13. В следующем году [338 г.], в консульство Луция Фурия Камилла и Гая Мения, сенат настоятельно требовал употребить вооруженные силы и все средства для завоевания и разрушения города Педа, чтобы тем яснее поставить в упрек консулу предыдущего года, Эмилию, неисполнение этого предприятия. Новые консулы, будучи поставлены в необходимость заняться этим делом прежде всего, выступили в поход.
Жители Лация находились уже в таком положении, что не могли переносить ни войны, ни мира: для ведения войны у них недоставало средств, а мир казался презренным вследствие негодования, вызванного потерею владений. Им казалось, что следует держаться середины и оставаться в городах для того, чтобы римляне, не будучи вызываемы на сражение, не имели никакого повода продолжать войну, но при известии об обложении ими какого-либо города всем отовсюду спешить на помощь осажденным. Однако жителям Педа оказали помощь лишь весьма немногие народы: дошли до Педа тибуртинцы и пренестинцы, владения которых находились вблизи; на жителей же Ариции, Ланувия и Велитр, которые готовы были соединиться с антийскими вольсками, Мений внезапно напал у реки Астура и разбил их. Камилл сражался у Педа с тибуртинцами – войском в высшей степени сильным: хотя битва эта была гораздо труднее, однако окончилась так же счастливо. Особенную тревогу произвела внезапная вылазка горожан во время битвы. Но Камилл обратил против них часть своего войска и не только прогнал их в город, но в тот же день, разбив их вместе с их вспомогательными отрядами, при помощи лестниц овладел самим городом.
После завоевания одного города увеличилось усердие и мужество, и консулы уже решили вести победоносное войско дальше из одного места в другое для усмирения Лация. И действительно, они успокоились только тогда, когда подчинили своей власти весь Лаций, завоевывая города или принимая их безоговорочную капитуляцию. Затем, расположив гарнизоны по занятым городам, консулы отправились в Рим для получения назначенного им с общего согласия триумфа. Кроме триумфа, им оказана была еще другая честь: на форуме поставлены были их конные статуи – явление редкое в то время.
Прежде чем центуриатным комициям предложено было избрать консулов на следующий год, Камилл доложил сенату дело о латинских народах и сказал следующее: «Все то, сенаторы, что нужно было сделать в Лации войною и оружием, доведено уже до конца благодаря милости богов и храбрости воинов. Неприятельские войска разбиты у Педа и Астуры; все латинские города и Антий в земле вольсков или взяты силою оружия, или сами сдались и заняты вашими гарнизонами. Но так как они часто беспокоят нас своими восстаниями, то остается обсудить вопрос, каким образом нам удержать их в постоянном мире и спокойствии. Бессмертные боги дали вам полную возможность решить этот вопрос, так что от вас всецело зависит, быть ли Лацию на будущее время или не быть. Поэтому относительно латинов вы можете устроить себе постоянный мир или путем жестокой расправы, или путем прощения. Если вы хотите жестоко поступить с побежденными и сдавшимися, то вы можете опустошить весь Лаций и превратить в необитаемую пустыню ту страну, которая часто доставляла вам превосходное союзное войско во многих и важных войнах. Если же вы хотите, по примеру предков, увеличить могущество Рима принятием побежденных в число граждан, то теперь вы имеете удобный случай умножить с величайшей славой свое население. По крайней мере, та власть считается самой прочной, которой подчиняются с радостью. Однако, как бы вам ни угодно было решить относительно их, нужно это сделать поскорее: ведь вы держите в нерешительности, между надеждой и страхом, много народов; поэтому вы должны по возможности скорее и с себя сложить заботу о них и, пока они находятся в напряженном ожидании, поразить их или наказанием, или милостью. Наша задача состояла в предоставлении вам всевозможных способов для обсуждения этого вопроса; ваше дело теперь решить то, что, по вашему мнению, более всего полезно для вас самих и для государства».
14. Старшие сенаторы одобряли доклад консула относительно этого вопроса в целом, но говорили, что, так как положение различных народов различно, то дело о воздаянии каждому по заслугам его может быть решено лишь в том случае, если консулы сделают доклад о каждом народе отдельно и поименно. Поэтому о каждом народе в отдельности был сделан доклад и постановление. Ланувийцам предоставлено право гражданства и возвращены их святыни, но с тем условием, чтобы храм и роща Юноны Соспиты[496] были общим достоянием как жителей города Ланувия, так и римского народа. Жители Ариции, Номента и Педа приняты в число граждан с такими же правами, как и ланувийцы; за тускуланцами оставлено то право гражданства, которое они имели раньше[497], причем вина их в восстании приписана не общей измене, а лишь немногим зачинщикам. Старые граждане римские, жители Велитр, за свои неоднократные восстания были подвергнуты жестокому наказанию: стены города были разрушены до основания, а сенаторы[498] выведены оттуда с приказанием поселиться на правой стороне Тибра; при этом от всякого из них, пойманного на левой стороне Тибра, требовали выкуп до тысячи ассов, а поймавший мог освободить пойманного из оков лишь после уплаты установленной суммы денег. В поля сенаторов посланы были колонисты, с поселением которых в Велитрах город принял опять вид прежнего населенного города. В Антий посланы были новые колонисты с тем условием, чтобы и антийцам было позволено приписаться в качестве колонистов, если они того пожелают. Военные корабли были уведены оттуда, и антийцам было запрещено пользоваться морем, но дано право гражданства. Тибуртинцы и пренестинцы лишились своих владений. Им поставлено было в вину не только недавнее восстание сообща с другими латинами, но и то обстоятельство, что, тяготясь господством римлян, они некогда заключили вооруженный союз с полудиким народом – галлами. У прочих латинских народов отнято было право заключения между собою законных браков и право вести торговые дела и созывать собрания. Кампанцы из уважения к их всадникам, которые не захотели принять участия в восстании латинов, а также жители Фунд и Формий, через владения которых римляне всегда могли проходить безопасно и мирно, приняты в число граждан, но без права участвовать в голосовании; жителями Кум и Свессулы решено было предоставить те же права и то же положение, как и жителям Капуи. Корабли антийцев были частью отправлены на римские верфи, частью сожжены; носами их решили украсить построенную на площади кафедру, отчего и это место получило название «Ростры».
15. В консульство Га я Сульпиция Лонга и Публия Элия Пета [337 г.], не столько вследствие римского могущества, сколько вследствие любви, приобретенной ласковым обращением с побежденными, повсюду в государстве царил мир и спокойствие; но в это время между сидицинами и аврунками вспыхнула война.
Аврунки, сдавшись консулу Титу Манлию, не восставали более против римлян и тем больше имели права просить у них помощи. Сенат предписал защитить аврунков; но прежде чем консулы выступили с войском из города, распространился слух, что аврунки под влиянием страха покинули свой город, бежали с женами и детьми и укрепились в Свессе, которая теперь стала называться Аврункийской, древние же стены и сам город разрушены сидицинами. Поэтому сенат, озлобленный против консулов, вследствие медлительности которых были преданы союзники, велел назначить диктатора. Диктатором был назначен Гай Клавдий Регилльский, который выбрал себе в начальники конницы Гая Клавдия Гортатора. Но затем возникло сомнение относительно правильности выбора диктатора, и когда авгуры сказали, что, по их мнению, он выбран ненадлежащим образом, диктатор и начальник конницы сложили с себя должности.
В этом году весталка Минуция, вследствие большей, чем то дозволялось весталкам, изысканности своего костюма, сперва была заподозрена, а потом и обвинена пред понтификами доносчиком-рабом; решением последних ей приказано было отказаться от исполнения священнодействий и запрещено отпускать на волю своих рабов[499], а по произнесении приговора она живою была зарыта в землю у Коллинских ворот, вправо от мостовой – на Преступном поле, которое, я думаю, и получило свое название от прелюбодеяния, совершенного этой весталкой.
В этом же году впервые из плебеев был избран претором Квинт Публилий Филон, несмотря на сопротивление консула Сульпиция, который заявил, что не будет принимать в расчет его кандидатуры, однако сенат, не имея возможности закрыть плебеям доступ к высшим должностям, не особенно отстаивал претуру.
16. Следующий год [336 г.], в консульство Луция Папирия Красса и Цезона Дуиллия, ознаменовался не столько значительной, сколько небывалой войной с авзонами. Народ этот жил в городе Калы. Авзоны соединили свои вооруженные силы с силами соседей-сидицинов, и в одном, едва ли заслуживающем даже упоминания, сражении римляне рассеяли войско обоих народов: вследствие близости своих городов оно очень охотно бежало и в этом бегстве было вполне в безопасности. Однако отцы не оставили без внимания этой войны, потому что сидицины уже много раз или сами предпринимали войну, или подавали помощь другим, предпринимавшим ее, или, наконец, были причиной войны. Поэтому-то были употреблены все старания, чтобы избрать консулом в четвертый раз величайшего в то время полководца – Марка Валерия Корва; в товарищи Корву дали Марка Атилия Регула. И чтобы как-нибудь не произошло ошибки, просили консулов, чтобы Корву без жребия поручено было ведение этой войны.
Приняв победоносное войско от прежних консулов, Корв отправился к Калам, откуда началась война; и так как враги трепетали еще от страха при воспоминании о прошлой битве, то, рассеяв их при первом натиске и крике, он стал осаждать сами стены. И воодушевление воинов было так велико, что они изъявили желание тотчас же подступить к стенам с лестницами и утверждали, что взберутся на них. Но так как это было делом трудным, то Корв предпочел окончить его, скорее усилив труды воинов, чем подвергая их опасности. Для этой цели он насыпал вал, возвел винеи и придвинул осадные башни к стене; но употребление последних в дело предупреждено было представившимся кстати удобным случаем. Дело в том, что римский пленник Марк Фабий, пользуясь беспечностью стражи, в праздничный день разбил свои оковы и через стену, при помощи привязанного к зубцам ее каната, спустился на руках к осадным сооружениям римлян и побудил полководца напасть на усыпленных вином и пиршеством врагов. Авзоны и город их взяты были с таким же небольшим усилием, с каким они были рассеяны на поле битвы. Взята огромная добыча, в Калах поставлен гарнизон, а легионы отведены в Рим. Согласно сенатскому постановлению консул получил триумф, а чтобы и Атилий не был лишен славы, обоим консулам было приказано вести войско против сидицинов. До своего отъезда они по сенатскому постановлению назначили диктатора для председательствования в комициях в лице Луция Эмилия Мамерцина, который назначил начальником конницы Квинта Публилия Филона. Под председательством диктатора выбраны были консулами Тит Ветурий и Спурий Постумий. И хотя война с сидицинами не была еще совершенно закончена, однако консулы вошли с предложением вывести в Калы колонистов, чтобы этим благодеянием предупредить желание плебеев. Когда состоялось сенатское постановление, чтобы записать туда 2500 человек, то консулы назначили триумвирами для вывода колонии и наделения их землей Цезона Дуиллия, Тита Квинкция и Марка Фабия.
17. После этого новые консулы, приняв войско от прежних консулов, вступили в неприятельские владения и, опустошая их, дошли до самых стен города. Но сидицины собрали здесь большое войско, и так как очевидно было, что и сами они намерены были сражаться с ожесточением ввиду крайнего отчаяния, а сверх того ходили слухи, что и самниты собираются начать войну, то консулы, согласно решению сената, избрали диктатором Публия Корнелия Руфина и начальником конницы – Марка Антония. Но затем возникло сомнение относительно правильности их выбора, и они отказались от должности. А так как вслед за этим наступила моровая язва, то дело дошло до междуцарствия [332 г.], как будто бы происшедшею при избрании диктатора ошибкой осквернены были все ауспиции. И только пятым междуцарем от начала междуцарствия, Марком Валерием Корвом, избраны были консулы – Авл Корнелий (во второй раз) и Гней Домиций.
Среди общей тишины слух о войне с галлами произвел действие нашествия, грозящего Риму, так что решено было назначить диктатора. Диктатором назначен был Марк Папирий Красс, а начальником конницы Публий Валерий Публикола; они производили набор с большей энергией, чем для войн с соседями, но посланные лазутчики принесли известие, что в Галлии все спокойно. Подозрительны были и самниты, так как они уже второй год волновались, стремясь к переменам, а поэтому войско римское не было уведено из сидицинских владений.
Самниты, впрочем, отвлечены были в область луканцев войною с Александром Эпирским: оба эти народа сражались с царем эпирским соединенными силами, когда он делал высадку со стороны Песта. В этой борьбе Александр одержал верх и заключил мир[500] с римлянами; но неизвестно, с какою верностью он стал бы соблюдать его, если бы остальные предприятия его были удачны.
В том же году сделана была перепись и внесены в цензорские списки новые граждане. Вследствие этого прибавлено было две трибы – Мецийская и Скаптийская; это прибавление сделали цензоры Квинт Публилий Филон и Спурий Постумий. Жители Ацерры стали римлянами после проведения претором Луцием Папирием закона, по которому им были предоставлены все права гражданства без права подачи голоса. Таковы были мирные и военные события этого года.
18. Следующий год [331 г.], в консульство Марка Клавдия Марцелла и Гая Валерия, был несчастным годом, или вследствие неблагоприятной для здоровья погоды, или вследствие человеческого преступления. В летописях я нахожу различные имена второго консула – то Флакк, то Потит; в данном случае, впрочем, неважно, что тут правда; но я больше желал бы, чтобы оказалось ложным то предание (тем более что не все писатели свидетельствуют об этом), которое гласит, что все те, вследствие смерти которых год этот заклеймен был названием морового, были отравлены. Однако я должен излагать событие так, как оно передано, чтобы никому из писателей не отказать в доверии.
Дело в том, что когда знатнейшие люди города стали умирать от одинаковых болезней и все почти одинаковым образом, то одна рабыня заявила курульному эдилу Квинту Фабию Максиму, что она укажет причину общественного бедствия, если он даст слово, что такое показание не принесет ей вреда. Фабий немедленно известил об этом консулов, а консулы доложили сенату, и по общему согласию сенаторов доносчице была обещана безопасность. Тогда она открыла, что государство страдает от козней женщин и что матроны приготовляют этот яд; если-де сенаторы последуют немедленно за нею, то виновных можно захватить на месте преступления. Тогда последовали за доносчицей и нашли нескольких женщин, занятых приготовлением каких-то снадобьев, а другие снадобья спрятанными.
Все это принесено было на площадь и через курьера призвано около двадцати матрон, у которых были найдены эти снадобья. Когда две из них, Корнелия и Сергия, обе патрицианского рода, уверяли, что это полезные лекарства, доносчица, опровергая это показание, предлагала им выпить их, чтобы изобличить ее во лжи. Матроны потребовали времени для переговоров, и, когда народ посторонился, они на глазах всех присутствовавших представили это условие остальным своим сообщницам, причем те также изъявили согласие выпить этого снадобья; исполнив это, все они погибли от своих собственных козней. Схвачены были тотчас их служанки, указавшие большое число матрон, из которых осуждено было около ста семидесяти.
До сих пор в Риме никогда еще не разбиралось дел по поводу отравления ядом; факт этот признан был роковым предзнаменованием и, казалось, походил более на дело людей помешанных, чем преступных. Поэтому, найдя в летописях известие, что некогда во время удаления плебеев диктатором был вбит гвоздь[501], и люди, разобщенные раздором, благодаря этому средству пришли в себя, решено было назначить диктатора для вбивания гвоздя. Назначенный диктатором Гней Квинктилий выбрал себе в начальники конницы Луция Валерия, и оба они, по вбивании гвоздя, сложили с себя должность.
19. Консулами выбраны Луций Папирий Красс (во второй раз) и Луций Плавтий Венокс. В начале этого года [330 г.] прибыли в Рим послы из страны вольсков от жителей Фабратерии и от луканцев с просьбой принять их под покровительство римского народа; они говорили, что если римляне защитят их от самнитского оружия, то они станут верными и послушными подданными римского народа. Тогда сенат через послов объявил самнитам, чтобы они воздержались от нападения на области этих народов. Это посольство имело успех не столько потому, что самниты желали мира, сколько потому, что они не приготовились еще к войне.
В тот же год вспыхнула война с привернатами, союзниками которых были фунданцы и далее предводителем был фунданец Витрувий Вакк, человек известный не только у себя на родине, но и в Риме; он имел дом на Палатинском холме, который впоследствии был разрушен, а земля конфискована и получила название «Вакков луг».
Когда он на обширном пространстве стал опустошать Сетийскую, Норбийскую и Корскую области, против него отправился консул Папирий и расположился станом вблизи его лагеря. У Витрувия не было ни достаточно здравого смысла, чтобы держаться внутри вала в виду более сильного врага, ни достаточно мужества, чтобы сражаться подальше от лагеря. Едва все войско его построилось за воротами лагеря, как он без всякого плана и без отваги начал битву, тогда как воины его скорее имели в виду бегство, чем сражение с неприятелем. Хотя его победили быстро и решительно, однако самая незначительность расстояния и легкость отступления в столь близко расположенный лагерь дали ему возможность без труда спасти воинов от страшного избиения: и действительно, почти никто не был убит во время самой битвы; только немногие из бежавших сзади пали среди суматохи, когда стремительно бросились в лагерь. Оттуда с наступлением ночи они поспешили в беспорядке в Приверн, чтобы за его стенами найти лучшую защиту, чем за валом.
От Приверна второй консул Плавтий, опустошив всю страну и угнав добычу, повел римское войско в область фунданцев. Когда он вступил в фунданские пределы, ему вышел навстречу местный сенат и говорил, что пришел просить не за Витрувия и его сообщников, но за фунданский народ, который, по признанию самого Витрувия, неповинен в войне, так как он выбрал местом убежища Приверн, а не свое отечество Фунды. Поэтому-де в Приверне должно искать врагов римского народа и преследовать их, потому что они в одно и то же время изменили фунданцам и римлянам, позабыв о том и о другом отечестве; фунданцы же живут в мире с римлянами, имеют римские убеждения и с благодарностью помнят о полученном праве гражданства. Они просят консула воздержаться от войны с невинным народом; их поля и город, сами они с женами и детьми теперь находятся и всегда будут во власти римского народа.
Консул похвалил фунданцев, отправил в Рим письмо с известием, что они остаются верны римлянам, и повернул по направлению к Приверну. По свидетельству Клавдия, консул прежде наказал тех, которые были зачинщиками заговора; около 350 заговорщиков было связано и отправлено в Рим, но сенат не принял выдачи этих людей, полагая, что фунданцы хотят отделаться наказанием этих бедных и ничтожных граждан.
20. В то время, как два консульских войска осаждали Приверн, один из консулов отозван был в Рим для председательствования в комициях. В этом году [329 г.] впервые построены в цирке загородки перед ареной[502].
Еще римляне не освободились от заботы о войне с привернатами, как распространился ужасный слух о нападении галлов, которого никогда почти отцы не оставляли без внимания. Поэтому новые консулы, Луций Эмилий Мамерцин и Гай Плавтий, в самый день вступления своего в должность, именно в квинктильские календы, получили приказание согласиться между собою насчет театра военных действий. Мамерцин, на долю которого выпало ведение галльской войны, стал набирать войско, не соглашаясь никого освобождать от военной службы. Говорят, что призывались даже ремесленники и мастеровые, народ совершенно негодный к военной службе, и в Вейях собралось огромное войско, чтобы оттуда идти навстречу галлам: уходить дальше сочли невыгодным из опасения, чтобы неприятель, отправившись к городу другой дорогой, не ускользнул. Потом, спустя несколько дней, когда получено было достаточно достоверное известие, что в Галлии теперь царит тишина, все силы римлян обратились вместо галлов на Приверн.
О последующем существует двоякое предание: по одному, город был взят приступом и Витрувий живым попал в руки римлян; по другому, жители сами до штурма подчинились консулу, неся перед собою жезл мира, а Витрувий был выдан своими согражданами. Запрошенный относительно Витрувия и привернатов, сенат повелел консулу Плавтию разрушить стены Приверна и поставить в нем сильный гарнизон и назначил ему триумф; Витрувия же приказал держать в темнице до возвращения консула, а затем высечь розгами и казнить. Дом его на Палатинском холме решили разрушить, а имущество посвятить Семону Сангу[503]; на деньги же, вырученные от продажи этого имущества, сделаны были медные круги и поставлены в часовне Санга, напротив храма Квирина. Относительно привернатского сената сделано постановление, чтобы каждый сенатор, оставшийся в Приверне после измены города римлянам, поселился за Тибром на таких же условиях, как и жители Велитр. После такого решения о привернатах не было речи до самого триумфа Плавтия. После триумфа, когда Витрувий и его соучастники были казнены, консул, полагая, что он может вполне безопасно внести в сенат, удовлетворенный уже казнью виновных, предложение о привернатах, сказал следующее: «Так как виновники измены понесли уже достойное наказание и от бессмертных богов, и от вас, сенаторы, то что вам угодно будет сделать с множеством невинных людей? Что касается меня, то хотя роль моя узнавать прежде ваши мнения, чем предлагать свои, однако, помня, что привернаты живут в соседстве с самнитами, с которыми у нас теперь мир весьма непрочен, я желал бы, чтобы между нами и привернатами оставалось как можно меньше злобы».
21. Дело было уже само по себе сомнительно, потому что всякий, согласно своему образу мыслей, подавал или более суровый, или более мягкий совет; но один из привернатских послов, думавший больше о том положении, в котором он родился, чем о настоящем бедствии, подверг все еще большему сомнению; ибо на предложенный одним сторонником строгого решения вопрос, какого, по его мнению, наказания достойны привернаты, он ответил: «Такого, какого заслуживают те, которые считают себя достойными свободы». Консул заметил, что этот гордый ответ еще больше озлобил тех, которые уже раньше восставали против привернатов, и поэтому, желая доброжелательным вопросом вызвать более мягкий ответ, спросил: «А если мы освободим вас от наказания, то какого мира можем ожидать от вас?» Посол ответил: «Если вы предложите выгодный мир, то он будет верен и вечен, если же невыгодный, то он не будет продолжителен».
Тогда некоторые воскликнули, что привернат открыто угрожает и что подобные речи, несомненно, возбуждают к восстанию умиротворенные народы. Более благосклонная к привернатам партия в сенате давала этому ответу гораздо лучшее толкование и утверждала, что это слова, достойные мужа и человека свободного. «Разве можно, – говорили они, – поверить, чтобы какой-нибудь народ или отдельный человек захотел оставаться дольше, чем это необходимо, в том положении, которым он недоволен? Только тогда мир соблюдается добросовестно, когда он заключен добровольно, а где хотят установить рабство, там нельзя рассчитывать на верность». К этому толкованию склонял умы больше всего сам консул, обращаясь беспрестанно настолько громко, чтобы его слышали и многие другие, к бывшим консулам, которые раньше других подавали мнение; он говорил, что те только достойны сделаться римлянами, которые думают исключительно о свободе. Таким образом привернаты выиграли дело в сенате, и с утверждения отцов сделано было предложение народу о предоставлении им права гражданства. В этом же году послано в Анксур триста колонистов, которые получили по два югера земли.
22. Следующий год [328 г.], в консульство Публия Плавтия Прокула и Публия Корнелия Скапулы, не ознаменован никаким событием ни дома, ни на войне, за исключением того, что во Фрегеллы, земля которых принадлежала сначала сидицинам, а затем вольскам, выведена была колония, и Марком Флавием устроена раздача мяса народу на похоронах матери. Некоторые толковали, что под предлогом оказания почести матери Марк Флавий заплатил народу должную плату, потому что народ оправдал его, когда эдилы назначили ему день явиться в суд по обвинению в обесчещении одной матроны. Устроенная им раздача мяса в благодарность за прежнее решение послужила для него также причиной почести: в ближайшие комиции он получил предпочтение перед другими соискателями на должность народного трибуна, несмотря на то что не присутствовал при выборах.
Недалеко от того места, где теперь находится Неаполь[504], лежал город Палеполь; оба города были заселены одним и тем же народом, который происходил из Кум, а куманцы ведут свое происхождение из Халкиды Эвбейской. Благодаря флоту, на котором они приехали из отечества, куманцы достигли большого могущества в той приморской стране, где они теперь живут; сначала они высадились на островах Энарии и Питекуссах, а затем решились переселиться и на материк. Государство это, рассчитывая частью на свои силы, частью на шаткость союза самнитов с римлянами или полагаясь на то, что город римский, как ходили слухи, постигла моровая язва, предприняло ряд враждебных действий против римлян, живших в Кампанской и Фалернской областях. Поэтому в консульство Луция Корнелия Лентула и Квинта Публилия Филона (во второй раз) в Палеполь были отправлены феодалы с целью требовать удовлетворения; но, когда от греков, народа более бойкого на словах, чем на деле, был получен гордый ответ, то народ, с утверждения отцов, приказал начать с палеполитанцами войну. Консулы по обоюдному согласию распределили между собою театр военных действий, и идти войною на греков выпало на долю консула Публилия; Корнелий же с другим войском выставлен был против самнитов, на случай движения с их стороны. А слухи ходили, что, выжидая отпадения кампанцев, они намерены придвинуть свой лагерь. Поэтому Корнелию показалось самым лучшим расположиться лагерем в этом месте.
23. Оба консула уведомили сенат, что на сохранение мира с самнитами мало надежды: Публилий прислал известие, что 2000 ноланских воинов и 4000 самнитских впущены в Палеполь, не столько по желанию греков, сколько по принуждению ноланцев; из сообщения Корнелия в Риме узнали, что властями самнитскими объявлен уже набор, что весь Самний поднят на ноги и самниты открыто побуждают к восстанию соседние народы – привернатов, фунданцев и формиан.
Когда вследствие этого решено было, прежде чем начнется война, отправить послов к самнитам, то самниты дали гордый ответ: они сами жаловались на обиды со стороны римлян и тем настойчивее оправдывались в том, что им ставили в упрек. Они говорили, что помощь грекам оказана без всякого содействия или совета со стороны государства, что они не побуждали к восстанию фунданцев и формиан, потому что у них, самнитов, не было бы недостатка в собственных военных силах, если бы они хотели вести войну; впрочем, они не могут скрыть неудовольствия самнитского государства по поводу того, что римский народ возобновил взятый и разрушенный ими город вольсков Фрегеллы и на самнитской земле возвел колонию, которую римские колонисты называют Фрегеллами. Они примут все меры для снятия с себя этого позора и обиды, если они не будут сняты с них самими виновными.
Когда же римский посол стал звать их на суд перед общими союзниками и друзьями, то один из самнитских начальников сказал: «К чему уловки? Наш спор, римляне, решат не речи послов и не какой-либо судья из людей, а Кампанское поле, где нам с вами придется стать друг против друга, наше оружие и беспристрастное военное счастье. Поэтому разобьем лагерь против лагеря между Капуей и Свессулой и решим, кому господствовать в Италии – самнитам или римлянам». В ответ на это римские послы сказали, что они пойдут не туда, куда их поведет враг, а туда, куда поведут их свои полководцы. Между Палеполем и Неаполем Публилий овладел уже удобной позицией и отнял у неприятелей возможность соединяться и оказывать друг другу взаимную помощь, что они до сих пор делали всякий раз, когда какое-нибудь место подвергалось нападению. Поэтому, так как с одной стороны приближался день комиций, а с другой – для государства было невыгодно отзывать Публилия, который угрожал неприятельским стенам и со дня на день надеялся взять город, то стали вести переговоры с народными трибунами относительно предложения народу, чтобы Квинт Публилий Филон и по сложении с себя консульской должности продолжал осаду как проконсул до окончания войны с греками; а Луция Корнелия, который вступил уже в область самнитов и открыл военные действия и которого поэтому также нежелательно было отозвать, известили письменно о решении сената, чтобы он назначил диктатора для председательствования в комициях.
Он назначил диктатором Марка Клавдия Марцелла, который выбрал себе начальником конницы Спурия Постумия. Но диктатор не созвал комиции, так как возникло сомнение, правильно ли он выбран. Спрошенные авгуры публично заявили, что диктатор, по их мнению, назначен неправильно. Трибуны своими нападками на это заявление сделали его подозрительным и вызвали дурные толки о нем, говоря, что ошибку эту узнать было нелегко, так как консул встал ночью и среди ночной тишины назначил диктатора, а во-вторых – консул никому не писал об этом ни частным образом, ни официально; равным образом нет человека в лагере, который бы заявил, что он видел или слышал что-либо такое, что могло бы остановить гадание по птицам, а авгуры, сидя в Риме, не могли угадать, какую ошибку при совершении ауспиций допустил консул в лагере. Для кого не ясно, что авгуры сочли за ошибку плебейское происхождение диктатора? Трибуны напрасно распускали эти и другие подобные слухи, несмотря на их усилия, дело дошло до междуцарствия, и так как комиции по той и другой причине все откладывались, то лишь четырнадцатый междуцарь, Луций Эмилий, выбрал консулов в лице Гая Петелия и Луция Папирия Мугилана. В других летописях я нахожу имя Курсора.
24. В том же году [326 г.], говорит предание, основана была в Египте Александрия, и Александр, царь Эпирский, пал от руки луканского изгнанника и своею смертью подтвердил изречение оракула Юпитера Додонского[505].
В то время, когда тарентинцы пригласили Александра в Италию, оракул предсказал ему остерегаться Ахеронтских вод и города Пандосии, потому что там ему суждено окончить жизнь. Тем поспешнее он переправился в Италию, чтобы как можно дальше уйти от города Пандосии, что в Эпире, и от реки Ахеронт[506], которая из страны молоссов[507] течет в подземные болота и впадает в Феспротийский залив. Но, как обыкновенно бывает, человека постигает несчастье, когда он старается его избежать; так и Александр, не раз уже рассеяв бруттийские и луканские легионы, взяв тарентинскую колонию Гераклею, в земле луканцев – Потентию, в Апулии – Сипонт, бруттийскую Консентию и Терину, а затем и другие мессапийские и луканские города и послав в Эпир триста знатных семейств в качестве заложников, занял недалеко от города Пандосии, находящегося на границе луканских и бруттийских владений, три холма, значительно отстоящие друг от друга, чтобы делать оттуда набеги во все стороны в область неприятелей. Он держал при себе около двухсот, по его мнению, верных луканских изгнанников, а они, подобно большинству людей этого племени, меняли свою верность вместе с переменой счастья.
Когда постоянные дожди заливали все поля и таким образом отрезали друг от друга разделенное на три части войско, так что одно другому не могло подать помощи, два гарнизона, в которых не было царя, подверглись нападению внезапно прибывших врагов; уничтожив их, враги все направились осаждать самого царя. Тогда луканские изгнанники послали к своим гонцов и, выговорив себе право возвратиться на родину, обещали выдать луканцам царя живым или мертвым. Но сам царь с отборным отрядом отважился на славный подвиг: он проложил себе дорогу через центр неприятелей и, схватившись врукопашную с луканским вождем, убил его. Затем, собирая своих воинов, рассеявшихся после отступления, он достиг реки, где развалины недавно снесенного напором воды моста указывали ему путь. Когда отряд стал переходить реку вброд в незнакомом месте, то один из воинов, изнуренный страхом и трудом, браня ненавистное название реки, произнес: «Тебя справедливо зовут Ахеронтом» [508]. Лишь только царь услыхал эти слова, он тотчас вспомнил о своей судьбе и остановился в недоумении, переходить ли реку. Тогда один из царских отроков, слуга Сотим, спросил царя, зачем он медлит в такую критическую минуту, и указал ему на луканских изгнанников, которые только ищут случая для засады. Оглянувшись назад и заметив вдали луканцев, идущих целой массой, царь обнажил меч и бросился с лошадью в реку; он уже вышел было на мель, как вдруг луканский изгнанник пронзил его издали дротиком.
Упавшее бездыханное тело с торчащим в нем дротиком течение реки принесло затем к неприятельским постам. Здесь самым мерзким образом тело было растерзано на части: разрубив его пополам, одну часть луканцы отправили в Консентию, другую оставили себе для поругания. Когда ее поражали издали копьями и бросали в нее камнями, к толпе, которая неистовствовала больше, чем позволяет человеческая жестокость, присоединилась одна женщина, просила их на некоторое время остановиться и со слезами рассказывала, что ее муж и дети в плену у врагов и что она надеется выкупить их при помощи царского тела, как оно ни изувечено. Это положило конец истязанию тела; оставшиеся члены преданы были земле в Консентии, благодаря стараниям одной женщины, а кости возвращены врагам в Метапонт, а оттуда увезены в Эпир к жене Александра Эпирского Клеопатре и сестре его Олимпиаде; из них вторая была матерью, а первая сестрою Александра Великого.
Хотя судьба удержала Александра Эпирского от войны с римлянами, однако, так как он вел войны в Италии, то, по-моему, достаточно этих немногих слов для изображения его трагической смерти.
25. В том же году [326 г.] были устроены лектистернии в пятый раз после основания города для умилостивления тех же богов, что и раньше. Затем новые консулы отправили по приказанию народа к самнитам послов с тем, чтобы объявить им войну, а сами стали делать всевозможные приготовления с большею тщательностью, чем против греков. Присоединились сверх того и новые вспомогательные войска, о которых консулы в то время и не думали: луканцы и апулийцы, не связанные до сих пор с римским народом никакими условиями, подчинились римлянам и обещали дать им для войны оружие и войско; таким образом, по договору они были приняты в число друзей римского народа. В то же самое время удачно шли дела и в Самнии: три города подчинились римской власти – Аллифы, Каллифы и Руфрий, а остальная область на широком пространстве была опустошена при первом появлении консулов.
В то время как начало этой войны было так удачно, близилась уже к концу и другая война, во время которой греков содержали постоянно в осаде. В самом деле, когда прервано было сообщение между укреплениями[509], одна часть неприятелей не только была отрезана от другой, но приходилось переносить внутри стен гораздо большие бедствия, чем те, которыми угрожали враги извне; находясь как бы в плену у своих собственных гарнизонов, они терпели всякие оскорбления своих детей и жен и все ужасы, сопровождающие взятие городов. Поэтому, когда распространился слух, что из Тарента и от самнитов придут новые вспомогательные войска, то греки нашли, что внутри стен у них находится больше, чем желательно, самнитов, и ждали тарентинских воинов, тоже греков, чтобы при их помощи оказать сопротивление столько же самнитам и ноланцам, сколько и врагам римлянам; наконец сдача на капитуляцию римлянам признана была самым легким из всех зол.
Знатнейшие в городе люди, Харилай и Нимфий, разделили между собою по взаимному соглашению роли, причем один должен был перебежать к римскому полководцу, а другой – остаться в городе, чтобы привести его в положение, удобное для исполнения этого плана. Из них к Публилию Филону пришел Харилай и сказал, что решил передать римлянам стены города для блага, счастья и благополучия палеполитанцев и римского народа; явится ли он таким образом предателем или спасителем своего отечества – это зависит от честности римлян. Для себя лично он ничего не выговаривает и ничего не просит; для государства же он больше просит, чем выговаривает, именно – чтобы народ римский, в случае удачи, не столько думал о том легкомыслии и неосмотрительности, которая заставила их уклониться от исполнения своего долга[510], сколько о том, с какою преданностью и опасностью они восстановили с ним дружбу. Заручившись одобрением римского полководца, он получил 3000 воинов для занятия той части города, которую населяли самниты; команда над этим гарнизоном поручена была военному трибуну Луцию Квинкцию.
26. В то же самое время и Нимфий обманом обошел самнитского претора и, ввиду того, что все римское войско расположено было или вокруг Палеполя, или в Самнии, добился позволения крейсировать с флотом до римских владений, чтобы опустошить не только морское побережье, но даже окрестности самого города Рима. Но, думал он, чтобы остаться незамеченным, нужно отплыть ночью и тотчас спустить корабли на воду. Для ускорения этого дела все самнитские воины, за исключением необходимого в городе гарнизона, посланы были к морскому берегу. И в то время, как Нимфий в темноте, среди массы преграждающих друг другу путь людей производил умышленно беспорядок своими противоречивыми распоряжениями и тратил на это время, Харилай, впущенный, согласно условию, в город сообщниками заговора, занял высшие пункты города римскими войсками и приказал им поднять крик; услыхав крик, предупрежденные своими вожаками греки успокоились, ноланцы же через противоположную часть города стали убегать по дороге, ведущей в Нолу. Что касается до самнитов, которым закрыт был доступ в город, то насколько в данную минуту им было вполне удобно бежать, настолько же бегство показалось им крайне позорным, когда они избежали опасности, так как, лишившись оружия, оставили все свое имущество в руках неприятелей. В самом деле, они служили предметом насмешки не только для чужих людей, но и для своих земляков и возвратились по домам ограбленными и совершенно нищими.
Мне хорошо известно и другое предание, по которому эта измена приписывается самнитам; однако в изложении этого события я следовал тем писателям, которые заслуживают больше доверия, тем более что и союзный договор с неаполитанцами (ведь Неаполь впоследствии стал во главе греческих колоний) делает более правдоподобным факт добровольного подчинения неаполитанцев римлянам.
Публилию назначен был триумф, потому что вполне были убеждены, что он осадою смирил врагов и заставил их покориться римлянам. Оба эти отличия – продление власти главнокомандующего, чего до сих пор ни для кого не делалось, и назначение триумфа по окончании срока службы – в первый раз достались на долю Публилия[511].
27. Вслед за тем возникла другая война – с греками, жившими на другом, восточном, берегу. Дело в том, что тарентинцы поддерживали некоторое время палеполитанцев в тщетной надежде на получение от них помощи; но, после того как узнали, что римляне овладели их городом, они стали бранить палеполитанцев, как будто бы те обманули их, а не они сами оказались изменниками, гнев же и ненависть против римлян обратились у них в ярость, особенно когда пришло известие о добровольном подчинении луканцев и апулийцев римлянам (союз с теми и другими заключен был в этом году). Тарентинцы говорили, что римляне почти дошли до них, и уже близок час, когда римлян придется считать или врагами, или господами. Конечно, их судьба зависит от войны с самнитами и исхода ее; остается один только этот народ, но уже недостаточно сильный после отпадения луканцев; но последних можно еще вернуть и склонить прервать союзные отношения с римлянами, если приложить искусство, чтобы поселить между ними раздор.
Такого рода толки понравились людям, жаждавшим перемен, и несколько подкупленных деньгами луканских юношей, известных у себя на родине, но не пользовавшихся хорошей репутацией, высекли друг друга розгами и, обнажившись, пришли в собрание граждан и стали громко жаловаться, что консулы высекли их розгами и едва не казнили за то, что они осмелились войти в римский лагерь. Этот гадкий по существу поступок скорее имел характер насилия, чем хитрости, и поэтому возбужденный народ криками заставил власти созвать сенат: и в то время как одни, стоя вокруг собрания, требовали войны с римлянами, другие же разбежались по деревням призывать к оружию сельских жителей, причем суматоха привела в замешательство и людей благоразумных, так как решено было возобновить союз с самнитами, и с этой целью отправлены к ним послы.
Поскольку это внезапное решение было настолько же невероятно, насколько и неосновательно, то самниты заставили луканцев дать заложников и принять гарнизоны в укрепленные места, а те, ослепленные коварством и гневом, согласились на все. Вскоре затем, когда виновники ложных обвинений переселились в Тарент, коварство стало обнаруживаться; но луканцам, потерявшим всякую возможность располагать собою, оставалось только одно бесполезное раскаяние.
28. Для римских плебеев этот год [326 г.] был как бы новым началом свободы, потому что уничтожено было рабство за долги; эта перемена в законах объясняется как необыкновенной жестокостью, так и похотливостью одного ростовщика, Луция Папирия, к которому за отцовские долги попал в кабалу Гай Публилий. Хотя возраст и красота последнего могли бы вызвать только сострадание, однако они воспламенили душу ростовщика к сладострастию и нанесению бесчестия. Считая юность и красоту Гая Публилия прибавкой к законному дивиденду на свой капитал, он пытался сначала соблазнить юношу неприличными речами; затем, когда Гай Публилий с презрением отказывался исполнить это постыдное требование, Папирий стал пугать его угрозами и постоянно напоминать ему о его положении; наконец, видя, что юноша больше думает о свободе, чем о настоящем своем положении, он приказал раздеть его и высечь. Но когда истерзанный таким образом юноша бросился на улицу и стал жаловаться на сладострастие и жестокость ростовщика, масса народа, негодуя на дурное с ним обращение, частью из сострадания к его возрасту, частью принимая во внимание свое собственное положение и положение своих детей, устремилась на форум, а оттуда толпою – к курии. Внезапная суматоха заставила консулов созвать сенат, и народ, падая к ногам каждого из отцов, по мере того как они входили в курию, показывал им истерзанную спину юноши.
В этот день вследствие чрезмерного насилия одного человека были уничтожены крепкие цепи кредита, и консулам приказано было предложить народу, чтобы никто не содержался в колодках или оковах, кроме действительных преступников, пока они не подвергнутся наказанию, за долги же должно отвечать имущество должника, а не тело его. Таким образом, закабаленные были освобождены, и запрещено на будущее время брать должников в кабалу.
29. В том же году [325 г.], когда война с самнитами сама по себе, внезапное отпадение луканцев и то обстоятельство, что виновниками этого отпадения оказались тарентинцы, доставили много беспокойства отцам, к самнитам присоединились еще и вестины. Этот факт повсюду в городе служил в этом году предметом разговора: впрочем, он поднимался чаще в частных беседах, чем на каком-либо общественном собрании; но консулы следующего года, Луций Фурий Камилл (во второй раз) и Юний Брут Сцева, сочли этот факт самым важным и значительным, чтобы доложить о нем сенату. И хотя это дело не было для отцов новинкою, однако оно до такой степени озадачило их, что они столько же боялись принимать его на себя, сколько и оставлять его без внимания: с одной стороны, безнаказанность вестинов могла возбудить в соседних народах своеволие и гордость, а с другой – наказание войною могло вызвать страх вследствие близости войны и раздражение. И в самом деле, все эти народы – марсы, пелигны и марруцины – по своей храбрости нисколько не уступают самнитам, и всех их придется считать врагами, если напасть на вестинов.
Однако верх одержала та партия, которая в то время могла казаться не столько предусмотрительной, сколько отважной; но результат показал, что счастье помогает храбрым. С утверждения отцов народ приказал начать войну с вестинами. Ведение этой войны выпало по жребию на долю Брута, война же с самнитами досталась Камиллу. В ту и другую область римляне повели войска, и забота об охранении своих владений помешала неприятелям соединить военные силы. Впрочем, одного из консулов, Луция Фурия, на которого возложено было больше труда, судьба освободила от войны, так как он опасно заболел; получив приказание назначить для ведения войны диктатора, он выбрал знаменитейшего в то время полководца Луция Папирия Курсора, а этот последний избрал себе в начальники конницы Квинта Фабия Максима Руллиана; оба они прославились военными подвигами во время исправления своей должности, но стали еще знаменитее своими взаимными раздорами, которые дошли почти до открытой борьбы.
Другой консул вел разными способами войну в области вестинов и всегда имел одинаковый успех: он опустошил неприятельские поля, разорил и сжег их жилища и посевы и тем заставил их выйти против воли на поле битвы. Одним сражением он так ослабил силы вестинов, пролив, правда, много крови и в своем войске, что враги не только бросились обратно в лагерь, но, не полагаясь даже на валы и рвы, рассеялись по укрепленным городам в надежде на их положение и стены.
Наконец, консул приступил к взятию штурмом городов и, вследствие сильного желания воинов, а может быть, благодаря негодованию их за полученные раны, так как никто почти не вышел из битвы невредимым, взял при помощи лестниц сначала Кутину, а затем Цингилию. Добычу в обоих городах консул предоставил воинам, которых не могли остановить ни ворота, ни стены неприятелей.
30. В Самний выступили под неверными ауспициями. Впрочем, допущенная при совершении их ошибка обратилась не на исход войны, которая велась удачно, но проявилась в ярости и раздражении предводителей. Дело в том, что диктатор Папирий, отправляясь по увещанию пуллария[512] в Рим для повторения ауспиций, приказал начальнику конницы не оставлять прежней позиции и не вступать в битву с неприятелем во время его отсутствия. Но после отъезда диктатора Квинт Фабий узнал при помощи разведчиков, что неприятели во всех отношениях так беспечны, как будто бы в Самнии не было совсем римлян; тогда гордый юноша, раздраженный тем, что все значение, казалось, приписывается диктатору, или подстрекаемый удобным случаем дать счастливую битву, приведя в порядок войско и приготовив его к бою, отправился с ним в Имбриний – так звали эту местность – и сразился с самнитами. Результат битвы был таков, что ничего нельзя было сделать лучшего, если бы присутствовал в битве сам диктатор: полководец помогал воинам, воины – полководцу; а всадники, которые несколько раз возобновляли нападение и все не могли разбить неприятельских рядов, по совету военного трибуна Луция Коминия даже разнуздали коней и, пришпорив их, поскакали с такой быстротой, что ничто не было в состоянии сдержать их; пронесшись по вражеским рядам вооруженных воинов, они произвели избиение на обширном пространстве. Последовавшая вслед за конницей пехота напала уже на приведенных в беспорядок врагов. Передают, что в этот день было убито 20 000 неприятелей. Некоторые повествуют, что в отсутствие диктатора два раза сражались с неприятелями и два раза имели необыкновенный успех; у древнейших писателей говорится только об одной этой битве, а в некоторых летописях совершенно опущен весь этот эпизод.
Получив огромную добычу, как и следовало ожидать после такого страшного поражения, начальник конницы приказал собрать оружие в одну огромную кучу и сжечь его – потому ли, что дал такой обет кому-либо из богов, или, если угодно верить историку Фабию, сделал это с тою целью, чтобы диктатор не воспользовался его славой, не вырезал на доспехах своего имени или не нес их перед собою во время триумфа. Сам факт, что письмо об успешном исходе битвы было послано в сенат, а не диктатору, служил также доказательством того, что начальник конницы совершенно не хочет делиться с диктатором своей славой. По крайней мере, диктатор принял это известие так, что, когда другие радовались одержанной победе, он обнаруживал свой гнев и свое неудовольствие. Поэтому, распустив внезапно сенат, он выбежал поспешно из курии, повторяя, что если для начальника конницы сойдет безнаказанно пренебрежение к высшей власти, тогда насколько побеждены им самнитские легионы, настолько же и уничтожено значение диктатуры и военная дисциплина. Таким образом, преисполненный угроз и гнева, он отправился в лагерь и, хотя шел ускоренным маршем, однако не мог предупредить известия о своем прибытии: из города прежде него прискакали гонцы с сообщением, что диктатор идет, пылая местью, и чуть ли не через слово восхваляет поступок Тита Манлия[513].
31. Фабий немедленно созвал собрание и умолял воинов защищать его, под чьим предводительством и главным начальством они одержали победу, так же храбро от чрезмерной жестокости диктатора, как они защищали государство от ожесточеннейших неприятелей: диктатор-де идет вне себя от зависти, раздраженный чужим мужеством и успехом; он негодует на то, что в его отсутствие удачно повели войну с самнитами, и если бы мог изменить решение судьбы, то предпочел бы видеть победу на стороне самнитов, чем на стороне римлян; он твердит о пренебрежении к его власти, как будто бы он не с тою же мыслью запретил сражаться, с какою сожалеет о происшедшем сражении. И тогда он из зависти хотел поставить преграду чужому мужеству и у жаждущих брани воинов намерен был отнять оружие, чтобы в его отсутствие они не могли тронуться с места, и теперь он потому неистовствует и потому досадует, что в отсутствие Луция Папирия воины не остались без оружия, не сделались калеками и что Квинт Фабий считал себя начальником конницы, а не служителем диктатора. А что стал бы он делать, если бы сражение окончилось неблагоприятно, что могло быть при случайностях в деле войны и боевого счастья, что стал бы делать он тогда, когда ныне угрожает начальнику конницы смертной казнью, после того как последний одержал решительную победу над неприятелями и вел войну так удачно, что удачнее не мог вести ее даже он сам, единственный в своем роде полководец? Он столько же озлоблен против начальника конницы, столько и против военных трибунов, центурионов и воинов; если бы он мог, то жестокость свою распространил бы на всех; но так как это невозможно, то он изливает свою ярость на одного; и ненависть его, подобно огню, стремится вверх; он бросается на виновника этого предприятия, на предводителя. Если бы диктатор уничтожил вместе с ним и славу его подвигов, тогда он, как победитель, распоряжался бы войском, как будто бы взятым в плен, и по отношению к воинам решился бы на все то, что он мог позволить себе по отношению к начальнику конницы. Поэтому в его деле пусть они защищают общую свободу. Если диктатор увидит, что войско, защищая победу, обнаруживает то же самое согласие, какое было во время битвы, и что спасение одного служит предметом заботы для всех, то он склонится на сторону более снисходительного решения. Наконец, он поручает свою жизнь и судьбу их верности и храбрости.
32. Все собрание закричало, чтобы он не падал духом: никто ему не причинит насилия, пока существуют римские легионы.
Немного времени спустя прибыл диктатор и немедленно дал трубою сигнал к собранию. Затем, водворив тишину, глашатай позвал начальника конницы Квинта Фабия. Лишь только последний из нижерасположенного места приблизился к трибуналу, диктатор обратился к нему со следующими словами: «Я спрашиваю тебя, Квинт Фабий, считаешь ли ты справедливым или нет, чтобы начальник конницы слушался распоряжений диктатора, так как власть его есть самая высшая власть и так как ей повинуются консулы, имеющие царскую власть, и преторы, избираемые при таких же ауспициях, как и консулы? Равным образом спрашиваю тебя, должен ли я был, зная, что уехал из Рима при сомнительных ауспициях, подвергать государство опасности, когда нарушены были религиозные обряды, или повторить ауспиции, чтобы ничего не предпринимать вопреки воле богов? Вместе с тем я спрашиваю тебя, вправе ли начальник конницы считать себя не связанным и свободным от того религиозного сомнения, которое служило помехой диктатору в ведении войны? Но к чему я предлагаю тебе эти вопросы? Ведь даже, если бы я уехал, не сказав ни слова, то ты все же должен был бы направлять свои мнения, предугадывая мою волю. Что же ты не отвечаешь? Не запретил ли я тебе предпринимать что-либо в мое отсутствие, не запретил ли я тебе сражаться с врагами? Однако ты, пренебрегши этим моим запрещением, осмелился вступить в битву с врагом, несмотря на сомнительные ауспиции, несмотря на то, что нарушены религиозные обряды, вопреки военному обычаю и дисциплине предков и вопреки воле богов. Отвечай на предложенные тебе вопросы и больше не говори ни слова. Ликтор, подойди сюда!» Отвечать отдельно на эти вопросы было нелегко: Фабий то жаловался, что одно и то же лицо обвиняет его в уголовном преступлении и является судьей, то кричал, что его скорее можно лишить жизни, чем отнять у него славу военных подвигов, и попеременно то оправдывался, то даже обвинял диктатора. Тогда Папирий снова вспыхнул от гнева, велел обнажить начальника конницы и приготовить розги и секиры. Фабий просил защиты у воинов и, когда ликторы стали рвать на нем одежду, убежал к триариям, которые уже производили беспорядок в своих рядах. Отсюда крик распространился по всему собранию. В одном месте слышались просьбы, в другом угрозы; те, которые стояли случайно поближе к трибуналу и потому могли, находясь перед глазами полководца, быть замечены, просили пощадить начальника конницы и вместе с ним не осуждать войска; стоявшая на краю собрания и окружавшая Фабия толпа бранила жестокого диктатора и была готова восстать. Да и на трибунале не было вполне спокойно: стоявшие вокруг кресла легаты просили отложить дело до следующего дня, дать срок успокоиться гневу, дать время подумать. Они говорили, что юность Фабия уже достаточно наказана, достаточно уже обесславлена его победа; пусть в наказании своем диктатор не преступает меры и не причиняет этого срама ни прекрасному юноше, ни его отцу, славному мужу, ни роду Фабиев. Но так как ходатайства их и доводы имели мало успеха, то они просили его взглянуть на неистовствующее собрание. Не согласно-де ни с его возрастом, ни с умом возбуждать настолько взволнованных воинов и давать им повод к восстанию. Не Квинту Фабию, который просьбой желает отвратить от себя наказание, а диктатору всякий поставит в вину то, что он, ослепленный гневом, возбудил против себя озлобленную толпу безумным препирательством. Наконец, для того, чтобы он не думал, что они делают это из расположения к Фабию, они готовы дать клятву, что не считают полезным для государства подвергать наказанию Фабия в такое время.
33. Такими указаниями легаты не столько примирили диктатора с начальником конницы, сколько возбудили его против себя, и им приказано было сойти с трибунала; и после того как герольд напрасно старался восстановить тишину, так как вследствие шума и суматохи нельзя было расслышать ни голоса самого диктатора, ни голоса его служителей, ночь наконец, подобно тому, как это бывает во время битвы, положила конец спору.
Начальник конницы получил приказание явиться на следующий день; но так как все утверждали, что Папирий будет горячиться еще больше, потому что он раздражен и озлоблен самим спором, то Фабий убежал тайно из лагеря в Рим. По совету отца, Марка Фабия, который три раза уже исполнял должность консула и диктатора, он созвал тотчас сенат и стал горько жаловаться пред отцами на насилие и несправедливость диктатора. Тогда внезапно перед курией послышался шум очищающих дорогу ликторов, а вслед за тем явился и сам исполненный гнева диктатор, который пустился в погоню за Фабием с отрядом легкой конницы, когда узнал о его побеге из лагеря. Затем спор возобновился, и Папирий приказал схватить Фабия. Когда при этом, несмотря на просьбы знатнейших из отцов и всего остального сената, жестокий муж настаивал на своем решении, отец юноши, Марк Фабий, сказал: «Так как ни воля сената, ни мой старческий возраст, которому ты готовишь сиротство, ни храбрость и знатное происхождение начальника конницы, которого ты сам же назначил, ни просьбы, которые нередко смягчали врага и умилостивляют гнев богов, не имеют для тебя значения, то я обращаюсь к народным трибунам и апеллирую к народу и его предлагаю в судьи тебе, когда ты бежишь от суда своего войска и сената, – его, который один, наверно, больше имеет значения и силы, чем твоя диктатура. Я увижу, уступишь ли ты той апелляции, которой уступил римский царь Тулл Гостилий[514]».
Из курии пошли в народное собрание. Когда в сопровождении немногих пришел туда диктатор и со всей толпой знатных граждан начальник конницы, Папирий приказал свести его с кафедры на более низкое место[515]. Отец последовал за сыном и сказал: «Ты хорошо делаешь, приказав свести нас туда, откуда мы можем высказать свое мнение, даже как простые граждане».
Сначала слышались не столько связные речи, сколько перебранка; затем шум заглушен был полным негодования голосом старика Фабия, который порицал Папирия за его гордость и жестокость, говоря, что он также был диктатором в Риме и не обидел никого – ни плебея, ни центуриона, ни воина, Папирий же ищет победы и триумфа над римским полководцем, словно над неприятельскими вождями. Какая разница между сдержанностью прежних людей и теперешней гордостью и жестокостью! Диктатор Квинкций Цинциннат наказал освобожденного им из осады консула Луция Минуция только тем, что оставил его, консула, легатом при войске[516]. Марк Фурий Камилл не только сдержал свой гнев, когда Луций Фурий, пренебрегши его старостью и властью, сразился с постыднейшим исходом[517], не только ничего предосудительного не написал о товарище народу или сенату, но даже по возвращении в Рим признал его самым достойным между консульскими трибунами и выбрал его в соучастники своей власти, когда сенат позволил ему выбирать из своих товарищей. А у народа, в руках которого находится верховная власть над всеми, никогда даже гнев против тех, которые вследствие своей опрометчивости и неспособности губили армии, не заходил далее наказания денежным штрафом; но смертной казни за дурное ведение войны не требовали еще по сей день ни для одного полководца. А теперь вождям римского народа, одержавшим победу и достойным самых законных триумфов, угрожали розгами и секирами, чего нельзя было делать даже и по отношению к потерпевшим! Чему же, наконец, должен был бы подвергнуться его сын, если бы он потерял войско, если бы был разбит, обращен в бегство и лишился лагеря? До чего больше мог дойти гнев и насилие диктатора, чем до ударов розгами и казни? Как согласовать между собою то, что государство благодаря Квинту Фабию радуется победе, устраивает благодарственные молебствия и празднества, а его, ради которого открыты храмы богов, дымятся алтари жертвами и к ним в изобилии приносятся почетные дары, – его, раздетого, секут розгами на глазах римского народа, в виду Капитолия и Крепости, в виду богов, которых он не напрасно призывал в двух сражениях?! Как отнесется к этому войско, которое одержало победу под его личным предводительством и главным начальством? Что за печаль будет в римском лагере! Какая радость среди неприятелей!
Так говорил он, упрекая, и вместе с тем жаловался, молил богов и людей о защите и, проливая обильные слезы, обнимал своего сына.
34. За Квинта Фабия стояло величие сената, расположение народа, помощь трибунов и воспоминание об отсутствующем войске; с другой стороны, превозносились непобедимая власть римского народа, военная дисциплина и эдикт диктатора, всегда соблюдавшиеся, как воля богов, и Манлиевы приказы, и принесенная в жертву для общей пользы любовь к сыну. Так поступил-де некогда и Луций Брут[518], основатель римской свободы, по отношению к двум своим сыновьям, теперь же добродушные отцы и снисходительные старики, когда дело касается презрения к чужой власти, прощают юности нарушение военной дисциплины, как нечто маловажное. Он, Папирий, будет настаивать, однако, на своем решении и ничего не уступит из законного наказания по отношению к тому, кто вопреки его приказанию дал битву, несмотря на то что религиозные обряды были нарушены и ауспиции сомнительны. Будет ли вечно продолжаться величие диктаторской власти, это не от него зависит; но Луций Папирий нисколько не ограничит ее прав; он желает, чтобы власть трибунов, неприкосновенная сама по себе, не посягала, при помощи своего протеста, на власть римских начальников и чтобы народ не уничтожил именно в его лице диктатора и право диктатуры. Если народ это сделает, то потомки тщетно будут обвинять не Луция Папирия, а трибунов и ложный приговор народа; ибо, если раз нарушена военная дисциплина, то воин не будет повиноваться приказанию центуриона, центурион – приказанию трибуна, трибун – приказанию легата, легат – приказанию консула, начальник конницы – приказанию диктатора; никто не будет питать уважения к людям и богам; не будут исполняться распоряжения полководцев, не будут принимаемы в расчет ауспиции; воины без отпуска будут в беспорядке бродить в завоеванной и во вражеской стране; позабыв о присяге или руководясь лишь своеволием, они будут оставлять службу, когда захотят, будут покидать осиротелые знамена; не будут сходиться по приказанию, не будут различать, сражаются ли они днем или ночью, на удобном или неудобном месте, по приказанию ли полководца или без него, и не будут охранять знамен, не будут держаться рядов своих; наподобие разбоя, военная служба, вместо освященной обычаем и клятвой, станет делом слепой случайности. «Обвинениям в этих преступлениях, – сказал Папирий, – подвергайте себя во все века, народные трибуны, на свои головы примите вину за своеволие Квинта Фабия!»
35. Недоумевавших трибунов, теперь уже больше дрожавших за себя, чем за того, для которого нужна была их помощь, освободило от этого гнета единодушие римского народа, который обратился к диктатору с просьбами и мольбой – ради него освободить от казни начальника конницы. Когда народ обратился к просьбам, к нему присоединились также трибуны и убедительно просили диктатора отнестись снисходительно к человеческой ошибке и молодости Квинта Фабия; они говорили, что он достаточно наказан. Уже сам юноша, уже отец его Марк Фабий, забыв о споре, пали на колени и просили диктатора оставить гнев. Тогда диктатор, водворив тишину, сказал: «Хорошо, квириты! Одержала верх военная дисциплина, победило величие власти, существование которых на будущее время подвергалось опасности. Квинт Фабий, который сражался вопреки распоряжению полководца, не освобождается от наказания, но, признанный виновным, отдается в дар римскому народу, отдается в дар трибунской власти, которая идет к нему на помощь из милости, а не на законном основании. Живи, Квинт Фабий, осчастливленный больше этим согласием граждан, выразившимся в защите тебя, чем тою победой, которая незадолго перед тем приводила тебя в восторг; живи, дерзнувший на такой подвиг, которого тебе не мог бы простить даже и отец, если бы стоял на месте Луция Папирия! Со мною ты можешь помириться, когда захочешь; римскому же народу, которому ты обязан жизнью, ты не можешь оказать большей услуги, как ту, если этот день послужил для тебя достаточным уроком в мирное и военное время быть в состоянии подчиняться законной власти».
Диктатор объявил, что не задерживает больше начальника конницы, и сошел с освященного места; радовался сенат, радовался еще больше народ; окружив, поздравляли с одной стороны начальника конницы, с другой – диктатора и сопровождали их; военная власть, казалось, была укреплена опасностью Квинта Фабия не менее, чем достойной жалости казнью молодого Манлия.
Случайно в этом году вышло так, что всякий раз, когда диктатор удалялся от войска, неприятели в Самнии начинали волноваться. Но у легата Марка Валерия, который был начальником лагеря, стоял пред глазами Квинт Фабий как предупреждающий пример, что следует больше бояться сурового гнева диктатора, чем какой бы то ни было неприятельской силы. Поэтому, когда отряд, добывавший хлеб, попал в засаду и был перебит на неудобном месте, то все были убеждены, что легат мог бы подоспеть к ним на помощь, если бы не боялся строгих эдиктов диктатора. Раздраженные еще и этим обстоятельством, воины утратили всякое расположение к диктатору; впрочем, уже раньше они были озлоблены против него за то, что он был неумолим по отношению к Квинту Фабию и в угоду римскому народу простил то, чего не хотел простить по их просьбам.
36. Поручив начальство в городе Луцию Папирию Крассу, а начальнику конницы Квинту Фабию запретив предпринимать что бы то ни было в силу власти, сопряженной с его должностью[519], диктатор возвратился в лагерь; прибытие его не обрадовало граждан и нимало не напугало врагов. Ибо на следующий день они в боевом порядке подошли к римскому лагерю, потому ли, что не знали о прибыли диктатора или потому, что мало придавали значения присутствию или отсутствию его.
Но один человек, Луций Папирий, имел такое значение, что если бы воины сочувствовали планам полководца, то в этот день, считали несомненным, можно было окончить войну с самнитами: так он построил войско, так подкрепил его позицией и резервами и всякого рода военным искусством. Но воины были нерадивы и умышленно отказывались от победы, чтобы умалить славу полководца.
На стороне самнитов было больше убитых, на стороне римлян больше раненых. Опытный полководец заметил, чтó задерживает победу: понял, что нужно смягчить свой характер и к строгости присоединить ласку. Поэтому, пригласив легатов, он лично обходил с ними раненых воинов, заглядывал в палатки и, спрашивая каждого в отдельности, как он себя чувствует, поручал заботу о них поименно легатам, трибунам и префектам. Это само по себе приятное народу дело он повел так ловко, что, излечивая тела воинов, весьма скоро склонил на свою сторону сердца их; да и на выздоровление воинов ничто не действовало благотворнее, как то, что заботу эту они приняли с благодарностью. Лишь только войско оправилось, он сразился с врагами при полной уверенности в успехе с его стороны и со стороны воинов и разбил наголову самнитов, так что в этот день они в последний раз сражались с диктатором.
Затем победоносное войско направилось в ту сторону, куда вела его надежда на добычу; оно прошло неприятельские владения, нигде не встретив ни вооруженных сил, ни сопротивления открытого или из-за засады. Бодрости войску придавало то обстоятельство, что по распоряжению диктатора вся добыча уступлена была воинам, и их столько же возбуждало против врага озлобление всего государства, сколько и личная выгода. Приведенные в покорность этими поражениями, самниты просили у диктатора мира; с ним они заключили условие – дать каждому воину одежду и жалованье за весь год и, получив приказание обратиться в сенат, ответили, что последуют за диктатором и только его честности и храбрости доверят свое дело. После этого римское войско было уведено из области самнитов.
37. Диктатор с триумфом вступил в город и когда изъявил желание сложить с себя диктатуру, то по приказанию отцов до сложения должности выбрал консулов в лице Гая Сульпиция Лонга (во второй раз) и Квинта Эмилия Церретина. Самниты, не заключив мира, так как не выяснились еще условия его, принесли из Рима перемирие на один год; но и этого перемирия они не сохранили свято: до такой степени известие об оставлении Папирием должности воодушевило их к войне.
В консульство Гая Сульпиция и Квинта Эмилия (некоторые летописи называют второго консула Авлием) отпадение самнитов было осложнено новою войною с апулийцами. В ту и другую область посланы были войска. На долю Сульпиция выпала по жребию Самнитская область, Эмилию досталась Апулия. Некоторые сообщают, что война была объявлена не самим апулийцам, но оказана была помощь союзным с этим племенем народам против насилия и обид со стороны самнитов; впрочем, положение самнитов, которые в это время едва в состоянии были защищать себя от войны, делает более правдоподобным, что не апулийцы подверглись нападению самнитов, а римляне вели одновременно войну с обоими этими народами. Ничего, однако, достойного упоминания не случилось; Апулийская область и Самний были совершенно опустошены, но ни там ни здесь нельзя было найти неприятелей.
В Риме ночная тревога внезапно подняла граждан со сна и повергла их в такой ужас, что Капитолий и Крепость, стены и ворота наполнились вооруженными; и хотя стали сбегаться и повсюду призывать к оружию, но на рассвете не оказалось налицо ни виновника, ни причины страха.
В том же году [323 г.] по предложению Флавия состоялся приговор народа относительно тускуланцев. Народный трибун Марк Флавий предложил народу наказать тускуланцев за то, что при их помощи и по их совету велитрийцы и привернаты объявили войну римлянам.
Тускуланцы с женами и детьми пришли в Рим. Толпа их в траурной одежде, имея вид подсудимых, обходила трибы и падала в ноги всем гражданам. Таким образом не столько законные основания способствовали оправданию их в преступлении, сколько сострадание – получению прощения. Все трибы, за исключением Поллийской, отвергли предлагаемый закон; Поллийская триба высказала мнение, что взрослых должно высечь розгами и казнить, а жен и детей продать с аукциона по праву войны. Воспоминание об этом раздражении против требовавших такого жестокого наказания тускуланцы, как известно, сохранили до времен наших отцов[520], и ни один кандидат из Поллийской трибы почти не мог получить в свою пользу голосов в Папириевой трибе[521].
38. На следующий год [322 г.], в консульство Квинта Фабия и Луция Фульвия, диктатор Авл Корнелий Арвина и начальник конницы Марк Фабий Амбуст, опасаясь слишком серьезной войны в Самнии – ибо говорили, что у соседей нанята за деньги молодежь, – произвели с большей тщательностью набор и повели это превосходное войско против самнитов. В неприятельской земле римляне разбили лагерь с такою небрежностью, как будто бы враг находился далеко от них, – как вдруг нагрянули самнитские легионы, и притом так смело, что придвинули свой вал вплоть до римских аванпостов. Наступала уже ночь. Это помешало врагам напасть на римские укрепления; но они не скрывали намерения сделать это с рассветом на следующий день. Лишь только диктатор заметил, что сражение будет скорее, чем он ожидал, то, боясь, чтобы позиция не повредила храбрости его воинов, оставил в лагере много сторожевых огней с целью обмануть неприятелей и без всякого шума вывел свои легионы; однако вследствие близости лагеря он не мог остаться незамеченными. За ним тотчас последовала неприятельская конница и теснила его отряд до рассвета, но воздерживалась от битвы; а пехота их до рассвета даже не выступила из лагеря. Только с рассветом конница решилась напасть на римлян и задерживала их марш тем, что задевала арьергард и наступала на него в трудных для перехода местах. Между тем и пехота догнала конницу, и самниты теснили римлян уже всеми боевыми силами.
Тогда диктатор, не будучи в состоянии подвинуться вперед без больших потерь, приказал разбить лагерь на том самом месте, где он находился. Но так как со всех сторон они окружены были неприятельской конницей, то нельзя было искать кольев и приступать к работам. Поэтому, видя, что нет возможности ни идти вперед, ни оставаться на месте, диктатор приказал убрать обоз из войска и стал приводить его в боевой порядок. Со своей стороны выстроили войско и неприятели, равные римлянам мужеством и силами. Отвага самнитов особенно увеличилась, так как, не зная того, что римляне отступили вследствие неудобства местности, а не перед врагом, они последовали за ними, считая их бегущими вследствие страха, а самих себя страшными для них. Это обстоятельство уравновешивало битву в продолжение некоторого времени, хотя самниты давно уже отвыкли выносить крик римского войска. А в этот день, клянусь Геркулесом, говорят, начиная с трех часов дня до восьми сражение было до того нерешительно, что ни поднятый при первой схватке крик не был повторен, ни знамена не были подвинуты вперед со своего места либо отставлены назад, и нигде не было заметно отступления. Стоя твердо на своих местах и напирая щитами, они сражались, не переводя духа и не оглядываясь. Однообразный шум и одинаковый ход сражения должен был, по-видимому, продолжаться до крайнего изнурения борющихся или до ночи. Воины уже лишались сил, мечи уже притуплялись, полководцы теряли уже способность распоряжаться – как вдруг самнитская конница, узнав благодаря одному, слишком далеко ушедшему вперед отряду, что римский обоз находится вдали от вооруженных, без прикрытия и без окопа, из жадности к добыче делает на него нападение.
Когда оробевший вестник сообщил об этом диктатору, последний сказал: «Пусть только они запутаются в добыче!» Затем прибывавшие один за другим вестники стали кричать, что имущество воинов повсюду расхищается и уносится. Тогда диктатор призвал начальника конницы и сказал: «Видишь ли ты, Марк Фабий, что неприятельская конница покинула битву? Они запутались и застряли при нашем обозе. Сделай нападение на рассеявшихся, как это случается со всякой толпой во время грабежа; не многих застанешь на лошадях, не многие сохраняют оружие в руках; пока они будут навьючивать лошадей добычею, ты убивай безоружных и обагри, таким образом, их добычу кровью. Для меня предметом заботы будут служить легионы и битва пехоты, тебе пусть доставит славу командование конницей».
39. Отряд конницы, построенный как можно лучше, напав на рассеявшихся и запутавшихся при обозе врагов, повсюду производил страшную резню. Среди поклажи, брошенной вдруг под ноги бегущих и испуганных лошадей, не имея возможности ни сражаться, ни бежать, враги были избиваемы. После этого, уничтожив почти неприятельскую конницу, Марк Фабий сделал небольшой поворот со своими отрядами и напал с тыла на неприятельскую пехоту. Доносившийся оттуда новый крик навел и на самнитов страх, да и диктатор, заметив, что защитники неприятельских знамен оглядываются назад, знамена приведены в замешательство, а отряд колеблется, – обратился с речью к воинам и увещевал их, а трибунов и центурионов поименно приглашал возобновить вместе с ним битву. Повторив крик, римляне сделали нападение и, чем дальше подвигались вперед, тем все больше и больше беспорядка замечали среди неприятелей. Уже передовые отряды римлян видели свою конницу, и Корнелий, обернувшись к манипулам воинов, указывал им, насколько мог рукою и криком, что видит знамена своих и щиты всадников. Услыхав и заметив это, воины до того вдруг забыли свои раны и труд, который переносили весь почти день, что бросились на неприятеля так, как будто бы они только что со свежими силами вышли из лагеря и получили знак к сражению. А самнитами овладел страх перед конницей и натиском пехоты; окруженные римлянами, они были частью истреблены, частью обращены в бегство и рассеяны. Пехота перебила тех, которые остались и были ею окружены; конница произвела резню среди убегающих, между которыми пал и сам полководец.
Это сражение сокрушило наконец силы самнитов. На всех собраниях они роптали, говоря, что нет ничего удивительного, если они терпели неудачи в незаконной и предпринятой вопреки договору войне, где боги по справедливости были более озлоблены против них, чем люди. Эту войну следует загладить и искупить большой жертвой; вопрос только в том, принести ли в жертву для очищения кровь немногих виновных или кровь всех невинных. При этом некоторые уже отваживались называть виновников войны. Особенно слышалось одно имя, единогласно произносимое, именно – имя Брутула Папия. Это был человек знатный и влиятельный, несомненный виновник нарушения последнего перемирия. Преторы, вынужденные войти относительно него с докладом, добились постановления, чтобы Брутул Папий был выдан римлянам, чтобы вместе с ним вся взятая у римлян добыча и пленники были отправлены в Рим и все, в чем фециалы требовали удовлетворения на основании договора, было возвращено по праву и справедливости. Фециалы, как было постановлено, вместе с телом Брутула отправлены были в Рим: Брутул сам добровольною смертью избавил себя от позорной казни. Вместе с телом решено было также выдать и его имущество. Однако из вышеозначенных предметов ничего не было принято римлянами, за исключением пленников и той части добычи, которая была признана их собственностью; выдача остального имущества не была принята. Диктатор по постановлению сената получил триумф.
40. Некоторые сообщают, что войну эту окончили консулы и что они праздновали триумф над самнитами, что Фабий пробрался даже в Апулии и пришел оттуда с большой добычей. Все согласны насчет того, что диктатором в этот год был Авл Корнелий; сомнению подлежит лишь то, назначен ли он был для ведения войны или для того, чтобы руководить Римскими играми и подавать знак для выступления из-за загородки колесниц, так как претор Луций Плавтий как раз в это время тяжко заболел; по исполнении же этой, не особенно достопамятной, должности он сложил с себя диктатуру.
И трудно решить достоверность того или другого факта или предпочесть одного писателя другому. Я полагаю, что история испорчена надгробными речами и ложными надписями под изображениями предков: каждый род, при помощи вводящей в заблуждение выдумки, присваивает себе славу военных подвигов и должностей. Поэтому-то, конечно, искажены как деяния отдельных лиц, так и государственные памятники событий; и нет ни одного современного той эпохе писателя, на свидетельстве которого, как достаточно достоверном, можно было бы остановиться.
Книга IX
1. В следующем затем году [321 г.], в консульство Тита Ветурия Кальвина и Спурия Постумия, был заключен известный поражением римлян Кавдинский мир. В этом году вождем самнитов был Гай Понтий, сын Геренния; происходя от отца, обладавшего очень обширным умом, Понтий сам был первым воякой и полководцем. Лишь только послы, отправленные в Рим, чтобы дать удовлетворение римлянам, возвратились, не достигнув заключения мира[522], Понтий сказал: «Не думайте, что посольство это не привело ни к какому результату: оно умиротворило весь гнев небесный, тяготевший над нами за нарушение союзного договора. Я убежден, что всем тем богам, которым благоугодно было довести нас до необходимости исполнить требования, предъявленные к нам на основании союзного договора, не по сердцу пришлось то, что римляне так горделиво отвергли попытку искупить нарушение его. В самом деле, что еще можно было сделать для умилостивления богов и для умиротворения людей более того, что сделали мы? Взятое нами в добычу имущество врагов, которое по праву войны, казалось, должно было считаться нашею собственностью, мы отослали назад, зачинщиков войны[523] мы выдали уже мертвыми, так как не могли выдать их живыми; имущество их мы отвезли в Рим, чтобы не оставалось на нас ни малейшей ответственности за преступление. Что же еще должен я тебе, римлянин, какая неисполненная обязанность лежит на мне по отношению к союзному договору и богам, свидетелям его? Кого избрать мне судьей твоего гнева и моих страданий? [524] Ни от кого не уклоняюсь я, ни от народа, ни от отдельного частного лица. Если же для слабого в его борьбе с более сильным не остается никакой правды на земле, я прибегну к богам, карателям несносной гордости, и буду молить их обратить свой гнев на тех, которые не удовлетворяются ни возвращением их собственности, ни прибавлением к ней чужого добра; на тех, гнева которых не в состоянии утолить ни смерть виновных, ни выдача их бездыханных тел, ни имущество, отдаваемое вместе с его владельцем; на тех, которых нельзя умилостивить без того, чтобы не дать им испить нашей крови, растерзать наши внутренности. Справедлива, самниты, война тех, для кого она является неизбежной необходимостью, благочестиво орудие тех, вся надежда которых заключается лишь в оружии; поэтому, так как в человеческих делах больше всего значит то, совершают ли их люди при милостивом или при враждебном отношении к ним богов, будьте уверены, что прежние войны вы вели скорее против богов, чем против людей, а ту, которая предстоит, вы будете вести под предводительством самих богов!»
2. Изложив эти настолько же верные, насколько и радостные предсказания, Понтий вывел войско и расположился лагерем в окрестностях Кавдия, соблюдая наивозможную тайну. Отсюда он посылает десять переодетых пастухами воинов в Калатию, где, по слухам, находились уже римские консулы со своим лагерем, и приказывает им пасти свой скот на различных местах – одному здесь, другому там, – неподалеку от римских постов; если же они натолкнутся на посланные для грабежа неприятельские отряды, то все должны говорить одно и то же – что легионы самнитов находятся в Апулии, всеми своими силами осаждают Луцерию и в скором времени возьмут ее штурмом. Этот же слух еще раньше нарочно был распущен, и он дошел до римлян, но достоверность его увеличили пленные особенно потому, что показания всех их согласовались между собою. Нельзя было сомневаться в том, что римляне подадут помощь жителям Луцерии как хорошим и верным союзникам, а вместе с тем и с целью предупредить отпадение всей Апулии, напуганной настоящим опасным положением. Вопрос заключался только в том, какой дорогой пойдут римляне; к Луцерии вели две дороги: одна из них – широкая и открытая – шла вдоль берега Верхнего моря, но насколько она была безопаснее, настолько же почти была и длиннее; другая, более короткая, вела через Кавдинское ущелье, природа же местности здесь такова: два глубоких ущелья, узких и покрытых лесом, соединяются между собою непрерывными, расположенными вокруг горными хребтами; между ними лежит довольно обширная, богатая растительностью и водой, замкнутая равнина, посредине которой пролегает дорога. Но прежде чем дойти до этой поляны, нужно войти в первое ущелье и или возвратиться обратно по той же дороге, по которой пробрался туда, или, если продолжать идти далее, выйти через другое еще более узкое и еще труднее проходимое ущелье.
Римляне спустились в эту равнину по другой дороге, через скалистый проход, но когда они направились дальше к другому ущелью, то нашли его загражденным срубленными деревьями и множеством огромных, наваленных друг на друга камней. Когда, таким образом, открылось коварство врагов, римляне заметили и неприятельский отряд на вершине горного хребта. Поспешно стали они отступать по той дороге, по которой пришли, но и ее нашли также загороженной баррикадами и вооруженными людьми. Затем они без всякого приказания остановились; остолбенели все, и как будто какое-то оцепенение охватило их члены: посматривая друг на друга и каждый предполагая в другом больше присутствия духа и благоразумия, они долго оставались неподвижными и молчали. Затем, увидев, что разбиваются палатки консулов и некоторые достают орудия, потребные для окопов, они, хотя и понимали, что при их критическом и безнадежном положении укрепление послужит предметом насмешки, однако, чтобы не прибавить к беде еще собственную вину, обратились, каждый сам по себе, без всякого понуждения или приказания с чьей-либо стороны, к работе по укреплению и, расположив лагерь около воды, окружили его валом; при этом они сами с горькой откровенностью издевались над своей работой и напрасным трудом, а тут еще и враги заносчиво бранили их. Глубоко опечаленные консулы не созывали даже военный совет, потому что не было места ни совету, ни помощи; но легаты и трибуны сами собрались к ним, а воины, обратившись к консульской палатке, требовали от вождей помощи, которую едва ли в состоянии были оказать даже бессмертные боги.
3. Ночь застигла римлян в то время, как они более жаловались на свою судьбу, чем обдумывали свое положение, причем каждый, сообразно со своим характером, кричал, – один: «Пойдем через загроможденные дороги, через противостоящие горы, через леса, где только можно протащить оружие, лишь бы можно было подойти к неприятелю, над которым мы почти уже тридцать лет одерживаем победы; все сделается гладким и ровным для римлянина, если он станет сражаться с вероломным самнитом!» Другой спрашивал: «Куда или по какой дороге мы пойдем? Неужели мы хотим сдвинуть с места горы? Пока будут возвышаться эти горные вершины, по какой дороге пойдешь ты к неприятелю? Вооруженные и безоружные, храбрые и трусы – все мы одинаково захвачены в плен и побеждены; даже меча не противопоставит нам неприятель для того, чтобы мы могли умереть со славой; не сходя с места, он выиграет войну». В таких-то разговорах, забыв о пище и сне, римляне провели ночь.
Также и самниты не знали, как поступить им при таких счастливых обстоятельствах; поэтому они все решили обратиться письменно за советом к Гереннию Понтию, отцу их главнокомандующего. Обремененный годами, он отказался уже не только от военных, но и от гражданских должностей; однако в слабом теле еще крепок был мощный дух и ум. Узнав, что римские войска заперты в Кавдинском ущелье, между двумя горными оврагами, Геренний, на вопрос гонца его сына, сказал, что, по его мнению, следует как можно скорее выпустить оттуда невредимыми всех римлян. Когда это мнение было отвергнуто и тот же самый посол, возвратившись к нему, вторично просил у него совета, он объявил, что нужно перебить всех до одного. Оба поданные совета до такой степени противоречили один другому, как загадочные изречения оракула, и хотя прежде всего сам сын Геренния полагал, что в ослабевшем теле уже ослабел и рассудок отца, однако, уступая общему мнению, он пригласил на совет его самого. Как говорят, старик охотно согласился на это и приехал в повозке в лагерь; приглашенный на совет, он говорил так, что ни в чем не изменил своего мнения, а только разъяснял его основания. Первым советом, который он считает самым лучшим, он хотел посредством величайшего благодеяния на веки вечные упрочить мир и дружбу с могущественным народом; вторым – на много лет отстрочить войну, так как, потеряв два войска, Римское государство не легко снова соберется с силами. «Третьего совета, – говорил он, – никакого нет!» Так как сын и другие начальники продолжали спрашивать его, что он думает о том, если избрать среднее из этих мнений и отпустить римлян невредимыми, обязав их, как побежденных, условиями по праву войны, то Геренний сказал: «Этим ни друзей не приобретете, ни врагов не уничтожите; сохраните только тех, которых вы раздражили понесенным ими позором!.. Римский народ таков, что, будучи побежден, не может быть спокойным: в его сердце всегда будет жить сознание того, к чему вынудит его минутная необходимость, и оно не позволит ему успокоиться прежде, чем он сторицею отомстит вам!»
4. Ни первый, ни второй совет Геренния не был принят, и он уехал из лагеря домой. После того как в римском лагере было сделано много тщетных попыток пробиться вперед и начал уже ощущаться недостаток во всем, римляне, побежденные необходимостью, отправляют послов с тем, чтобы те сначала просили мира на умеренных условиях; а затем, если не достигнут заключения мира, то вызвали бы самнитов на бой. На это Понтий ответил, что война уже окончена и что он заставит римлян без оружия и в одних рубашках пройти под ярмом, так как они, даже будучи побеждены и находясь в плену, не умеют сознавать своего положения. «Прочие же условия мира, – говорил Понтий, – будут равно безобидны и для побежденных, и для победителей, а именно: если римляне уйдут из области самнитов и уведут колонии, то римляне и самниты будут отныне жить по своим собственным законам, в дружественном союзе. На таких условиях я готов заключить с консулами мирный договор». Сказав это, он запретил послам возвращаться к нему в том случае, если бы какое-нибудь из этих условий не понравилось консулам.
Когда в римском лагере было объявлено донесение послов, внезапно поднялся такой всеобщий плач и всеми овладела такая печаль, что, казалось, они не с бóльшим бы огорчением приняли известие о том, что все должны умереть на этом месте. После долгого молчания, в то время как консулы не смели открыть рта ни за такой постыдный договор, ни против него, такого неизбежного, Луций Лентул, бывший в то время первым из легатов[525] как по личной храбрости, так и по занимаемому им почетному месту, сказал следующее: «Часто слыхал я, консулы, как отец мой говорил, что он один во время осады Капитолия[526] не советовал сенату выкупать у галлов государство золотом, так как ни вал, ни ров не загораживали их от неприятеля, совершенно неспособного к работам по укреплению, и они могли пробиться, хотя и с большей опасностью, однако не рискуя погибнуть наверняка; если бы только нам возможно было, будь то на удобном или неудобном месте, сразиться с неприятелем, подобно тому, как тем можно было сбежать с Капитолия с оружием в руках на врагов (ведь часто осажденные бросались на осаждающих), то я, подавая совет, остался бы верен образу мыслей моего отца. Сознаюсь, славна смерть за отечество, и я готов даже обречь себя на смерть за римский народ и легионы, бросившись в гущу врагов; но здесь ведь я вижу все отечество, все наличные римские легионы; если они хотят броситься на смерть не за себя самих, то что спасут они своею смертью? Дома в городе, скажет кто-нибудь, стены и население города? Напротив, все это, клянусь Геркулесом, с уничтожением этого войска будет предано в руки врагов, а не спасено! В самом деле, кто будет защищать их? Разумеется, неспособная к войне и безоружная толпа граждан; да, она будет, клянусь Геркулесом, защищать так, как защитила их от нападения галлов. Или призовут они из Вей войско и Камилла в качестве вождя? Все надежды и силы наши здесь! Сохраняя их, мы спасаем отечество, а отдавая их на убийство, покидаем и отдаем на смерть его! Но сдача постыдна и позорна! Но это-то и есть любовь к отечеству, чтобы мы спасли его собственным позором, как спасли бы, если бы было нужно, своею смертью. Итак, перенесем бесчестье, как бы велико оно ни было, и покоримся необходимости, которую не могут победить даже боги! Идите, консулы, выкупите выдачей оружия то государство, которое предки ваши выкупили золотом!»
5. Консулы отправились к Понтию для переговоров, когда победитель повел речь о заключении торжественного и от имени государства союзного договора, они сказали, что без согласия народа не может быть заключен союзный договор, так же, как без фециалов и других обычных священных обрядов. Поэтому Кавдинский мир был заключен не на основании союзного договора, как обыкновенно думают и как пишет Клавдий, а на основании частного поручительства. В самом деле, к чему поручители и заложники при заключении союзного договора, где дело кончается молитвой о том, чтобы, как фециалы поражают жертвенную свинью, так Юпитер поразил тот народ, по вине которого произойдет нарушение постановленных условий. Поручителями были консулы, легаты, квесторы, военные трибуны, и имена всех их налицо; в том же случае, если бы дело было совершено на основании союзного договора, то этих имен не было бы налицо, были бы только имена двух фециалов; вследствие необходимости отсрочить заключение союзного договора было также приказано представить в качестве заложников шестьсот всадников, которые должны были поплатиться головою в случае, если бы договор не был принят; затем был назначен срок, в течение которого должна была произойти передача заложников и пропуск обезоруженного римского войска.
Прибытие консулов возобновило в римском лагере глубокую горесть, так что воины едва удерживались от оскорбления действием тех, по неосмотрительности которых они попали в это место и по малодушии которых должны были удалиться оттуда еще с бóльшим позором, чем пришли. «Не было у них, – говорили они, – ни проводника, ни разведчика, но, как звери бессмысленные, попали они в волчью яму!» Воины смотрели друг на друга, смотрели на оружие, которое скоро должны были выдать, на свои правые руки, которые будут обезоружены, на тела, которые скоро будут во власти неприятеля. Воочию представляли они сами себе неприятельское ярмо, насмешки победителя, надменные взгляды, шествие безоружных сквозь ряды вооруженных, потом печальный путь опозоренного войска через города союзников и возвращение в отечество к родителям, куда сами они и их предки часто являлись с триумфом. «Одни мы, – говорили воины римские, – побеждены, не получив ран, без помощи меча и не побывав в сражении, нам не позволили обнажить мечей, не позволили схватиться с неприятелем; напрасно было внушено нам мужество!»
Пока они так роптали, наступил роковой час позора, который в действительности должен был сделать все более печальным, чем они предполагали. Сначала им было приказано в одних рубашках без оружия выйти за вал, и первыми были выданы и уведены под стражу заложники; затем ликторы получили приказание оставить консулов, а с этих последних были сорваны плащи[527]. Среди тех самых воинов, которые немного раньше проклинали консулов и готовы были предать и растерзать их, это возбудило такое сострадание, что каждый, забыв о своем собственном положении, отвращал глаза от такого поругания величия консулов, как от гнусного зрелища.
6. Почти полуобнаженные консулы первые прошли под ярмом; затем подверглись позору остальные в том порядке, как они следовали друг за другом по чину, и наконец, один за другим легионы, каждый отдельно. Кругом, издеваясь и насмехаясь над ними, стояли вооруженные неприятели; многим они грозили мечами, а некоторых ранили и убили, если выражение лица их, слишком свирепое вследствие недостойного обращения, оскорбляло победителей. Таким образом римляне были проведены под ярмом; когда же они, что было почти еще тяжелее, на глазах врагов вышли из ущелья, то, хотя и казалось, что они, как бы вырвавшись из преисподней, впервые увидали дневной свет, однако самый свет этот, при взгляде на войско, так опозоренное, был ужаснее всякой смерти; поэтому они, хотя и могли до ночи прийти в Капую, но, сомневаясь в верности союзников и из чувства стыда, лишенные всего, расположились на голой земле, возле дороги неподалеку от Капуи. Когда весть об этом дошла в Капую, то чувство справедливого сострадания к союзникам победило врожденную жителям Кампании гордость. Немедленно со всей готовностью посылают они консулам знаки их достоинства, пучки прутьев и ликторов, а воинам – оружие, лошадей, одежду и провиант. Когда же римляне входили в Капую, то навстречу им вышел весь сенат и народ и оказали им самое радушное гостеприимство, как частным образом, так и от имени государства; но ни предупредительность союзников, ни их ласковые взоры, ни расспросы не только не могли выманить у них ни одного слова, но даже не могли заставить их поднять глаза или взглянуть в лицо утешающим их друзьям. До такой степени, кроме печали, еще и известного рода стыд заставлял их избегать разговоров и общества людей. На следующий день возвратились знатные юноши, которые были посланы из Капуи проводить до границ Кампании уходящие римские войска; будучи позваны в курии, они на вопросы старейшин отвечали, что римляне показались им еще более печальными и убитыми. «В таком глубоком молчании, как бы немое, – говорили они, – шло римское войско. Исчезла природная мощь римлян; вместе с оружием отнято у них и их мужество; они не отвечают на приветствия, не дают ответа на вопросы; со страха никто не в состоянии был открыть даже рта, как будто они еще несут на своих шеях то ярмо, под которым прошли. Самниты одержали победу не только блестящую, но и прочную, потому что они завоевали не Рим, как раньше галлы, но, что требовало гораздо большего напряжения военных сил, сокрушили римскую доблесть и римский воинственный дух!»
7. Передают, что в то время как одни говорили это, а другие внимали им и в совете верных союзников была почти оплакана гибель римского имени, Офилий Калавий, сын Овия, знаменитый своим происхождением и деяниями, при том уже почтенный по своему возрасту, сказал, что, по его мнению, дело обстоит совершенно иначе. «Упорное молчание римлян, – говорил он, – потупленные в землю очи, уши, глухие ко всякому утешению, стыд взглянуть на свет белый суть признаки души, в глубине своей кипящей страшным гневом. Или я не знаю характера римлян, или это молчание в скором времени вызовет у самнитов плачевные крики и стоны, и воспоминание о Кавдинском мире будет для самнитов гораздо печальнее, чем для римлян, так как каждая сторона будет иметь обычное свое мужество, где бы ни пришлось сражаться, но Кавдинское ущелье не везде будет к услугам самнитов».
Уже и в Риме было известно о постыдном поражении; сначала услыхали о том, что войска окружены; затем было получено известие о постыдном мире, еще более печальное, чем весть об опасности. При слухе об обложении войска начали производить набор; а затем, после того как узнали о столь позорно совершившейся сдаче, приготовленные вспомогательные войска были распущены, и тотчас же без всякого распоряжения со стороны властей повсюду появились всевозможные знаки траура. Лавки вокруг форума были заперты, судопроизводство на форуме прекратилось само собою, прежде чем было сделано распоряжение об этом; туники с широкими пурпурными каймами и золотые кольца[528] были сняты; граждане были унылы почти более, чем само войско; они гневались не только на вождей, виновников и поручителей мира, но выражали негодование даже на ни в чем неповинных воинов и говорили, что их не следует принимать ни в город, ни в дома; но это волнение умов стихло с прибытием войска, которое даже в разгневанных гражданах возбуждало сожаление. Действительно, они поздно вошли в город, не как люди, возвращающиеся в отечество, неожиданно избежав опасности, но в одежде и с выражением лица пленных и скрылись каждый в своем доме, так что на другой день и в следующие затем дни никто из них не хотел взглянуть на форум или общественные места. Консулы, удалившись в свои дома, совсем не исполняли своих служебных обязанностей, кроме того, что их заставили декретом сената назначить диктатора для председательствования в комициях; диктатором они назначили Квинта Фабия Амбуста, а начальником конницы Публия Элия Пета; но так как они оказались ненадлежаще избранными, то на место их были избраны – диктатором Марк Эмилий Пап, а начальником конницы Луций Валерий Флакк. Но и ими комиции не были созваны, и так как народу были неприятны все должностные лица, избранные в этом году, то дело дошло до междуцарствия; междуцарями были Квинт Фабий Максим и Марк Валерий Корв; последний избирает в консулы Квинта Публилия Филона и Луция Папирия Курсора (во второй раз) при несомненном согласии граждан, так как в то время не было других более знаменитых вождей.
Поделиться книгой: