам спустили свое войско в равнину, на поля Кампании и здесь сначала разбили лагерь в виду неприятелей, а затем те и другие в легких стычках испытывали чаще конницу, чем пехоту; римляне были вполне довольны и результатом этих стычек, и тою медлительностью, вследствие которой они затягивали войну; самнитским же вождям, напротив, казалось, что силы их истощаются вследствие незначительных, но ежедневных потерь, и войска лишаются бодрости вследствие того, что затягивается война. Поэтому они выходят на сражение, распределив по флангам всадников; последним было приказано оставаться на месте и с бóльшим вниманием следить за лагерем, чтобы на него не было сделано какого-либо нападения, чем за битвой, так как боевая линия будет сохранена пехотой.

Из консулов – Сульпиций стал на правом, а Петелий – на левом фланге. Правый фланг, где и самниты стояли редкими рядами, с целью ли обойти врага или для того, чтобы самим не быть окруженными, был растянут шире; левому же, кроме того, что он стоял более густыми рядами, придала силы неожиданная стратегия Петелия, а именно: он тотчас выпустил в первую линию резервные когорты, приберегаемые обыкновенно на случай более продолжительного сражения, и соединенными силами с первого же натиска заставил неприятеля отступить.

Когда пехота самнитов была сбита с позиции, на место ее вступила в битву конница. Когда она неслась наперерез между двумя боевыми линиями, против нее пришпорила лошадей римская конница, привела в беспорядок знамена и ряды пехоты и конницы, пока наконец не отбросила с этой стороны всю линию. На этом фланге присутствовал, ободряя воинов, не только Петелий, но и Сульпиций: он уехал от своих, еще не вступавших в бой, воинов, услышав крик, прежде раздавшийся с левого фланга; видя здесь верную победу, он с 1200 человек направился отсюда к своему флангу и нашел там иное положение дел: римляне были выбиты с позиции, а победоносный враг несся со своими знаменами против разбитых. Впрочем, прибытие консула все вдруг изменило. Воины ободрились при виде вождя, прибытие храбрых воинов принесло с собою более значительную помощь, чем можно было рассчитывать, судя по их численности, а под влиянием известия о победе другого фланга, которую воины вскоре и сами увидели, они возобновили сражение. Затем на протяжении всей боевой линии победа была уже в руках римлян, а самниты, отказавшись от сражения, гибли и брались в плен, за исключением тех, которые убежали в город Малевент, ныне носящий название Беневент[569]. Передают, что самнитов было убито или взято в плен до 30 000 человек.

28. Одержав блестящую победу, консулы тотчас повели оттуда свои легионы на осаду Бовиана; там они оставались на зимних квартирах [313 г.] до тех пор, пока Гай Петелий, назначенный диктатором новыми консулами, Луцием Папирием Курсором, избранным в пятый раз, и Гаем Юнием Бубульком – во второй, вместе с начальником конницы Марком Фолием не принял от них войско. Услыхав, что фрегеллская крепость взята самнитами, Петелий, оставив Бовиан, отправился к Фрегеллам. Взяв Фрегеллы без боя вследствие бегства самнитов во время ночи и поставив в них сильный гарнизон, диктатор возвратился отсюда в Кампанию главным образом для того, чтобы оружием снова добыть Нолу. Туда к приходу диктатора собрались за стенами города все самниты и ноланцы, жившие по окрестным селениям. Осмотрев местоположение города, диктатор зажег все окружавшие город постройки (там было многочисленное население) для того, чтобы доступ к стенам был более открыт; и немного времени спустя Нола была взята то ли диктатором Петелием, то ли консулом Гаем Юнием – существует то и другое известие. Те, которые честь взятия Нолы приписывают консулу, присовокупляют, что им же взяты Атина и Калатия, а Петелий-де по случаю возникновения моровой язвы был назначен диктатором для вбивания гвоздя.

В этом же году были выведены колонии в Свессу и Понтию. Свесса принадлежала прежде аврункам, а вольски населяли Понтий – остров, расположенный в виду их берега. Состоялось также сенатское постановление о выводе колонии в Интерамну сукасинов, но только следующие консулы, Марк Валерий и Публий Деций, выбрали триумвиров[570] и отправили 4000 колонистов.

29. Самнитская война почти уже приближалась к концу, но прежде, чем сенат римский сложил заботы о ней, прошел слух о войне, замышляемой этрусками [312 г.]. В то время, после галлов, тревоживших римлян своими нападениями, не было народа, оружие которого было бы страшнее оружия этрусков, как вследствие близости страны, так и вследствие многочисленности населения. Поэтому в то время как один из консулов доканчивал войну в Самнии, Деций, задержанный в Риме тяжкою болезнью, назначил по приказанию сената диктатором Га я Юния Бубулька. Последний, как того требовала важность дела, привел к присяге всю молодежь и с величайшим тщанием заготовил оружие и все другое, что было необходимо, но, не увлекаясь такими громадными приготовлениями, он и не думал начинать войну, намереваясь, без сомнения, оставаться в покое, если сами этруски не сделают нападения. Такие же точно соображения – готовиться к войне, но не начинать ее – были и у этрусков; итак, ни те ни другие не вышли из своих пределов.

В этом году было и славное цензорство Аппия Клавдия и Гая Плавтия; но более славную память у потомков приобрело имя Аппия, потому что он проложил дорогу[571] и провел в город воду, исполнив это единолично, так как его товарищ, вследствие позорных и возбуждавших ненависть выборов в сенат, по чувству скромности отказался от должности; Аппий же, по врожденному уже исстари его фамилии упрямству, один удержал за собою цензуру. По предложению того же Аппия род Потициев, которому принадлежало как фамильная должность жречество у Величайшего жертвенника Геркулеса, обучил государственных рабов[572] обрядам этого жертвоприношения с тем, чтобы передать им свою обязанность. Затем предание сообщает нечто удивительное, что могло бы вселить религиозный страх к изменению священных установлений, а именно: хотя в то время было двенадцать фамилий Потициев, и в числе их до тридцати взрослых лиц, однако в течение одного года все они погибли вместе с потомством, и не только исчез род Потициев, но также и цензор Аппий вследствие мстительного гнева богов спустя несколько лет лишился зрения.

30. Поэтому консулы следующего года [311 г.] – Гай Юний Бубульк, избранный в третий раз, и Публий Эмилий Барбула, избранный во второй раз, – заявили народному собранию жалобу на то, что сенаторское звание обесчещено неправильным выбором сенаторов, вследствие которого обойдено несколько лучших лиц[573], чем избранные; сказали, что они не будут признавать этих выборов, как произведенных пристрастно и произвольно, без всякого различия между справедливостью и несправедливостью, и тотчас созвали сенат в том составе, какой был до цензорства Аппия Клавдия и Гая Плавтия. В этом году предоставлено было власти народа избрание лиц на две должности, обе относящиеся к военному делу: законом, касающимся первой из них, было постановлено, чтобы народ избирал по шестнадцать военных трибунов на четыре легиона[574]; замещение этих должностей до того времени зависело вообще от милости диктаторов и консулов, причем лишь весьма немногие были предоставляемы выбору народа. Предложение это внесли народные трибуны Луций Атилий и Гай Марций. Другим законом постановлялось, чтобы народ же избирал дуумвиров для снаряжения и починки флота: этот плебисцит предложил народный трибун Марк Деций.

Я обошел бы молчанием одно маловажное событие этого же года, если бы оно не оказалось имеющим отношение к религии. Флейтисты[575], обидевшись на то, что последние цензоры запретили им устраивать жертвенные пиршества в храме Юпитера, как это принято было исстари, все зараз удалились в Тибур, так что в городе не было никого, кто бы мог играть при жертвоприношениях. Религиозные опасения по этому поводу овладели сенаторами, и они отправили в Тибур послов хлопотать о возвращении этих людей римлянам. Тибуртинцы охотно пообещали им это и сначала, пригласив флейтистов в курии, уговаривали их возвратиться в Рим, но, не будучи в состоянии убедить их, употребили против них хитрость, сообразную с характером этих людей: в праздничный день они пригласили к себе один одного, другой другого музыканта под предлогом поиграть во время пиршества и, сильно напоив вином, до которого почти все эти люди жадны, усыпили их, положили спящих в повозки и отвезли в Рим. И музыканты очнулись только тогда, когда телеги остановились на форуме, и их, совсем еще хмельных, застал дневной свет. Тогда сбежался народ и упросил флейтистов остаться; за это им было дано право ежегодно в продолжение трех дней ходить по городу с песнями в праздничной одежде, причем допускалось полное своеволие, которое ныне стало обычным явлением; тем же из них, которые играют во время жертвоприношения, было возвращено право участия в жертвенных пиршествах в храме Юпитера. Вот что происходило среди хлопот о двух громадных войнах.

31. Консулы разделили между собой театр военных действий: Юнию досталось по жребию дело с самнитами, а Эмилию – с Этрурией, угрожавшей новой войной. В Самнии, в городе Клувии, стоял римский гарнизон: не будучи в состоянии взять его приступом, самниты голодом принудили его к сдаче и, позорно истерзав плетьми сдавшихся, убили их. Возмущенный этою жестокостью и считая завоевание Клувия делом первой важности, Юний взял его штурмом в тот же день, как подошел к его стенам, и перебил всех взрослых жителей. Отсюда победоносное войско двинулось к Бовиану. Это была очень богатая, сильная своим вооружением и весьма многолюдная столица самнитских пентров. Так как здесь не было такого сильного раздражения, как против Клувия, то воины овладели городом, воспламененные лишь надеждой на добычу; поэтому с врагами поступили не так жестоко, добычи же было унесено едва ли не более, чем когда-либо из всего Самния, и вся она великодушно была предоставлена воинам.

После того как никакие войска, ни лагери, ни города не могли удержать мощных оружием римлян, заботы всех старейшин Самния устремились на то, чтобы отыскать место для засады: нельзя ли будет, рассчитывали они, поймать и окружить римское войско, когда оно рассеется, пользуясь возможностью произвести где-нибудь грабеж. Перебежчики из поселян и некоторые пленники, частью попавшиеся случайно, частью нарочно подосланные, приносили консулу непротиворечивые и притом справедливые известия о том, что в лесистой и непроходимой местности согнано громадное стадо скота, и убедили его направить туда налегке легионы для грабежа. Там в потаенных местах по дороге засело огромное неприятельское войско; увидев, что римляне вошли в лес, оно выскочило вдруг с криком и шумом и врасплох напало на них. Сначала, пока воины брались за оружие и сносили на середину свою поклажу, это неожиданное обстоятельство произвело смятение; затем римляне, лишь только каждый из них освободился от ноши и надел оружие, отовсюду стали сходиться к знаменам, и сама собою, уже без чьего-либо приказания, стала выстраиваться боевая линия, так как порядок построения был хорошо знаком в силу продолжительной службы. Тогда консул прискакал туда, где успех битвы представлялся наиболее сомнительным, и, спрыгнув с коня, призывал Юпитера, Марса и других богов в свидетели тому, что он зашел в это место, ища не славы для себя, а добычи для воинов, и что его нельзя упрекнуть ни в чем другом, кроме как в излишней заботливости об обогащении воинов за счет врага. «От этого позора, – говорил он, – меня спасет только доблесть воинов! Старайтесь только все дружно напасть на врага, побежденного в открытом сражении, лишенного лагеря, выгнанного из городов, испытывающего последнюю надежду путем устройства воровской засады, полагающегося на условия местности, а не на оружие. А какую уже местность не в состоянии преодолеть римская доблесть?» Приводились на память фрегеллская и сорская крепости и другие местности, где только римляне, несмотря на невыгодную позицию, имели успех. Воспламененные этими словами, воины забыли обо всех трудностях и ринулись на занимавшее высоты неприятельское войско. Здесь пришлось немного потрудиться, пока отряд взбирался на возвышение; но после того, как первая линия заняла верх плоскогорья и войско почувствовало, что стоит уже на ровном месте, страх тотчас же перешел на тех, которые были в засаде, и вразброд, и без оружия бросились они бегом в те самые трущобы, где укрывались немного ранее; но труднопроходимая местность, подысканная для неприятелей, служила тогда препятствием для них же самих, и они сделались жертвой своего собственного коварства; поэтому только весьма немногим удалось бежать; до двадцати тысяч человек было перебито, и победители-римляне кинулись в разные стороны на поиски добычи – тому самому скоту, который предоставил им неприятель.

32. Между тем как в Самнии происходили эти события, уже все народы Этрурии, за исключением арретинцев, взялись за оружие и осадою города Сутрия, который находился в союзе с римлянами и был как бы ключом к Этрурии, положили начало великой войне. Чтобы освободить союзников от осады, туда прибыл с войском один из консулов, Эмилий. К приходу римлян жители Сутрия с готовностью доставили провиант в расположенный перед городом римский лагерь. Этруски провели первый день в совещании о том, торопить ли им войну или замедлить ее; на следующий день, лишь только вожди их предпочли более быстрый план действий плану более безопасному, с восходом солнца был дан сигнал к битве, и этруски с оружием в руках вышли на сражение. Когда об этом известили консула, он тотчас приказал распорядиться насчет того, чтобы воины завтракали и, подкрепив силы пищею, вооружались. Приказ был исполнен. Увидев, что воины вооружились и готовы, консул приказал вынести знамена за вал и неподалеку от неприятеля выстроил боевую линию. Некоторое время обе стороны стояли настороже, ожидая, чтобы противник первый поднял крик и начал битву. И прежде солнце склонилось к полудню, чем с той или другой стороны была пущена стрела. Затем, чтобы не уйти ни с чем, этруски подняли крик; трубы зазвучали, и атака началась. Не менее энергично начали битву и римляне. В раздражении сшиблись они друг с другом; неприятель превосходил числом, римляне – храбростью. В нерешительной битве с той и другой стороны пало много воинов, и все самые храбрые; и не прежде решилось дело, чем вторая римская линия заступила место первой, и свежие сменили усталых. Этруски, так как их первая боевая линия вовсе не была подкреплена свежими резервами, все попадали пред знаменами и около них. Никогда, ни в каком сражении не было бы менее случаев бегства и большей резни, если бы этрусков, твердо решившихся умереть, не прикрыла ночь, так что победители прежде побежденных положили конец сражению. После захода солнца был дан сигнал к отступлению; ночью и те и другие возвратились в свои лагери. Затем в этом году у Сутрия не произошло ничего достойного упоминания, потому что и из неприятельского войска была уничтожена в одном сражении вся первая боевая линия, причем остались только резервы, чего едва было достаточно для охраны лагеря, и у римлян было столько раненых, что после битвы от ран умерло более, чем пало в сражении.

33. Консул следующего года [310 г.], Квинт Фабий, принял ведение войны у Сутрия; в товарищи Фабию был дан Гай Марций Рутул. Впрочем, и Фабий привел из-под Рима рекрутов для пополнения войска, и к этрускам прибыло вытребованное из дому новое войско.

Уже много лет прошло с тех пор, как между сановниками из патрициев и народными трибунами не было никакой борьбы[576], как вдруг начинает борьбу член той фамилии, которая как бы судьбою обречена была на вражду с трибунами и народом. По прошествии восемнадцати месяцев, времени, определенном законом Эмилия для цензуры[577], цензора Аппия Клавдия никакой силой не могли заставить отказаться от должности, хотя товарищ его Гай Плавтий сложил с себя должность. Народным трибуном был Публий Семпроний; он взялся войти с предложением об ограничении цензуры положенным по закону временем, предложением, столько же приятным народу, сколько и справедливым, заслуживавшим одинаковую благодарность как со стороны народа, так и со стороны каждого благонамеренного человека[578].

Прочитав несколько раз закон Эмилия и превознеся похвалами его виновника, диктатора Мамерка Эмилия, за то, что он ограничил полутора годами цензуру, ранее отправлявшуюся в течение пяти лет и бывшую, вследствие ее продолжительности, властью, господствовавшей над другими, Семпроний сказал: «Ну-ка, Аппий Клавдий, скажи, что бы ты сделал, если бы был цензором в то время, когда цензорами были Гай Фурий и Марк Геганий?» На это Аппий заявил, что вопрос трибуна не имеет прямого отношения к его делу. В самом деле, если закон Эмилия и был обязателен для тех цензоров, в правление которых он был предложен, ввиду того, что народ утвердил этот закон после их избрания и что законную силу имеет последнее по времени народное постановление, то все-таки закон этот не может быть обязанным ни для него, Аппия, ни для кого из тех, которые были избраны цензорами после предложения этого закона.

34. В то время как Аппий, не встречая ни от кого одобрения, мудрствовал так лукаво, Семпроний сказал: «Вот, квириты, потомок того Аппия, который, будучи избран децемвиром на один год, на другой год избрал сам себя, а на третий, не будучи избран ни самим собой, ни кем-либо другим, в качестве частного лица удержал за собою заведование делами и власть и только тогда отказался от занятия и впредь этой должности, когда пал под бременем незаконно приобретенной, преступно отправляемой и насильственно удержанной власти[579]. Это та же самая фамилия, квириты, насилием и обидами которой вы были вынуждены оставить отечество и занять Священную гору; та, против которой вы приобрели себе помощь в лице трибунов; та, из-за которой вы два раза, будучи воинами, занимали Авентинский холм; та, которая всегда ратовала против законов о процентах и против законов аграрных. Она отвергала законность брака между патрициями и плебеями[580], она преграждала плебеям путь к курульным должностям[581]. Род этот для нашей свободы гораздо враждебнее рода Тарквиниев. Наконец, неужели и вправду, Аппий Клавдий, хотя уже сотый год идет со времени диктаторства Мамерка Эмилия и было столько цензоров, людей знатнейших и доблестнейших, никто из них не читал Двенадцати таблиц? Неужели никто не знал, что закон составляет последнее по времени постановление народа? Напротив, все знали и потому скорее повиновались Эмилиеву закону, чем тому прежнему, на основании которого впервые были избраны цензоры[582], потому что этот закон народ утвердил последним по времени, потому что там, где существуют два противоречащих один другому закона, новый всегда уничтожает старый. Или ты, Аппий, говоришь, что народ не обязан исполнять закон Эмилия, или – что народ обязан, а ты один стоишь вне закона? Закон Эмилия был обязателен для тех свирепых цензоров, Гая Фурия и Марка Гегания, которые показали, сколько зла может принести государству эта магистратура, когда в гневе на ограничение срока их власти они причислили к разряду эрариев Мамерка Эмилия, человека первого своего времени и на войне, и во время мира. Обязателен он был затем для всех цензоров в продолжение ста лет; обязателен он и для твоего товарища Гая Плавтия, избранного при тех же ауспициях, с такими же, как и ты, правами! Или его народ избрал, облекши не всеми правами цензора, а ты один такой отменный человек, что по отношению к тебе имеет значение эта привилегия? Каким образом мог бы ты избрать кого-нибудь царем-жрецом? Опираясь на слово “царство”, он скажет, что избран полноправным царем Рима! Кто, по твоему мнению, удовольствуется шестимесячной диктатурой? Кто удовольствуется пятидневным междуцарствием? Кого бы ты мог безбоязненно избрать диктатором для вбивания гвоздя или для устройства Игр? Какими, по вашему мнению, глупцами и простецами кажутся ему [Эмилию] те, которые, совершив великие деяния, в двадцатый день отказывались от диктатуры, или те, которые слагали с себя должность, будучи ненадлежаще избраны? Но зачем я припоминаю то, что было давно? Недавно, в эти десять лет диктатор Гай Мений, получив со стороны врагов упрек в прикосновенности к тому преступлению, о котором он сам производил следствие, по той причине, что он производил его строже, чем то было безопасно для некоторых сильных людей, сложил с себя диктатуру для того, чтобы в качестве частного лица идти навстречу обвинению. Я не требую от тебя такой скромности; не будь исключением в фамилии, в высшей степени властолюбивой и надменной! Ни днем, ни часом раньше, чем следует, не слагай с себя должности, только не преступай определенного срока! Достаточно прибавить к времени, положенному для цензуры, день или месяц? “Нет, – говорит он, – тремя годами и шестью месяцами долее, чем то позволено законом Эмилия, я буду отправлять должность цензора и буду отправлять один!” Это уже похоже на царскую власть! Или ты предложишь избрать тебе товарища, которого нельзя избирать даже на место умершего? Ведь тебе мало того, что ты, благочестивый цензор, превратил в рабское занятие священный обряд, самый древний и один только установленный тем самым богом, в честь которого он совершается, отняв его исполнение от знатнейших предстоятелей этого священнодействия?! Мало того, что из-за тебя и твоего цензорства в течение года с корнем был уничтожен род[583], древнейший по своему происхождению, чем этот город, священный, благодаря гостеприимным отношениям с бессмертными богами? Ты хочешь все государство впутать в такое нечестивое дело, которое даже предчувствовать страшно; город наш был взят[584] врагами в то пятилетие, когда Луций Папирий Курсор после смерти своего товарища, цензора Гая Юлия, чтобы не оставлять должности, предложил народу избрать себе в товарищи Марка Корнелия Малугинского. А насколько его честолюбие было умереннее твоего, Аппий? Луций Папирий не один отправлял должность цензора и не долее определенного законом срока; однако он не нашел никого, кто бы последовал потом его примеру: все последующие цензоры после смерти своего товарища, слагали с себя должность. А тебя не удерживает ни то, что истек срок цензорства, ни то, что товарищ твой отказался от должности, ни закон, ни стыд! Ты полагаешь добродетель в гордости, дерзости, в презрении богов и людей! Ввиду величия той должности, которую занимал ты, и благоговея перед нею, я не только не хотел бы оскорбить тебя, Аппий Клавдий, действием, но даже назвать сколько-нибудь грубым словом; но как, с одной стороны, то, что я говорил до сих пор, вынуждено было твоим упрямством и заносчивостью, так с другой – если ты не будешь повиноваться закону Эмилия, я прикажу тебя отвести в темницу и не допущу, чтобы ты один отправлял должность цензора, так как один ты не можешь быть избранным в цензоры в силу того, что нашими предками установлено: если в комициях для избрания цензоров оба кандидата не получат законного числа голосов, то комиции должны быть отложены без провозглашения одного из кандидатов».

Сказав в таком смысле речь, Семпроний приказал схватить цензора и отвести его в темницу. В то время как шесть трибунов одобряли действия своего товарища, трое из них поддержали обратившегося к ним с просьбой о помощи Аппия, и Аппий, несмотря на величайшее негодование всех сословий, один стал отправлять цензуру.

35. Между тем как в Риме происходили эти события, этруски уже осаждали Сутрий. В то время как консул Фабий, с целью подать помощь союзникам и атаковать, если представится где-нибудь возможность, укрепления врагов, вел у подошвы гор свои войска, навстречу ему вышло построенное в боевой порядок неприятельское войско. На широкой равнине, прилегавшей к подножию гор, видно было громадное множество неприятелей; поэтому консул, чтобы условиями местности возместить их численное превосходство, повернул немного свое войско на возвышения (то были неровные, покрытые камнями места) и затем обратил знамена на неприятеля.

Позабыв обо всем, кроме своей многочисленности, на которую одну они только и полагались, этруски так быстро и страстно начали битву, что бросали дротики с целью скорее вступить в рукопашный бой и, идя на неприятеля, обнажали мечи свои; а римляне, напротив, метали то стрелы, то камни, которыми в изобилии снабжала их сама местность. Удары по щитам и шлемам приводили в замешательство даже тех этрусков, которые не были ими ранены; да и нелегко было врагам подойти, чтобы сражаться на более близком расстоянии; не имели они и дротиков, чтобы действовать ими издали. Неподвижно стояли они, открытые для ударов, так как ничто уже не защищало их в достаточной мере; некоторые стали даже отступать; войско колебалось и нетвердо стояло на месте; тогда наши гастаты и принципы, вновь испустив крик и обнажив мечи, бросились на неприятеля. Не выдержали этруски этого натиска и, повернув знамена, врассыпную кинулись в лагерь. Но когда римская конница, вкось пересекши равнину, предстала перед бегущими врагами, они бросили дорогу к лагерю и устремились в горы, отсюда, почти безоружные и изнемогая от ран, пробрались в Циминийский лес. Перебив много тысяч этрусков и захватив тридцать восемь военных знамен, римляне овладели также неприятельским лагерем вместе с громадной добычей; затем стали думать о преследовании врагов.

36. Циминийский лес был тогда непроходимее и страшнее, чем в последнее время покрытые лесом горы Германии, и даже ни один купец дотоле не проникал в него. Войти в этот лес почти никто не осмеливался, кроме самого полководца; у всех других было еще живо воспоминание о Кавдинском поражении. Тогда один из присутствовавших, брат консула Марк Фабий (другие называют его Цезоном, а некоторые Гаем Клавдием, братом консула по матери), вызвался пойти на рекогносцировку и принести в скором времени верные известия обо всем. Получив воспитание у близких знакомых[585] в Цере, Фабий был обучен этрусскому письму и хорошо знал этрусский язык. Я имею под руками писателей, удостоверяющих, что вообще в то время дети римлян обучались обыкновенно этрусской грамоте, как теперь греческой; но ближе к истине предположение, что было нечто особенное в этом человеке, который путем такого смелого притворства смешался с врагами. У него был, как говорят, один спутник-раб, воспитанный вместе с ним и потому хорошо знавший тот же самый этрусский язык. Отправляясь в путь, они справлялись только в общих чертах о природе страны, куда нужно было пробраться, и об именах племенных старейшин для того, чтобы не попасться, оказавшись во время разговора несведущими в чем-нибудь общеизвестном. Шли они в одежде пастухов, вооруженные крестьянскими орудиями, косами и тяжелыми копьями, по два на каждого. Но не столько спасли их знание языка, вид одежды и оружия, сколько то обстоятельство, что казалось невероятным, чтобы какой-нибудь иноземец проник в Циминийские леса. Говорят, что они пробрались до камеринских умбров; там римлянин осмелился сознаться, кто они такие, и, будучи введен в сенат, от имени консула стал вести переговоры о заключении дружественного союза. Затем ему было оказано радушное гостеприимство и приказано возвестить римлянам, что для их войска, если оно явится в эти места, будет готов провиант на тридцать дней и что вооруженная молодежь камеринских умбров будет готова к исполнению их приказаний.

Когда об этом было донесено консулу, он, послав в первую стражу вперед обоз, приказал за обозом идти легионам, а сам с конницей остался на месте и на рассвете следующего дня поскакал к неприятельским аванпостам, расположенным у леса. Довольно долго задержав неприятеля, он возвратился в лагерь и, выйдя в другие ворота[586], до наступления ночи нагнал свое войско. На следующий день на рассвете он занимал уже вершины Циминийского горного хребта; увидев отсюда богатые поля Этрурии, он выслал туда своих воинов. Когда уже много скота было угнано, навстречу римлянам внезапно выбежали возбужденные старейшинами этой страны наскоро собранные когорты из этрусских поселян, до такой степени нестройные, что, явившись с целью отнять добычу, они сами едва не сделались добычей. Убив или обратив их в бегство, победоносные римляне на широком пространстве опустошили местность и, обогащенные массой всякого добра, возвратились в лагерь.

Случайно туда пришли пять послов с двумя народными трибунами с целью объявить Фабию от имени сената, чтобы он не переходил Циминийских гор. Довольные тем, что они пришли слишком поздно для того, чтобы своим приходом помешать экспедиции, послы возвратились в Рим вестниками победы.

37. Эта экспедиция консула не положила конца войне, а скорее расширила театр военных действий, потому что и страна, лежавшая у подошвы Циминийского горного хребта, также испытала на себе опустошение и, негодуя на это, взволновала не только народы Этрурии, но и соседние части Умбрии; поэтому к Сутрию пришло такое громадное войско, какого прежде никогда не бывало, и не только лагерь этрусков был выдвинут из леса вперед, но даже войско их было переведено на равнины вследствие страстного желания сразиться как можно скорее. Затем, построившись в боевой порядок, войско этрусков сначала оставалось на своем месте, дав врагу время со своей стороны расположиться в боевом порядке; потом, заметив, что враги уклоняются от сражения, оно подошло к валу. Здесь, увидев, что и аванпосты наши введены внутрь укрепления, этруски вдруг подняли вокруг своих вождей крик, требуя от них, чтобы они приказали принести им туда из лагеря продовольствие на этот день: что они останутся под оружием и ночью или, во всяком случае, на рассвете атакуют неприятельский лагерь. Отнюдь не спокойнее было и римское войско, но его сдерживало приказание полководца. Был уже почти десятый час дня[587], когда консул велел воинам приниматься за еду, приказав быть вооруженными, в какой бы час дня или ночи он ни подал сигнал; он обратился к войску с небольшой речью, восхвалял военные действия самнитов и унижал этрусков. «Не следует, – говорил он, – равнять одного врага с другим, численность одних с численностью других: есть, кроме того, другое оружие – тайное; в свое время вы узнаете его, а между тем нужно молчать о нем!» Этими намеками консул давал понять, что среди врагов есть измена, с целью тем самым восстановить дух своих воинов, устрашенных многочисленностью неприятеля; а так как последний расположился станом без укреплений, то выдумка эта тем более походила на правду.

Подкрепившись, воины легли отдыхать и, пробужденные без шума около четвертой стражи, взялись за оружие. Обозным служителям были розданы кирки, чтобы срывать вал и наполнять рвы. Внутри укрепления было выстроено в боевом порядке войско, а отборные когорты размещены у выходов из ворот. Затем по сигналу, данному незадолго до рассвета (в летние ночи это время самого глубокого сна), войско повалило тын, бросилось изза укреплений и напало на лежащих там и сям неприятелей. Смерть застала одних недвижимыми, других полусонными в их постелях, большинство же в то время, когда они в испуге бросались к оружию; не многие имели время вооружиться; но и этих последних, так как у них не было ни определенных сигналов, ни полководца, римляне разбили наголову, обратили в бегство и преследовали; они бежали в разные стороны, одни к лагерю, другие к лесу. Леса дали более безопасное убежище, потому что лагерь, расположенный на равнине, в тот же день был взят римлянами. Золото и серебро было приказано отнести к консулу, прочая добыча досталась воинам. В этот день было перебито или взято в плен до 60 000 неприятелей. Некоторые писатели говорят, что эта столь славная битва произошла по ту сторону Циминийского леса, около Перузии, и что римские граждане были в большом страхе за то, как бы войско их, отрезанное такими опасными горами, не было уничтожено поднявшимися со всех сторон этрусками и умбрами. Но где бы ни произошло сражение, победителями были римляне; вследствие этого послы от городов Перузии, Кортоны и Арретия, стоявших в то время как раз во главе народов Этрурии, просили у римлян мира и союза, но получили только перемирие на тридцать лет.

38. Между тем как в Этрурии происходили эти события, другой консул, Гай Марций Рутул, взял у самнитов штурмом Аллифы; многие другие крепости и селения или были разрушены им как враждебные, или нетронутыми перешли в его власть. В то же самое время и римский флот, под предводительством Публия Корнелия, которому сенат поручил начальство над морским побережьем, отплыл в Кампанию. Когда он пристал к Помпеям, экипаж его отправился из этого города грабить Нуцерийские владения; быстро опустошив ближайшие местности, откуда безопасно можно было бы возвратиться к кораблям, римские воины, как это обыкновенно случается, соблазнились добычей, зашли дальше и заставили подняться врагов. Пока они бродили по полям, никто не попадался им навстречу, несмотря на то что их можно было перебить наповал; но когда они толпою без предосторожностей возвращались назад, их настигли неподалеку от кораблей поселяне и, отняв добычу, многих убили; остальная масса, уцелевшая от резни, в страхе была прогнана к кораблям.

Сколько опасений причинила в Риме экспедиция Квинта Фабия за Циминийский лес, столько же радости слух о ней принес врагам в Самнии; слыша, что римское войско отрезано от своих и находится в осадном положении, они припоминали Кавдинское ущелье как образ будущего поражения: та же безрассудная смелость, говорили они, завела в непроходимые горы римлян, страстно стремящихся все вперед и вперед; преграда положена им не столько оружием врагов, сколько неблагоприятными условиями местности. Уже к радости стала примешиваться некоторая зависть по поводу того, что славу в войне с римлянами судьба отняла от самнитов и предоставила этрускам; итак, собрав свои войска и оружие, быстро стекаются они, чтобы уничтожить консула Гая Марция, имея намерение пройти отсюда через земли марсов и сабинян, далее в Этрурию, если Марций будет уклоняться от сражения. Консул вышел им навстречу. Битва с той и другой стороны была упорная, причем результат ее остался нерешенным, и хотя резня была обоюдной, однако молва приписала неудачу римлянам. Причиной этого была потеря некоторых всадников и военных трибунов, также одного легата и, что было всего значительнее, рана самого консула.

Молва, по обыкновению, еще преувеличила это, а потому отцами овладел сильный страх, и решено было назначить диктатора. Ни у кого не было сомнения насчет того, что диктатором будет назначен Папирий Курсор, которому в то время наиболее доверяли в ратном деле. Но с одной стороны, ввиду всеобщего враждебного настроения, не были вполне уверены в том, что известие об этом можно с безопасностью передать в Самний, а с другой – недостаточно доверяли и тому, что консул Марций жив. Другой консул, Фабий, был в личных неприязненных отношениях с Папирием. Чтобы эта вражда не мешала общему благу[588], сенат решил отправить к Фабию послов из числа бывших консулов с целью убедить его не только авторитетом государства, но и своим собственным забыть вражду для блага отечества. Когда послы, отправившись к Фабию, передали ему постановление сената и присоединили к этому соответствующую данному им поручению речь, консул, потупив глаза в землю, удалился от послов, оставив их в неизвестности насчет того, как он намерен поступить; затем, среди ночной тишины, как водится, он назначил Луция Папирия диктатором. Когда послы стали благодарить его за блистательную победу над самим собою, Фабий хранил упорное молчание и отпустил послов без ответа, не обмолвившись ни словом о своем поступке: видно было, что сильный дух превозмогал нестерпимые страдания.

Начальником конницы Папирий назначил Гая Юния Бубулька; когда он предлагал на утверждение курий закон о вручении ему власти[589], то решение дела, вследствие печального предзнаменования, было отложено до другого дня. Дело в том, что первой подавала голоса Фавцийская курия, отмеченная двумя несчастьями: падением Рима и Кавдинским миром, так как в тот и другой год первою подавала голоса та же самая курия. Макр Лициний признает необходимым сторониться этой курии как предвестницы несчастья еще и вследствие третьего поражения, полученного у Кремеры[590].

39. На следующий день диктатор вновь произвел ауспиции и провел закон. Выступив с легионами, набранными недавно, во время опасений, возникших вследствие перехода войск через Циминийский лес, он достиг Лонгулы и, приняв от консула Марция старую армию, вывел войска на сражение; неприятели также, по-видимому, не уклонялись от битвы. Ночь застала тех и других в строю и под оружием не начинавшими еще сражения. В течение некоторого времени оба войска оставались спокойными и, вполне надеясь на свои собственные силы и не презирая врага, стояли лагерем вблизи друг от друга.

А в Этрурии между тем шли битвы[591]; во-первых, произошло открытое сражение с войском умбров; но враги скорее были обращены в бегство, чем разбиты, так как не выдержали горячо начатой битвы; а во-вторых, этруски собрали войско на основании священного закона – каждый воин избирал себе товарища – и у Вадимонского озера[592] вступили в битву с такой многочисленной армией и с таким вместе с тем воодушевлением, с какими раньше не вступали они в битву никогда и нигде. Обоюдное ожесточение во время битвы было так велико, что ни та, ни другая сторона не бросала дротиков; битва началась мечами, и притом весьма ожесточенно; сам бой, некоторое время нерешительный, увеличивал ожесточение, так что битва, казалось, происходила не с этрусками, столько раз побежденными, а с каким-то новым народом. Ни одна сторона не помышляет о бегстве; падают стоящие перед знаменами и, чтобы знамена не остались без защитников, из второй линии образуется первая; затем вызываются воины из последних резервов; утомление и опасность дошли до последней степени, так что римские всадники оставили лошадей и через оружие и трупы пробрались к первым рядам пехоты. Эта боевая линия, явившаяся как бы свежей среди утомленных, расстроила знамена этрусков. Затем остальная масса, как ни была она утомлена, последовала, однако, за движением конницы и разорвала наконец ряды неприятелей. Тогда упорство врагов стало подаваться: некоторые манипулы стали отступать, и стоило им только раз обратить свой тыл, как началось уже более решительное бегство. Этот день впервые сокрушил могущество этрусков, исстари в изобилии награжденных дарами судьбы; в сражении был перебит цвет их войска; в тот же раз был взят и разграблен их лагерь.

40. Такая же опасная и так же славно окончившаяся война происходила вскоре [308 г.] затем в земле самнитов, которые, кроме прочих приготовлений к войне, позаботились о том, чтобы войско их блестело новыми украшениями на оружии. У них было две армии: щиты одной из них они покрыли чеканной золотой работой, а другой – серебряной; форма щита была следующая: к верху, где прикрываются грудь и плечи, он был шире, и верхняя линия его была прямая, а к низу для удобоподвижности он более заострялся наподобие клина. Покровом для груди служил панцирь, а левая голень была прикрыта поножами; шлемы были снабжены султанами, с целью придать росту более внушительный вид. Туники у воинов с позолоченными щитами были цветные с отливом, а у воинов с посеребренными щитами – белые полотняные; последние занимали правый фланг, первые стояли на левом. Римлянам уже известно было, что значит блестящее вооружение, да и вожди указали им, что воин должен внушать страх, что он не должен быть убран в золото и серебро, а должен полагаться на оружие и храбрость, потому что это золото и серебро составляют скорее добычу, нежели служат оружием; блестящее до битвы, оно теряет свой вид, когда льется кровь и наносятся раны; украшением воинам служит мужество, а все остальное достается победителям, и богатый враг – награда, хотя бы и бедным победителям!

Воодушевив этими словами своих воинов, Курсор ведет их в битву; сам он становится на правом фланге, а командование левым поручает начальнику конницы. Жарка была битва с врагами уже в самом начале схватки, и не менее горячо было соперничество между диктатором и начальником конницы о том, с которого фланга начнется победа. Случайно Юний первый заставил неприятелей отступить, а именно: своим левым флангом – их правый, состоявший из воинов, обрекших себя по обычаю самнитов на смерть и потому отличавшихся белой одеждой и одинаковым с нею по белизне оружием. Напав на них со словами: «Я обрекаю их Орку[593]», Юний расстроил их ряды и заставил фланг решительно отступить. Лишь только заметил это диктатор, то сказал: «Неужели начало победе положит левый фланг, правый же – войско диктатора – пойдет по чужим следам, а не приобретет главную часть победы?» Он воодушевляет своих воинов, и всадники не уступают в мужестве пехоте, а легаты – вождям в усердии. К всадникам, расположенным на флангах, подъезжают – на правой стороне Марк Валерий, а на левой – Публий Деций, оба бывшие консулы; они увещевают их вместе с ними приобрести себе часть славы и бросаются наперерез на неприятельские фланги. Таким образом, в придачу к прежнему новый ужас овладел неприятельским войском, при виде нападения с той и другой стороны; чтобы устрашить врагов, римские легионы вновь испустили крик и кинулись на них; тогда самниты бросились бежать. Поле стало уже покрываться грудами тел и блестящего оружия; испуганные самниты укрылись сначала в своем лагере, а затем даже и его не удержали за собою: еще до наступления ночи он был взят, разграблен и подожжен.

Диктатор, по постановлению сената, получил триумф, и наибольший блеск его триумфу доставило взятое у неприятелей оружие; его нашли настолько великолепным, что позолоченные щиты раздавали владельцам меняльных лавок[594] для украшения форума. Отсюда, говорят, получил начало обычай украшать при содействии эдилов форум во время следования по нему колесницы с изображениями богов[595]. Таким образом, что касается римлян, то они воспользовались блестящим оружием неприятелей для воздания почестей богам; жители же Кампании, вследствие презрительного отношения к самнитам и ненависти к ним, вооружили этим оружием гладиаторов, дававших свои представления во время пиров, и назвали их «самнитами».

В том же году консул Фабий сражался с остатками этрусков у Перузии, которая также нарушила перемирие, и одержали победу решительную и без труда. Он взял бы и сам город (ибо он победоносно подошел к его стенам), если бы не вышли послы с тем, чтобы сдать его. Поставив в Перузии гарнизон и отправив вперед в Рим к сенату послов Этрурии, просивших о заключении с ними дружественного союза, консул с триумфом вступил в город, одержав победу еще более блестящую, чем победа диктатора; да и саму честь победы над самнитами приписали в большей ее части легатам, Публию Децию и Марку Валерию, которых народ на следующих затем комициях провозгласил с замечательным единодушием одного консулом, а другого – претором.

41. Фабию за славное покорение Этрурии консульство было продолжено на следующий год[596], и он был назначен товарищем Деция. Валерий в четвертый раз был избран претором. Консулы разделили между собою театр военных действий: Децию досталась Этрурия, а Фабию – Самний; Фабий, двинувшись к Нуцерии Алфатерской, с презрением отверг просьбы ее жителей о мире, так как они не пожелали воспользоваться им в то время, когда им предлагали его, и осадою принудил их к сдаче. С самнитами произошло открытое сражение; в незначительной схватке враги были побеждены; об этой битве не сохранилось бы и воспоминание, если бы в ней впервые не воевали с римлянами марсы. Отложившиеся по примеру марсов пелигны потерпели ту же участь.

Военное счастье благоприятствовало и другому консулу, Децию: угрозами он принудил жителей Тарквинии доставить войску провиант и просить перемирия на сорок лет. Взяв штурмом несколько укреплений у вольсинийцев, он разрушил некоторые из них, чтобы они не служили убежищем для неприятелей. Распространив повсюду военные действия, Деций вселил к себе такой страх, что все народы Этрурии просили консула о заключении союза. Правда, этого они не добились, зато им было даровано перемирие на один год. Враги заплатили римскому войску жалованье за этот год, и с них вытребовали по две туники на каждого воина; это было вознаграждением за перемирие.

Спокойствие, уже водворившееся в Этрурии, нарушило неожиданное отпадение умбров, народа, не испытавшего на себе бедствий войны, кроме того, что их область страдала от перехода через нее войска. Подняв на ноги всю свою молодежь и склонив к возобновлению войны бóльшую часть этрусков, умбры составили такое огромное войско, что высокопарно говорили о себе и с пренебрежением о римлянах и хвастались, что, оставив Деция позади себя в Этрурии, они пойдут оттуда осаждать Рим. Лишь только до консула Деция дошел слух об этих замыслах умбров, он большими переходами двинулся к Риму и расположился в земле Пупинийской, внимательно следя за слухами о врагах. И в Риме не относились с пренебрежением к войне с умбрами: сами их угрозы возбудили опасения в римлянах: вследствие поражения, нанесенного им галлами, они по опыту знали, как небезопасен город, в котором они живут. Поэтому к консулу Фабию были отправлены послы с приказанием поспешно вести войско в Умбрию, если война с самнитами несколько поутихла. Консул повиновался приказанию и большими переходами двинулся к Мевании, где в то время находились войска умбров. Неожиданное прибытие консула, который, как думали умбры, находился далеко от Умбрии, занятый другою войною в Самнии, так поразило их, что одни из них считали необходимым отступить к укрепленным городам, а некоторые полагали нужным прекратить войну. Один кантон (сами они называли его Материной) не только удержал прочих под оружием, но и немедленно понудил их к сражению. Они напали на Фабия в то время, когда тот обносил лагерь палисадом. Увидев, что они в беспорядке кидаются на укрепления, консул отозвал воинов от работ и выстроил их в боевой порядок, насколько позволяла природа местности и время. Он ободрял своих воинов, осыпал их заслуженными похвалами за подвиги, совершенные ими в Этрурии и Самнии, предлагал им покончить с этой жалкой прибавкой к этрусской войне и наказать врагов за их дерзкие речи, в которых они грозили осадить Рим. Слова эти воины выслушали с таким удовольствием, что невольно вырвавшийся крик прервал речь полководца. Прежде чем дан был приказ, прежде чем заиграли трубы и рожки, врассыпную бросились они на врагов, бросились не как на воинов с оружием в руках. Удивительно сказать! Сначала стали отнимать знамена у знаменосцев, затем потащили к консулу самих знаменосцев, перетаскивали вооруженных воинов из войска в войско, а если где-нибудь и было сражение, то действовали больше щитами, чем мечами, и враги, поражаемые в плечи ударами щитов, были опрокидываемы. Больше было взято в плен, чем убито, и один-единственный приказ сложить оружие[597] разносился по всей неприятельской линии. Таким образом главные зачинщики войны сдались среди самого сражения. На другой день и в следующие за ним дни сдались и остальные народы Умбрии; а с жителями Окрикулы был заключен на частном поручительстве[598] дружественный союз.

42. Победоносно окончив войну, ведение которой принадлежало по жребию другому[599], Фабий отвел войско назад в свой Самний. За такое удачное ведение дела сенат, несмотря на сопротивление, – особенно Аппия[600], продлил Фабию срок главного начальства над войском и на следующий год, в который консулами были Аппий Клавдий и Луций Волумний, подобно тому, как в предыдущий год народ продлил ему срок консульства.

В некоторых летописях я нахожу, что Аппий, будучи еще цензором, домогался консульства и что народный трибун Луций Фурий противился его выбору, пока тот не сложил с себя должности цензора. В то время как товарищу Аппия было поручено ведение новой войны, где врагами явились саллентины, сам он, будучи избран консулом, остался в Риме, чтобы увеличить свое значение, пользуясь для этого своею опытностью в делах государственных, тогда как в распоряжении других была военная слава.

Волумнию не пришлось сожалеть о возложенном на него поручении: он дал много удачных сражений и взял штурмом несколько неприятельских городов. Он щедро раздавал добычу и к доброте, уже самой по себе приятной, присоединил ласковое обхождение, а этими своими качествами возбудил в воинах жажду опасностей и военных трудов.

Проконсул[601] Квинт Фабий, встретившись под городом Аллифами с войском самнитов, сразился с ним. Дело было решительное: враги были обращены в бегство и загнаны в лагерь; не удержали бы они за собою и лагеря, если бы не позднее время дня. Тем не менее еще до наступления ночи лагерь был окружен, и на ночь расставлены караулы, чтобы никто не мог уйти из него. На следующий день, едва забрезжил свет, началась сдача. Было условлено, чтобы те, которые принадлежали к самнитам, были выпущены в одних только туниках; всех их заставили пройти под ярмом; относительно союзников самнитов не было сделано никакой оговорки: до 7000 их было продано в рабство; те, которые назвались герниками, содержались под стражей особо; всех их Фабий отправил в Рим к сенату. После того как было произведено следствие о том, по набору ли попав в войска, или в качестве добровольцев сражались они за самнитов против римлян, их передали под стражу народам латинского племени, и новые консулы, Публий Корнелий Арвина и Квинт Марций Тремул (ибо они были уже избраны), получили приказание вновь сделать доклад сенату об этом деле. Герники обиделись на это, и жители города Анагнии собрали в цирке, который они называли «Морским», совет из всех народных общин, и все, принадлежавшие к племени герников, за исключением жителей городов Алетрия, Ферентина и Верул, объявили войну римскому народу.

43. В Самнии, вследствие удаления оттуда Фабия, также начались новые волнения. Калатия, Сора и находившиеся в них римские гарнизоны были взяты с бою, и пленные воины подверглись безобразным истязаниям; поэтому туда был отправлен с войском Публий Корнелий, а Марцию поручено ведение войны с новыми врагами, так как жителям Анагнии и другим герникам была уже объявлена война. Сначала неприятели перехватили все выгодные пункты между лагерями консулов, так что даже гонец налегке не мог проскользнуть, и оба консула в течение нескольких дней оставались в полнейшем неведении, один не зная о положении другого. Страх проник и в Рим, так что вся молодежь была приведена к присяге, и на случай неожиданного оборота в делах сформировано два полных войска. Впрочем, война с герниками отнюдь не соответствовала ни страху, возбужденному ими в настоящем случае, ни древней славе этого народа; ни разу не отважились они на какое-нибудь предприятие, достойное упоминания, и, потеряв в течение немногих дней три лагеря, заключили перемирие на тридцать дней с тем, чтобы отправить в Рим к сенату послов, обязавшись при этом заплатить полугодовое жалованье войску, доставить провиант и дать по одной тунике на каждого воина. Сенат отослал послов назад к Марцию, которому сенатским постановлением было предоставлено решить дело о герниках, и тот принял безоговорочную сдачу этого народа.

И другой консул, находившейся в Самнии, также превосходил силами врага, но был в более стесненном положении по условиям занимаемой им местности. Неприятели отрезали все дороги и заняли удобопроходимые леса, чтобы ниоткуда нельзя было подвозить провиант, и, хотя консул каждый день выносил знамена на бранное поле, однако не мог вызвать их на бой; вполне очевидно было, что ни самниты в настоящее время не выдержат сражения, ни римляне – проволочки в войне. Прибытие Марция, который после покорения герников поспешил на помощь своему товарищу, лишило неприятелей возможности медлить с битвой. Не признавая себя равносильными на поле битвы даже одному войску и будучи убеждены в том, что для них не остается никакой надежды, в случае если они допустят соединение двух консульских войск, они напали на Марция в то время, как он подходил с войском, не построенным в надлежащий порядок. Быстро снесена была на середину поклажа и, насколько позволяло время, войско выстроилось в боевой порядок. Сначала крик, донесшийся до стоянки другого консула, а затем пыль, замеченная издали, произвели тревогу в его лагере. Тотчас отдав приказание браться за оружие и быстро выведя своих воинов в бой, он ударил наперерез на неприятельское войско, которое и без того было уже занято другим сражением. «Превеликий будет срам, – кричал он своим, – если вы уступите другому войску обе победы и не удержите за собою славы победителей в назначенной вам войне!» Прорвавшись в том месте, куда было сделано нападение, Корнелий сквозь тесные ряды войска неприятелей устремился в их лагерь, взял его, так как он лишен был защитников, и зажег. Лишь только увидали воины Марция, что лагерь пылает, и оглянулись назад враги, как началось повсюду бегство самнитов. Но во всех местах идет резня, и ни в одну сторону нет безопасного убежища.

Уже 30 000 врагов было убито, консулы велели дать сигнал к отступлению и собирали в одно место свои войска, поздравляя друг друга с победой, как вдруг вдали показались новые когорты неприятелей, набранные для пополнения войска, и возобновили сражение. Без приказания консулов и без сигнала пошли на них победители, крича, что надо дать самнитам горький урок военного искусства. Консулы не удерживали воинского пыла легионов: они прекрасно знали, что неприятельские новобранцы, видя ветеранов, лишившихся вследствие бегства присутствия духа, не в состоянии будут даже покуситься на сражение. И они не обманулись в своих ожиданиях: все войска самнитов – и старое, и новое – бегом устремились в близлежащие горы. Туда взобралось и римское войско, и не было для побежденных ни одного достаточно безопасного места; они были сбиты с занятых ими возвышений, и уже все в один голос стали просить мира. Тогда им было приказано доставить на три месяца провиант, заплатить войску годовое жалованье и дать на каждого воина по одной тунике; затем были отправлены к сенату послы с предложением мира.

Корнелий остался в Самнии, а Марций с триумфом за победу над герниками возвратился в город. Решено было поставить на форуме его конную статую, которая находится теперь перед храмом Кастора. Трем общинам герников – жителям городов Алетрия, Ферентина и Верул – были оставлены их собственные законы, так как они предпочли их римскому гражданству, и даровано право на признание законными их браков между собой[602], каковое право имели некоторое время из герников одни они. Жителям Анагнии и другим, которые шли войною против римлян, были дарованы права гражданства без права подачи голоса: право собирать народные собрания и право на признание законности их взаимных браков были у них отняты; отменены также были все должности, кроме тех, в ведении которых находилось наблюдение за жертвоприношениями.

В том же самом году цензор Гай Юний Бубульк сдал подряд на постройку храма богини Спасения[603], воздвигнуть который он дал обет, будучи консулом, во время войны с самнитами. Он же и его товарищ Марк Валерий Максим проложили на общественный счет проселочные дороги. В том же году и с карфагенянами был возобновлен в третий раз союзный договор[604] и послам их, которые пришли с этой целью, были предупредительно предложены дары.

44. В том же году [305 г.] был диктатором Публий Корнелий Сципион, а начальником конницы Публий Деций Мус. Они председательствовали в комициях для выбора консулов, что и составляло цель их избрания, так как ни один из консулов не мог отлучиться с театра военных действий. Консулами были избраны Луций Постумий и Тиберий Минуций. Пизон[605] ставит этих консулов непосредственно за Квинтом Фабием и Публием Децием, опустив те два года, в течение которых, как мы сообщали, консулами были Клавдий с Волумнием и Корнелий с Марцием. Неизвестно, забыл ли он при составлении своей летописи об этих четырех консулах или намеренно обошел их, признавая упоминание о них ошибочным.

В этом же году самниты произвели набег на Стеллатский округ, что в Кампанской области. Поэтому оба консула были отправлены в Самний. Они направились в разные стороны: Постумий в Тиферн, а Минуций в Бовиан. Сражение произошло сначала у Тиферна под предводительством Постумия. Одни передают, что самниты потерпели решительное поражение и что 20 000 человек было взято в плен, другие говорят, что битва осталась нерешенной, а Постумий, притворившись струсившим, ночью тихонько отвел свои войска в горы, неприятель же будто бы последовал за ним и расположился лагерем также в укрепленном месте, в двух тысячах шагов от него. Консул, чтобы подать вид, будто он искал безопасного, богатого провиантом места для лагеря (а оно и на самом деле было таким), укрепив свой лагерь и снабдив его запасами всего необходимого, оставил в нем сильный гарнизон и около третьей стражи повел ближайшей дорогой налегке легионы к своему товарищу, который также стоял лагерем против другого самнитского войска. Там по совету Постумия Минуций вступил в битву с врагами; нерешительное сражение продолжалось значительную часть дня; тогда Постумий со своими свежими легионами напал неожиданно на утомившееся уже неприятельское войско. Утомление и раны не позволяли даже бежать, и потому враги были перебиты наповал; захватив 21 знамя, римляне направились отсюда к лагерю Постумия. Там два победоносных войска, напав на врагов, уже лишенных энергии, вследствие слухов о поражении другой своей армии, разбили и обратили их в бегство; было захвачено 26 военных знамен; вождь самнитов Статий Геллий и много других попались в плен; оба лагеря взяты. Также и город Бовиан, к осаде которого приступили на следующий день, был взят в непродолжительном времени, и консулы с великой славой получили триумф за свои подвиги.

Некоторые сообщают, что консул Минуций, тяжело раненный, был отнесен в лагерь и там умер, а Марк Фульвий, избранный консулом на его место, был отправлен к войску Минуция и взял Бовиан. В этом году снова были отняты от самнитов Сора, Арпин и Цезенния. На Капитолии поставлена и освящена большая статуя Геркулеса.

45. В консульство Публия Сульпиция Саверриона и Публия Семпрония Софа [304 г.] самниты, желая ли положить конец войне или отсрочить ее, прислали в Рим послов просить мира. На их смиренные речи был дан ответ, что если бы самниты не просили так часто мира, готовясь в то же время к войне, то можно было бы посредством переговоров покончить дело о мире; теперь же, так как до сих пор слова их не имели действительного значения, надо держаться фактов. Консул Публий Семпроний скоро будет с войском в Самнии; его нельзя будет обмануть, к войне ли склонны они или к миру, обо всем, что узнает, он доложит сенату; когда консул будет уходить из Самния, за ним должны следовать послы. Так как войско римское, пройдя через Самний, нашло его в полном спокойствии и самниты радушно снабжали его провиантом, то им был возвращен в этом году прежний союзный договор.

Затем римляне обратили свое оружие против старинных врагов – эквов, которые, впрочем, много лет оставались спокойными[606], по виду сохраняя мир, но ненадежный. Пока племена герников оставались независимыми, они вместе с ними посылали вспомогательные войска самнитам; а когда герники были покорены, то почти весь народ эквов, не скрывая, что это было делом общего решения, отпал на сторону врагов. Когда же, после заключения в Риме союзного договора с самнитами, к эквам пришли фециалы требовать удовлетворения, то они стали говорить, что их испытывают, не согласятся ли они, испугавшись войны, сделаться римскими гражданами. А насколько это желательно, доказали герники тем, что те из них, которым это было возможно, предпочли свои законы правам римского гражданства, а тем, которым не было возможности выбрать то, что они предпочтут, неизбежные права гражданства будут вместо наказания! Так как эти речи говорились публично, в собраниях, то римский народ приказал объявить эквам войну; оба консула, отправившись для ведения этой новой войны, расположились в четырех тысячах шагов от неприятельского лагеря.

Войско эквов, которые не вели в течение весьма многих лет войны самостоятельно, походило на наскоро собранное ополчение, без определенных вождей и начальников; оно волновалось; одни полагали, что следует вступить в битву, другие – что нужно защищать лагерь. Большую часть тревожило предстоящее опустошение полей, а затем разрушение городов, оставленных со слабыми гарнизонами. Поэтому, услыхав в числе многих других мнений и такое – оставить попечение об общих интересах и позаботиться каждому о своих собственных, – все с замечательным единодушием приняли это мнение: уйти в первую стражу из лагеря по разным направлениям с целью снести в свои города все имущество и защищать городские стены.

Когда враги рассеялись по полям, римляне на рассвете вынесли знамена и построились в боевой порядок. Никто не выходил навстречу им; тогда римляне скорым шагом направились к неприятельскому лагерю; но, не видя там караульных пикетов перед воротами, не замечая никого на валу и не слыша обычного в лагере шума, они остановились, смущенные необычайною тишиною и страшась засады. Перейдя затем вал и найдя там полное запустение, они двинулись далее по следам врагов; но следы, ведшие одинаково во все стороны, как это естественно, когда разбегаются по различным направлениям, приводили их сначала в недоумение; затем, узнав через лазутчиков о планах врагов и перенося военные действия с одного города на другой, римляне взяли штурмом в течение пятидесяти дней тридцать один город, из которых большая часть была разрушена и сожжена; племя эквов было уничтожено почти с корнем, над ними был отпразднован триумф. Поражение, понесенное эквами, послужило уроком, так что марруцины, марсы, пелигны и ферентинцы послали в Рим послов просить мира и дружественного союза. С этими народами был заключен, согласно их просьбе, союзный договор.