Военная удача заставила и самнитов искать дружбы римлян; их послам сенат дал благосклонный ответ, и на основании договора они были приняты в союзники. Судьба римских плебеев дома была не такова, как на войне. Ибо, хотя платежи были облегчены установлением 8 1/3 процентов, но самые размеры капитала угнетали бедняков, и они попадали в рабство; поэтому личные невзгоды не давали плебеям думать ни о двух патрицианских консулах, ни заботиться о комициях и других общественных интересах. Оба консульские места остались за патрициями [353 г.]: выбраны были Гай Сульпиций Петик (в четвертый раз) и Марк Валерий Публикола (во второй раз).

В то время как государство деятельно готовилось к этрусской войне, так как ходили слухи, что жители Цере, из сострадания к единоплеменникам, соединились с тарквинийцами, внимание его было обращено латинскими послами на вольсков, которые, по словам послов, с набранным и вооруженным войском уже угрожают их пределам, а оттуда явятся опустошать римские поля. Итак, сенат решил, что обе войны заслуживают внимания, и приказал набрать легионы для той и другой, а консулам разделить по жребию театр военных действий. Затем, однако, бóльшая часть забот обращена была на этрусскую войну, после получения письма консула Сульпиция, которому достались Тарквинии, где указывалось, что римские поля, лежащие около соляных варниц, опустошены, а часть добычи увезена в пределы Цере и что молодежь этого народа, несомненно, была в числе грабителей. Поэтому консул Валерий, посланный против вольсков и расположившийся лагерем в тускуланских пределах, был отозван оттуда и получил приказание от сената назначить диктатора. Он назначил Тита Манлия, сына Луция. Выбрав себе в начальники конницы Авла Корнелия Косса и довольствуясь консульским войском, с утверждения отцов и по приказанию народа он объявил церийцам войну.

20. Тут только на церийцев напал настоящий страх, как будто бы война вызвана была не столько их собственными поступками – именно, опустошением римских полей, – сколько объявлением ее со стороны римлян, и они начали понимать, до какой степени эта борьба им не по силам; они раскаивались в произведенных опустошениях и проклинали тарквинийцев, виновников отложения; никто не готовил оружия или войны, но каждый настаивал на отправлении посольства с целью просить прощения за свой грех. Послы обратились к сенату, но были отосланы сенатом к народу; они молили богов, святыни которых приняты были ими в галльскую войну и которым они поклонялись надлежащим образом, внушить римлянам в пору их могущества то же милосердие, какое они некогда внушили церийцам к римскому народу в пору его несчастья; обратившись затем к капищу Весты, они упоминали о том гостеприимстве, которое они благочестиво и богобоязненно оказали фламинам и весталкам; и кто мог думать, что после таких заслуг они внезапно, без причины станут врагами? Или, если они и допустили какое-нибудь враждебное действие, то ужели намеренно, а не под влиянием ослепленья свои прежние благодеяния, оказанные таким благодарным людям, они уничтожили недавними злодеяниями? И могучий и в высшей степени счастливый в войне римский народ, дружбы которого они искали в пору его несчастья, сделали своим врагом? Пусть не называют намереньем того, что следует назвать необходимостью, вызванной силою обстоятельства.

Враждебно проходя по их полям, тарквинийцы, просившие только пути, увлекли некоторых поселян в спутники, заставляя пособничать в опустошениях, в которых теперь обвиняют их. Угодно ли, чтобы виновные были выданы, они готовы выдать их; угодно ли, чтобы они были казнены, они получат должное возмездие; но пусть пощадят за гостеприимство, оказанное весталкам, и за почитание богов Цере, место хранения святынь римского народа, пристанище жрецов и убежище римских священнодействий, не трогая его и не оскверняя обвинением в войне. Не столько настоящее дело, сколько прежняя заслуга тронула народ, и он предпочел забыть о злодеянии, а не о благодеянии. Поэтому церийцам был дарован мир, и решено было занести в сенатское постановленье о заключении с ними перемирия на сто лет[462]. Вся сила войны обращена была на фалисков, виновных в том же преступлении, но врагов нигде не оказалось. Пройдя по их пределам и произведя опустошение, римляне воздержались от осады городов; по возвращении легионов в Рим остаток года был потрачен на восстановление стен и башен, и был освящен храм Аполлона[463].

21. В конце года споры патрициев с плебеями прервали консульские комиции, так как трибуны заявляли, что они не допустят комиций, если они не будут согласны с Лициниевым законом[464], а диктатор настойчиво твердил, что лучше совершенно уничтожить в государстве консульство, чем делать его общим достоянием патрициев и плебеев. Поэтому, когда вследствие замедления комиций диктатор сложил власть, дело дошло до междуцарствия. Междуцари нашли плебеев раздраженными против патрициев, и мятежи продолжались до одиннадцатого междуцарствия. Хотя трибуны ссылались на защиту Лициниева закона, но плебеи принимали ближе к сердцу повергавшее их в уныние увеличение процентов, и в общественных распрях прорывались личные интересы. Наскучив спорами, отцы приказали междуцарю Луцию Корнелию Сципиону для восстановления согласия сообразоваться на консульских комициях с Лициниевым законом. Публию Валерию Публиколе дан был в товарищи плебей Гай Марций Рутул.

Пользуясь мирным настроением умов, новые консулы задумали облегчить и долговые обязательства, которые, казалось, одни поддерживают рознь, и сделали уплату долгов предметом общественной заботы, назначив комиссию из пяти мужей, которых наименовали mensarii, так как они распределяли капиталы[465]. Справедливостью и заботливостью своей они заслужили того, что имена их прославлены всеми летописцами; это были Гай Дуиллий, Публий Деций Мус, Марк Папирий, Квинт Публилий и Тит Эмилий. Это в высшей степени трудное дело, и притом тягостное, в большинстве случаев для обеих сторон, и уж наверняка для одной, они исполнили, предпочтя произвести затраты из общественной кассы, но не допуская ущерба для нее. А именно: просроченные долги, не уплаченные не столько по недостатку средств, сколько по небрежности должников, либо выплачивала казна (на форуме были расположены столы с деньгами), причем, однако, государство получало гарантии, либо они погашались путем представления вещей одинаковой с долгом стоимости. Таким образом огромная масса долгов была погашена не только без обид, но даже без жалоб с той или другой стороны.

Затем ложный страх перед этрусской войной – распространилась молва, что двенадцать народов Этрурии составили заговор, – заставил выбрать диктатора. Выбран был в лагере, куда было послано к консулам сенатское постановление, Гай Юлий и к нему прикомандировали начальником конницы Луция Эмилия. Впрочем, извне господствовал полный мир.

22. Зато дома попытка диктатора выбрать обоих патрицианских консулов довела дело до междуцарствия [351 г.]. Двум междуцарям, бывшим в этот промежуток, Гаю Сульпицию и Марку Фабию, удалось то, к чему напрасно стремился диктатор: пользуясь тем, что плебеи вследствие недавнего благодеяния – облегчения долговых обязательств – были уже более кротки, они провели в консулы двух патрициев. Выбраны были Гай Сульпиций Петик, тот самый, который первый был междуцарем, и Тит Квинкций Пен; одни дают Квинкцию имя Цезон, другие – Гай. Оба отправились на войну – Квинкций с фалисками, Сульпиций с тарквинийцами, но, не встретившись нигде с врагом, они сражались не столько с людьми, сколько с полями, производя пожары и опустошения. Однако упорство обоих народов было сломлено бездеятельностью, этим как бы медленным разложением, так что они обратились с просьбой о перемирии сперва к консулам, а затем, с их разрешения, к сенату. Перемирие дано было им на сорок лет.

Освободившись таким образом от заботы о двух угрожавших войнах и пользуясь некоторым досугом от вооруженной борьбы, решили произвести ценз, так как, вследствие уплаты долгов, много имуществ перешло к новым владельцам. Но, когда назначены были комиции для выбора цензоров, заявление Гая Марция Рутула, бывшего первым плебейским диктатором, о том, что он ищет цензуры, нарушило согласие сословий. И, по крайней мере, казалось, что он выступил со своим требованием в неудобное время, так как оба консульские места занимали тогда патриции, которые отказывались принять во внимание его кандидатуру. Но и сам он осуществил свой замысел благодаря своей настойчивости, и трибуны всеми мерами поддерживали его, имея в виду восстановить право, утраченное на консульских комициях. Сверх того, в какой мере величие этого мужа соответствовало значению любой должности, в такой мере плебеи желали получить участие и в цензуре при помощи того же человека, который открыл путь к диктатуре. И на комициях голоса не разделились, так что вместе с Гнеем Манлием в цензоры был выбран Марций.

В этом году был избран и диктатор – Марк Фабий – не вследствие страха перед войной, но чтобы на консульских комициях не был выполнен Лициниев закон. В качестве начальника конницы диктатору дан был Квинт Сервилий. Однако и на консульских комициях диктатура не дала большей силы единодушию патрициев, чем то было на цензорских комициях.

23. Из плебеев был выбран в консулы Марк Попилий Ленат, из патрициев – Луций Корнелий Сципион [350 г.]. И судьба более прославила плебейского консула: ибо, когда пришло известие, что огромное войско галлов расположилось лагерем на латинских полях, война с ними вне очереди была поручена Попилию, так как Спицион был тяжко болен. Энергично произведя набор и приказав всем молодым людям вооруженными собраться за Капенскими воротами у храма Марса, а квесторам доставить туда же знамена из казначейства, он сформировал четыре легиона, а остальных воинов передал претору Публию Валерию Публиколе и поручил отцам распорядиться набором другой армии для охраны государства, на случай непредвиденных осложнений войны; сам же, когда уже все необходимые приготовления были окончены, двинулся на врага.

Желая прежде узнать его силы, чем решиться на сражение, он приступил к возведению вала на холме, занятом им на возможно близком расстоянии от лагеря галлов. Свирепый и жадный до битвы народ, издали завидев римские знамена, развернул ряды, намереваясь немедленно начать бой; но заметив, что римский отряд не спускается на равнину и что римлян защищают и возвышенное место, и вал, галлы решили, что они испуганы и что теперь нападение особенно удобно, так как римляне всецело заняты работой, и потому бросились с диким ревом. Римляне не прекратили работ, так как укреплениями заняты были триарии, а гастаты и принципы, стоявшие перед укреплениями в полной готовности, вступили в бой[466]. Кроме доблести, помощь оказало еще возвышенное местоположение, а потому все брошенные оттуда дротики и копья не падали бесцельно, как это бывает в большинстве случаев, если их бросают на ровном пространстве, но попадали в цель, так как их собственная тяжесть ускоряла движение; и галлы, подступив бегом почти под самые укрепления, теперь под бременем стрел, пронзавших их тела или вонзавшихся в щиты и увеличивавших тяжесть, сперва остановились в нерешительности; затем, когда само замедление уменьшило их мужество и увеличило мужество врага, они стремительно побежали назад, давя одни других, и уничтожение их друг другом было более отвратительно, чем избиение врагами: не так много народа погибло от оружия, сколько было задавлено в стремглав несущейся толпе.

24. И победа римлян не была еще решительна: когда они спустились на равнину, им представилась другая трудность; ибо благодаря своей многочисленности, делавшей такую большую потерю вовсе нечувствительной, галлы выставляли свежих воинов против победителя-врага, точно будто бы опять начинался новый бой. Прекратив наступление, римляне остановились, с одной стороны потому, что, несмотря на утомление, им приходилось вступать вторично в сражение, с другой – потому, что консул, неосторожно действуя в первом ряду, был ранен почти навылет в левое плечо метательным копьем и на некоторое время вышел из строя. И вследствие этого замедления победа, казалось, была уже утрачена, как вдруг консул, перевязав рану, выехал к передним знаменам и сказал: «Что стоите вы, воины? Вы имеете дело не с латинами и сабинянами, которых победив можно сделать из врагов союзниками; мы обнажили мечи против зверей; мы должны или пролить чужую кровь, или пожертвовать своею. Вы отбросили их от лагеря, стремглав гнали по покатой равнине, вы стоите над грудами вражеских тел; произведите такую же резню на поле, какую вы произвели на горах. Не ждите, что они побегут от вас, если вы будете стоять на месте; надо нести вперед знамена и наступать на врага». Снова ободренные этими увещаниями, римляне прогнали с места первые манипулы галлов, затем фалангами врезались в средину их строя. Варвары, у которых не было ни определенного командования, ни вождей, приведены были в замешательство и обратили нападение на своих; рассеявшись по равнине, они пробежали даже мимо своего лагеря и устремились в Альбанскую крепость, которая представлялась взорам наиболее возвышенным пунктом среди одинаковых холмов. Консул не преследовал их далее лагеря, как вследствие раны, так и потому, что он не хотел вести войско под холмы, занятые врагами; поэтому, отдав воинам всю добычу из лагеря, он привел назад в Рим победоносное войско, богато украшенное галльскими доспехами. Рана консула помешала триумфу и вызвала в сенате желание назначить диктатора, чтобы было кому председательствовать в комициях за болезнью консулов. Выбранный в диктаторы Луций Фурий Камилл (в начальники конницы ему дан был Публий Корнелий Сципион) вернул патрициям прежнее обладание консульством. Получив за эту услугу консульство при замечательном единодушии патрициев, он провел в товарищи Аппия Клавдия Красса [348 г.].

25. Прежде чем новые консулы вступили в должность, Попилий отпраздновал триумф над галлами при большом сочувствии плебеев, втихомолку спрашивавших друг у друга, разве кто недоволен плебейским консулом. Вместе с тем они порицали диктатора, который за пренебрежение к Лициниеву закону получил награду, позорную не столько потому, что она неправильна с точки зрения государственной, сколько потому, что она обнаруживает личную его алчность, ибо, будучи диктатором, он выбрал сам себя в консулы[467]. Год этот был замечателен многими разнообразными волнениями. Галлы, не будучи в состоянии выносить суровую зиму, двинулись с Альбанских гор и, блуждая по полям и приморским землям, производили опустошения; греческий флот тревожил море, а также берег около Антия, Лаврентскую область и устье Тибра, так что морские разбойники, встретившись с сухопутными, раз сразились с нерешительным результатом и отступили – галлы в лагерь, а греки назад к кораблям, не зная, считать им себя побежденными или победителями.

Но среди этих опасностей особенно страшными представлялись собрания латинских племен у Ферентинской рощи и недвусмысленный их ответ, данный на требование римлян доставить воинов: пусть перестанут приказывать тем, в чьей помощи они нуждаются; латины предпочитают поднять оружие в защиту своей свободы, а не для поддержания чужой власти. Сенат, обеспокоенный сразу двумя иноземными войнами, да еще и отпадением союзников, видя, что необходимо страхом сдерживать тех, которых не сдержала верность, приказал консулам производить набор, напрягая все силы государства, так как, вследствие измены всех союзников, приходилось опираться на войско, состоящее из граждан. Рассказывают, что отовсюду не только из городской, но и из деревенской молодежи набрано было десять легионов по 4200 пехотинцев и 300 всадников; такое небывалое войско нелегко создать, в случае иноземного нападения, даже в настоящее время при общем напряжении сил римского народа, который едва вмещает круг земной; до такой степени весь рост наш идет в то, о чем мы заботимся, – в богатство и роскошь!

Среди прочих печальных событий того года, во время самых приготовлений к войне, последовала смерть консула Аппия Клавдия, и управление перешло к Камиллу; отцы не признали пристойным ставить диктатора рядом с этим единственным консулом, из почтения ли к другим его достоинствам, не допускавшим подчинения его диктатуре, или потому, что его имя носило в себе счастливое предзнаменование для неожиданной и страшной войны с галлами[468].

Оставив на защиту города два легиона, разделив восемь с претором Луцием Пинарием и помня о доблести своего отца, он взял на себя помимо жребия войну с галлами, а претору поручил охранять морской берег и не допускать греков высадиться. Прибыв в Помптинскую область, Камилл выбрал удобное место для стоянки, так как не желал сражаться на равнине, если не заставит необходимость, и считал, что враг, принужденный жить грабежом, достаточно усмирен, если ему не дают возможности производить опустошения.

26. Когда войска спокойно проводили здесь время, будучи заняты только караулами, выступил вперед галл замечательного роста и в блестящем вооружении; ударяя копьем о щит и тем водворив молчание, он вызывает через переводчика одного из римлян сразиться с ним. Военный трибун Марк Валерий, молодой человек, считая себя не менее достойным такого отличия, чем Тит Манлий, узнав сперва волю консула, в оружии выступил на средину. Этот поединок людей сделался менее знаменитым вследствие вмешательства воли богов: ибо, когда римлянин начинал уже битву, вдруг на шлем его, обернувшись к врагу, сел ворон. Сперва радостно приняв это как посланное с неба предзнаменование, трибун обратился затем с мольбою о благосклонной помощи к пославшему ему эту птицу, был ли то бог или богиня[469]. И удивительное дело! Птица не только оставалась на занятом ею месте, но всякий раз, как начиналась борьба, поднималась и вцеплялась клювом и когтями в лицо и глаза противника; от страха перед таким чудом у того помутилось в глазах, и помрачился рассудок, и он был убит Валерием, ворон же скрылся из глаз по направлению к востоку.

До этого только момента обе стороны спокойно стояли на своих местах, но как только трибун начал снимать доспехи с убитого врага, галлы не удержались на своем посту, и римляне еще быстрее побежали к победителю. Здесь около трупа убитого галла завязалась борьба, и произошло ожесточенное сражение. Дело происходило уже не между манипулами ближайших постов, а между легионами, высыпавшими с той и с другой стороны. Камилл отдал приказ воинам, обрадованным победой трибуна и таким очевидным благоволением богов, идти на битву и, указывая на блистающего доспехами трибуна, сказал: «Вот кому подражайте, воины, и кладите галльские полчища около трупа их вождя!» Боги и люди приняли участие в этой битве, и она кончилась решительным поражением галлов. До такой степени оба войска предвидели результат сражения, подобный результату поединка двух воинов! Между передовыми воинами, столкновение которых подняло всех других, произошел ожесточенный бой; остальная масса галлов, не приблизившись даже на такое расстояние, чтобы можно было пустить стрелы, бросилась бежать. Сперва они разорялись по территории вольсков и Фалернской области, а оттуда устремились в Апулию к Верхнему морю.

Созвав собрание, консул похвалил трибуна и подарил ему десять быков и золотой венок, сам же, получив распоряжение сената принять ведение морской войны, соединил свой лагерь с преторским. Так как очевидно было, что дело затягивается из-за бездеятельности греков, не решавшихся на битву, то с утверждения сената консул назначил здесь диктатором для председательства в комициях Тита Манлия Торквата. Диктатор, избрав в начальники конницы Авла Корнелия Косса, созвал консульские комиции и при величайшем сочувствии плебеев провозгласил консулом отсутствующего двадцатитрехлетнего Марка Валерия Корва (это прозвище дано было ему потом), соперника его славы. Товарищем Корва был сделан плебей Марк Попилий Ленат, которому предстояло в четвертый раз вступить в консульство. С греками у Камилла не было ни одного замечательного дела, так как те были не вояки на суше, а римляне – на море. В конце концов, не будучи допускаемы к берегам, они оставили Италию, так как, кроме всех других необходимых припасов, ощущали недостаток и в воде. Нет никаких верных показаний насчет того, какому народу или какому племени принадлежал тот флот; более всего я склонен думать, что то были сицилийские тираны, так как дальняя Греция, истощенная междоусобиями, в то время трепетала уже перед могуществом македонян.

27. Когда войска были распущены, когда водворился внешний мир, и дома вследствие согласия сословий царила тишина, то чтобы положение дел не представлялось чересчур утешительным, в государстве разразилась моровая язва, понудившая сенат приказать децемвирам навести справку в Сивиллиных книгах; по указанию их совершены были лектистернии. В том же году антийцы вывели колонию в Сатрик, и город, разрушенный латинами, был восстановлен; с карфагенскими послами, прибывшими просить дружбы и союза, заключен был договор в Риме[470].

Тот же внутренний и внешний мир продолжался в консульство Тита Манлия Торквата и Гая Плавтия [347 г.]. Только вместо 8 1/3 процентов установлено было 4 1/6 процентов, и уплата долгов разделена на равные части на три года, так, однако, что доля настоящего года была четвертой. Хотя и это условие для части плебеев было обременительно, но поддержание общественного кредита более озабочивало сенат, чем личные затруднения. Наибольшее облегчение дали приостановка взноса военного налога и прекращение наборов.

На третий год после восстановления вольсками Сатрика Марк Валерий Корв стал во второй раз консулом вместе с Гаем Петелием [346 г.]. Когда из Лация пришло известие, что послы антийцев обходят латинские общины, возбуждая их к войне, то, не ожидая увеличения числа врагов, Валерий получил приказание начать войну с вольсками и двинулся с армией к Сатрику. Так как антийцы и другие вольски, заранее уже приготовившись на случай какого-либо движения со стороны Рима, выступили туда на встречу со своими войсками, то немедленно между врагами, ожесточенными продолжительной ненавистью, последовала битва. Вольски, будучи более отважны на возмущения, чем на войну, были побеждены в бою и в беспорядочном бегстве устремились к стенам Сатрика. Не видя и за стенами достаточно твердой защиты, так как цепь воинов, окружив город, шла уже с лестницами на приступ, они сдались в числе 4000 воинов, не считая неспособной к войне толпы. Город был разрушен и сожжен; не предали огню только храма Матери Матуты. Вся добыча была предоставлена воинам; не вошли в счет ее 4000 сдавшихся, которые во время триумфа шли в оковах перед колесницей консула; продав их после этого, он передал в казначейство большую сумму денег. Некоторые писатели утверждают, что это множество пленников составляли рабы, и это представляется более вероятным, чем продажа сдавшихся граждан.

28. За этими консулами последовали Марк Фабий Дорсуон и Сервий Сульпиций Камерин [345 г.]. Затем началась война с аврунками, вызванная произведенным ими внезапным опустошением; из опасения, что это окажется делом не одного народа, а замыслом всего латинского племени, выбран был диктатором Луций Фурий, как будто весь Лаций был уже под оружием; он назначил начальником конницы Гнея Манлия Капитолина. Суды были объявлены закрытыми, что обыкновенно делалось при большом смятении, набор произведен без всяких исключений, и легионы отправились с возможной поспешностью в землю аврунков. Но оказалось, что у них мужество грабителей, а не воинов, так что первой же битвой война была окончена. Однако диктатор, считая необходимым обратиться и к помощи богов, так как враги без всякого повода начали войну и шли на бой не колеблясь, во время самого сражения дал обет построить храм Юноне Монете; связанный этим обетом, после победоносного возвращения в Рим он сложил диктатуру, сенат же приказал выбрать дуумвиров для сооружения этого храма сообразно с могуществом римского народа; место отведено было в Крепости там, где прежде находился дом Марка Манлия Капитолина. Воспользовавшись диктаторским войском для войны с вольсками, консулы, неожиданно напав на Сору, взяли ее у врагов.

Год спустя после того как дан был обет построить храм Монете, он был освящен в третье консульство Гая Марция Рутула и второе Тита Манлия Торквата [344 г.]. Немедленно за освящением храма последовало знамение, подобное древнему знамению на Альбанской горе: ибо шел каменный дождь[471] и среди дня казалось, что наступает ночь. Справившись с Сивиллиными книгами и ввиду того, что государство было объято суеверным страхом, сенат решил назначить диктатора для установления празднества. Назначен был Публий Валерий Публикола, а в начальники конницы дан был ему Квинт Фабий Амбуст. Решено было, чтобы на молитву шли не только римские трибы, но и соседние народы, и установлен был порядок, в какой день кто должен молиться.

Рассказывают, что в том году [343 г.] народ вынес суровые приговоры ростовщикам, привлеченным эдилами к суду. Без всякой особенной причины дело дошло до междуцарствия; вслед за тем в консулы были выбраны оба патриция – Марк Валерий Корв (в третий раз) и Авл Корнелий Косс, так что могло казаться, что такова и была цель этой меры.

29. Далее пойдет рассказ о войнах уже более важных как по могуществу врагов, так и по отдаленности стран и продолжительности времени, в течение которого шла борьба. Ибо в том году поднято было оружие против самнитов, племени, могучего своими вооруженными силами. За самнитскою войной, которая велась с переменным счастьем, последовала борьба с Пирром, после Пирра с карфагенянами. Какое страшное напряжение! Сколько раз государство подвергалось величайшей опасности, чтобы получить возможность достичь современного могущества, едва выносимого!

Причина войны римлян с самнитами, соединенными узами союза и дружбы, явилась извне, а не возникла среди их самих. Когда самниты, пользуясь превосходством сил, несправедливо напали на сидицинов, те вследствие своей слабости вынуждены были прибегнуть к защите более сильных и соединились с кампанцами. Изнеженные кампанцы принесли в помощь больше свое имя, чем силы, и, будучи разбиты в Сидицинской области закаленными в военном деле самнитами, всю тяжесть войны обратили на себя; ибо самниты, оставив сидицинов, напали на самый оплот соседей – на кампанцев, которых победить можно было так же легко, а взять добычи и получить славы можно было больше. Заняв крепким гарнизоном Тифаты – холмы, возвышающиеся над Капуей, и построившись четырехугольником, они спустились оттуда на равнину, лежащую между Капуей и Тифатами. Здесь последовала новая битва; загнанные после неудачного сражения в город, кампанцы вынуждены были просить помощи у римлян, так как, за истреблением цвета своей молодежи, им не на что было надеяться у себя дома.

30. Вступив в сенат, послы говорили в главных чертах так: «Кампанский народ отправил нас к вам, сенаторы, просить дружбы навеки и помощи в настоящее время. Если бы мы искали вашей дружбы при счастливых обстоятельствах, то насколько дело устроилось бы скорее, настолько же узы ее были бы менее прочны: ибо тогда, помня, что мы вступили в дружбу при равных условиях, мы, быть может, друзьями были бы так же, как и теперь, но были бы менее подчинены и послушны вам; теперь же, связанные вашим состраданием, найдя у вас защиту в тяжелых обстоятельствах, мы должны будем оценить и оказанное нам благодеяние, чтобы не явиться неблагодарными и не заслуживающими никакой помощи ни от богов, ни от людей.

И клянусь Геркулесом: то обстоятельство, что самниты ранее сделались вашими друзьями и союзниками, не ведет, по моему мнению, к тому, чтобы не принимать нашей дружбы, но обозначает только, что они выше нас в силу давности и почетного положения; союз с самнитами не возбраняет ведь вам заключать новые договоры. Для вас всегда служило достаточно основательной причиной заключать дружбу, если кто-нибудь, кто желал присоединиться к вам, хотел стать вашим другом; присоединение же к числу ваших друзей кампанцев, хотя настоящее наше положение не позволяет нам хвастаться, составляет, по-моему, немаловажное увеличение вашего благополучия, так как ни по размерам города, ни по плодородию полей мы не уступаем ни одному народу, кроме вас. У эквов и вольсков, постоянных врагов этого города, когда бы они ни двинулись, мы будем в тылу, и что вы сперва сделаете в защиту нашего благополучия, то мы всегда будем делать в защиту вашей власти и славы. Покорив племена, живущие между нами и вами, – а что это случится скоро, в том ручается ваша доблесть и счастье, – вы будете хозяевами сплошь вплоть до наших пределов. Судьба заставляет нас признаться в горькой и достойной жалости истине: дело дошло до того, сенаторы, что кампанцы должны принадлежать или друзьям, или врагам вашим. Если вы защитите нас, мы будем вашими, если покинете, мы будем принадлежать самнитам! Итак, рассудите, что лучше для вас – чтобы Капуя и вся Кампания присоединились к вашим силам или к самнитским? Справедливо, римляне, чтобы ваше милосердие и ваша помощь были доступны всем, преимущественно же тем, кто, оставаясь свыше сил верным другим, просившим помощи, сам прежде всех поставлен в необходимость искать ее. Впрочем, на словах только мы сражались за сидицинов, на деле же за себя, так как мы видели, что безбожные разбойники-самниты нападают на соседний народ и что пожар этот, истребив сидицинов, перекинется к нам. Ведь и теперь самниты идут на нас не потому, чтобы их огорчала нанесенная обида, а потому, что рады представившемуся случаю. Или если бы это было мщение, вызванное раздражением, а не выполнение страстного желания, то разве мало было поражений наших войск сперва в Сидицинской области, а затем в самой Кампании? Что это за жестокий гнев, которого не могла утолить кровь, пролитая в двух сражениях? Сюда следует присоединить опустошение полей, захват людей и скота, сожжение и разрушение усадеб, уничтожение всего мечом и огнем; разве это не могло утолить гнева? Но им надо выполнить свое страстное желание. Оно влечет их к осаде Капуи; они хотят или разрушить прекраснейший город, или сами владеть им. Но лучше вы, римляне, овладейте им, оказывая нам ваше благодеяние, и не позволяйте им злодейски взять его! Я говорю перед народом, который не уклоняется от справедливой войны; но если только вы пообещаете нам свою помощь, то, я думаю, вам даже и не придется воевать: презрение самнитов простирается лишь на нас, но не восходит выше; поэтому одна тень вашей помощи, римляне, может защитить нас, и затем все – свое достояние и самих себя – мы будем считать вашим: для вас будут возделываться кампанские поля, для вас будет густо заселен город Капуя; вы будете у нас в числе основателей, родителей, бессмертных богов; у вас не найдется ни одной колонии, которая превзойдет нас послушанием и верностью по отношению к вам. Пусть, сенаторы, ваша воля и ваша непобедимая мощь будет за кампанцев, прикажите нам надеяться, что Капуя будет невредима. Какое множество народа всех сословий, думаете вы, провожало нас, когда мы отправлялись? До какой степени все, что мы оставили, преисполнено обетов и слез? В каком ожидании теперь сенат и народ кампанский, жены и дети наши? Я уверен, что все население стоит у ворот и смотрит вперед на дорогу, ведущую отсюда. Какую же весть, сенаторы, приказываете вы принести этим встревоженным и напряженно ожидающим людям? Один ответ означает спасение, победу, свет и свободу, что означает другой, я боюсь и выговорить. Итак, принимайте решение о нас или как о ваших будущих союзниках и друзьях, или как о погибших».

31. Затем, по удалении послов, спрошено было мнение сената; хотя бóльшая часть полагала, что величайший и богатейший город Италии, плодороднейшие и близкие к морю поля будут житницей римского народа, на случай колебания цен на продовольствие, но верность союзу восторжествовала над такой великой выгодой, и консул, согласно решению сената, дал такой ответ: «Сенат считает вас, кампанцы, достойными помощи, но установить с вами дружбу справедливо лишь при условии ненарушения более старинной дружбы и союза. Самниты связаны с нами союзным договором; поэтому в вооруженной помощи против самнитов, которая более оскорбит богов, чем людей, мы вам отказываем, но, согласно международному праву и законам религии, мы пошлем просить союзников и друзей не причинять вам никакого насилия».

На это глава посольства, согласно данному ему дома полномочию, сказал: «Так как вы не хотите законно защищать нашего достояния силою против насилия и обиды, то свое достояние вы, во всяком случае, будете защищать; мы сдаем в вашу власть, сенаторы, и во власть римского народа кампанский народ и город Капую, поля, храмы богов, все, принадлежащее богам и людям, и что бы за тем ни случилось с нами, случится с вашими подданными».

При этих словах все они, стоя в преддверии курии, пали на колени, простирая руки к консулам и проливая слезы. Сенаторы были взволнованы такой превратностью человеческой судьбы, видя, что этот могущественный народ, известный своею роскошью и высокомерием, народ, у которого еще недавно соседи просили помощи, до того пал духом, что передает себя и все свое достояние в чужую власть. При таких условиях уже казалось, что справедливость требует не выдавать союзников; высказывали мнение, что самнитский народ будет не прав, если станет осаждать территорию и город, ставший под власть римского народа. Ввиду этого решено было немедленно отправить к самнитам посольство, которому поручено было сообщить им о просьбе кампанцев, об ответе сената, согласном с дружественными отношениями к самнитам, о последовавшей наконец сдаче, и приказано было просить именем союза и дружбы пощадить римских подданных и не идти с оружием на ту область, которая стала собственностью римского народа; если кроткие речи не будут иметь успеха, то послы должны были возвестить самнитам от лица римского народа и сената, чтобы они не касались города Капуи и Кампанской области. На эти заявления послов, сделанные в собрании самнитов, дан был весьма грубый ответ: они не только заявили, что будут вести эту войну, но даже в присутствии послов их начальники, выйдя из курии, призвали командиров когорт[472] и громогласно приказали им немедленно отправиться в кампанские поля для грабежа.

32. Когда послы вернулись в Рим с таким ответом, сенаторы, отложив все другие заботы, отправили фециалов требовать удовлетворения, а так как его не последовало, то, объявив торжественно войну, постановили возможно скорее доложить об этом деле народу; согласно его воле, оба консула, двинувшись из города с войсками, Валерий в Кампанию, Корнелий в Самний, расположились лагерем, первый у горы Гавра, второй – у Сатикулы[473]. Валерий ранее повстречался с самнитскими войсками, так как самниты полагали, что вся тяжесть военного удара будет направлен туда; вместе с тем они были раздражены против кампанцев, столь проворных то оказывать помощь, то просить ее против них. Как только они завидели римский лагерь, все начали требовать у вождей сигнала к битве, утверждая, что римлян, пришедших на помощь кампанцам, постигнет та же участь, какая постигла кампанцев, пришедших на помощь сидицинам.

Валерий, промедлив несколько дней, чтобы испытать врага в легких стычках, дал сигнал к битве; в краткой речи он убеждал своих воинов не бояться новой войны и нового врага: чем дальше они будут подвигаться от города, тем более и более слабые племена[474] встретят они; доблесть самнитов не следует измерять поражениями сидицинов и кампанцев; какие бы люди ни сражались друг с другом, одна сторона непременно должна понести поражение. Что же касается кампанцев, то их, несомненно, скорее победила чрезмерная роскошь, вызванная изобилием во всем, и собственная изнеженность, чем сила врагов. Да и что значат две удачные войны, веденные самнитами за столько веков, в сравнении со столькими успехами римского народа, который считает чуть ли не больше триумфов, чем лет от основания города, который силою оружия укротил все окрестные племена: сабинян, Этрурию, латинов, герников, эквов, вольсков, аврунков; который, победив в стольких сражениях галлов, загнал их наконец в море и на корабли? Каждый, идя на бой, должен столько же надеяться на собственную военную славу и доблесть, сколько смотреть и на то, под чьим личным предводительством и главным начальством предстоит сражаться – под начальством ли такого человека, которого только следует слушать, так как он говорит блестящие речи, который храбр только на словах и не знает военного дела, или такого, который и сам умеет обращаться с оружием, выступать перед знамена и быть в самых опасных пунктах битвы. «Я хочу, воины, – говорил он, – чтобы вы следовали моим делам, а не словам, и искали у меня не только распоряжений, но и примера. Три консульства и величайшую славу я приобрел не при помощи партий и соглашений, обычных у знатных людей, а личной своей доблестью. Можно было некогда говорить: “Ты ведь – патриций, потомок освободителей отечества, род твой в том же году получил консульство, как наш город консула”; теперь же консульство одинаково доступно и нам, патрициям, и вам, плебеям, и является наградою не за происхождение, как прежде, а за доблесть. Поэтому, воины, обращайте ваши взоры на высшие отличия. Если люди по воле богов дали мне новое прозвание Корвин[475], то из-за этого не забыто старое прозвище нашего рода – Публикола; на войне и дома, в частной жизни, в малых и больших должностях, одинаково в звании трибуна и консула, беспрерывно во все, следовавшие одно за другим, консульства, я всегда забочусь и заботился о римских плебеях. Теперь в предстоящем нам подвиге с помощью богов добудьте вместе со мной небывалый и полный триумф над самнитами!»

33. Не было никогда вождя более близкого к воинам, который не тяготился исполнением обязанностей наравне с самыми последними воинами, который был так доступен во время военных игр, когда сверстники затевают состязания в ловкости и силе; с одинаковым выражением лица он побеждал и уступал победу и не презирал противника, кто бы он ни был; в действиях своих обнаруживая щедрость по мере средств, в речах столько же помня о чужой свободе, сколько о своем достоинстве, он исправлял свои должности в том же духе, с каким искал их, а это особенно приятно народу. Итак, все войско, с невероятною бодростью отвечая на увещание вождя, выступило из лагеря.

В этом сражении более, чем когда-либо, обе стороны сражались с одинаковой надеждой, с равными силами, с уверенностью в себе, но без пренебрежения к противнику. Самнитам прибавляли мужества недавние подвиги и двойная победа, последовавшая немного дней назад тому, римлянам же, наоборот, деяния четырех веков и победы, с самого основания города; но тех и других озабочивало незнакомство с врагом. Битва показала, каково было их настроение; ибо они сражались так, что долгое время строй не подавался ни в ту, ни в другую сторону. Тогда консул, считая необходимым навести на врага панику, так как его нельзя было прогнать силой, попытался произвести беспорядок среди первых знамен врагов, пустив на них всадников. Но, видя, что конные отряды напрасно с шумом толкутся на небольшом пространстве и не могут открыть доступа к врагу, он выехал к тем, которые стояли перед знаменами легионов, спрыгнул с коня и сказал: «Воины! Это дело наше, пехотинцев; смотрите же, как я буду прокладывать мечом путь всюду, где только натолкнусь на неприятельский строй, так и каждый из вас пусть убивает встречающихся на пути; и, произведя резню, вы увидите очищенным то место, где теперь сверкают вражеские копья!» Так сказал он, и всадники, по приказанию консула, быстро отступают на фланги и открывают легионам путь в центр вражеского строя. Прежде всех консул бросается на врага и убивает первого, с которым встретился. Воспламененные этим зрелищем, воины начинают страшное избиение направо и налево; но самниты упорно стояли, хотя больше получали ран, чем наносили их. И уже битва продолжалась довольно долго, около знамен самнитов было жестокое побоище, но нигде еще не было бегущих; до такой степени они твердо решились уступить победу лишь смерти.

Итак, римляне, чувствуя, что силы их уже слабеют от усталости, и видя, что останется небольшая часть дня, с яростью бросаются на врага. Только тут обнаружилось, что он отступает и что дело клонится к бегству; тогда самнитов начали брать в плен и убивать; и мало их осталось бы, если бы ночь не остановила не сражение, а скорее победу. И римляне сознавались, что они никогда не дрались с более упорным врагом, и самниты на вопрос, чтó прежде всего обратило в бегство таких стойких воинов, говорили, что им казалось, будто глаза римлян горят, что выражение их лиц свидетельствовало об исступлении, складки около рта выражали ярость; именно это более, чем что-нибудь другое, навело панику. Не только исход битвы, но и удаление их ночью служили тому доказательством. На следующий день римляне овладели опустевшим неприятельским лагерем, куда с поздравлениями собрались все кампанцы от мала до велика.

34. Впрочем, эта радость едва не была омрачена страшным поражением в Самнии. Ибо консул Корнелий, двинувшись от Сатикулы, неосторожно завел войско в лесистые горы, пересекаемые глубокой долиной и занятые со всех сторон врагами, и увидел их над головой только тогда, когда уже невозможно было отступить в безопасное место. Пока самниты медлили, ожидая, чтобы весь отряд спустился в самую глубокую часть равнины, военный трибун Публий Деций заметил выдающуюся среди гор вершину, господствующую над неприятельским лагерем; войску с обозом на нее трудно было взойти, но воинам налегке не трудно. Итак, он обратился к испуганному консулу: «Видишь ли ты, Авл Корнелий, ту вершину над врагом? Это оплот нашей надежды на спасение, если мы быстро займем ее, пользуясь тем, что самниты в ослеплении оставили ее. И ты дай мне только принципов и гастатов из одного легиона; когда я взберусь с ними на вершину, ты без всякого страха иди отсюда и спасай себя и войско; ибо враг, доступный для всех наших ударов, не в состоянии будет двинуться, не губя себя. А нас затем спасет или счастье римского народа, или наша собственная доблесть».

Получив похвалу от консула и взяв отряд, он незаметно пробрался через горы; и враги увидали его только тогда, когда он приблизился к тому месту, которое хотел занять. Все оцепенели от изумления, и так как взоры всех были обращены на него, то это дало время консулу вывести войско на ровное место, а ему самому занять вершину горы. Поворачиваясь то туда, то сюда и упустив случай для того и другого, самниты не в состоянии были ни преследовать консула иначе, как двигаясь по той же долине, на которой еще недавно он был под их стрелами, ни направить своего войска на занятый над ними Децием холм. Но раздражение, а также близость места и самая малочисленность врага возбудили их особенно против тех, которые вырвали у них возможность действовать, и они хотели то со всех сторон окружить холм воинами, чтобы отрезать Деция от консула, то освободить путь, чтобы напасть на него, когда он спустится в равнину. Пока они недоумевали, что именно делать, настала ночь.

Сперва Деций надеялся, что ему придется сражаться с возвышенного места, когда враги будут подступать к холму; затем им овладело удивление, что они не вступают в бой и не окружают его, насыпав вал, если неудобство местности препятствует их первому плану. Тогда, позвав к себе центурионов, он сказал им: «Что это за невежество в военном деле и леность! И как это они победили сидицинов и кампанцев? Вы видите, они двигают знамена то туда, то сюда и то сносят их в одно место, то несут в разные стороны; а работ не начинает никто, между тем как нас можно было уже окружить валом. Если мы останемся здесь долее, чем выгодно, тогда мы уподобимся им. Идите же за мной разузнать, пока еще несколько светло, где они ставят посты, где открыт выход отсюда!» Все эти места он обошел, одевшись в плащ простого воина, ведя с собою центурионов, тоже в одежде воинов из манипулов, с целью не дать врагам заметить, что ходит вождь.

35. Расставив затем караулы, всем остальным он велит дать приказ тихо собраться к нему с оружием, когда труба протрубит вторую стражу. Когда они, согласно приказанию, молча сошлись, он сказал: «Оставив обычные у воинов одобрения, храните молчание, пока будете слушать меня. Когда я изложу вам свое мнение, тогда те из вас, которые будут согласны с ним, молча перейдут на правую сторону; какая сторона окажется больше, мнение той и будет принято. Теперь же слушайте, что я замышляю. Враг окружает вас здесь не потому, что вы сюда бежали, и не потому, что вы остались здесь по трусости; доблестью вы взяли это место, доблесть же должна вывести вас отсюда. Идя сюда, вы спасли римскому народу отличное войско; прорвавшись отсюда, спасите самих себя; вы достойны славы, так как, подав, несмотря на свою малочисленность, помощь очень многим, сами не нуждаетесь ни в чьей помощи. Перед вами такие враги, которые вчера по глупости не воспользовались случаем уничтожить всю армию, которые только тогда заметили этот удобный холм, возвышающийся над их головами, когда мы заняли его; столько тысяч человек, несмотря на нашу малочисленность, не помешали нам подняться сюда, а когда мы заняли это место, не окружили нас валом, хотя оставалась еще большая часть дня. Одурачив их так, когда они видели и бодрствовали, вы не только обязаны, но необходимо должны обмануть их, когда они спят. Мы находимся в таком положении, что я не столько советую вам, сколько указываю на то, что необходимо; нельзя ведь размышлять о том, оставаться нам или уходить отсюда, так как судьба не оставила нам ничего, кроме оружия и мужества, помнящего об оружии, и мы должны умереть от голода и жажды, если будем бояться меча более, чем это прилично мужам и римлянам. Итак, нам одно спасение – прорваться отсюда и уйти; днем или ночью, но мы должны это сделать. Но вот еще более решительное соображение: если ждать рассвета, то где надежда, что враг, окруживший нас, как вы видите, со всех сторон у подножия холма своими телами, не окружит нас сплошным валом и рвом? И если ночь удобна для вылазки, как это и есть на самом деле, то настоящий час ночи, конечно, самый удобный. Вы сошлись по сигналу второй стражи, а в это время смертные объяты самым глубоким сном; вы пойдете через спящие тела, или обманывая неосторожных своим молчанием, или имея возможность внезапным криком навести панику, если они вас заметят; следуйте только за мной, за которым вы последовали; я же последую за той же судьбой, которая привела меня сюда. Кто признает это полезным, идите на правую сторону!»

36. Перешли все и последовали за Децием, который пробирался в проходах между караульными постами. Уже они миновали центр лагеря, как один воин, перелезая через спавших глубоким сном караульных, произвел шум, задев обо что-то щитом. Разбуженный этим часовой толкнул соседа, и, проснувшись, они начали будить других, не зная, земляки это или враги, гарнизон ли делает вылазку или консул взял лагерь; тогда Деций, так как обман не удался, приказал воинам поднять крик и наводить панику на не пришедших еще в себя после сна, вследствие чего они не могли ни быстро взяться за оружие, ни оказать сопротивление, ни преследовать. Среди смятения и шума, поднятого самнитами, римский гарнизон, перебив встречавшихся часовых, пробрался к лагерю консула.

Оставалась еще некоторая часть ночи, и уже казалось, что они находятся вне опасности, когда Деций сказал: «Хвала вам, римские воины, за вашу доблесть! Ваше наступление и отступление будут славиться в веках. Но чтобы такая великая доблесть была замечена, нужен дневной свет, и вы не заслужили того, чтобы ваше такое славное возвращение в лагерь покрывала ночная тишина. Здесь спокойно будем ждать рассвета!» Словам его повиновались. А когда на рассвете послано было известие к консулу в лагерь, там чрезвычайно обрадовались; когда же в приказе было обозначено, что подвергавшие жизнь свою явной опасности за спасение всего войска возвратились невредимыми, все, высыпав навстречу, восхваляют их, поздравляют, всех вместе и каждого в отдельности именуют своими спасителями, приносят хвалу и благодарение богам, превозносят до небес Деция. То был лагерный триумф Деция, когда он шел через лагерь с вооруженным отрядом, причем все обратили на него свои взоры и всякого рода знаками почтения равняли трибуна с консулом. Когда они прибыли к преторской палатке, консул приказал трубачу звать на собрание; здесь он начал восхвалять заслуги Деция, но отложил собрание по протесту самого Деция, который, советуя оставить все, пока случай в руках, побудил консула напасть на врагов, пораженных еще страхом последней ночи и рассеявшихся вокруг холма отдельными отрядами; при этом он выражал уверенность, что часть их, посланная преследовать его, даже блуждает в горах. Легионам приказано было вооружиться; так как благодаря лазутчикам горы были уже более известны, то, выступив из лагеря, они более открытой дорогой дошли до врага и неожиданно напали на него, когда он не принял мер предосторожности. Так как самнитские воины бродили повсюду большею частью без оружия и не имели возможности ни соединиться в одно целое, ни вооружиться, ни отступить за вал, то их загнали сперва в лагерь, а затем, приведя в беспорядок караульные посты, взяли и самый лагерь. Крик проносится вокруг холма и гонит каждого с его поста. Таким образом, бóльшая часть отступила, когда врага еще не было; те, которых страх загнал за укрепления, а их было до 30 000, были все до одного перебиты, а лагерь разграблен.

37. Так окончив дело, консул созывает собрание и восхваляет заслуги Деция, не только оказанные ранее, но еще усугубленные недавней доблестью, и, кроме других военных подарков, дарит ему золотой венок, сотню быков и одного весьма красивого, белого жирного быка с позолоченными рогами. Воины, бывшие вместе с ним в отряде, награждены были навсегда двойным пайком, а единовременно им подарено было по одному быку и по две туники. После подарков консула легионы, при криках одобрения, возложили на Деция венок из зелени за спасение от осады[476]; другой венок такого же рода возложен был на него воинами его собственного отряда. Украшенный этими знаками отличия, он принес в жертву Марсу красивого быка, а сотню быков подарил воинам, которые были вместе с ним в деле. Тем же воинам легионы снесли по фунту муки и по кварте вина; и все это было сделано с большим воодушевлением, при криках воинов, обозначавших всеобщее согласие.

Третья битва последовала у Свессулы; здесь обращенное в бегство Марком Валерием самнитское войско решило испытать счастье в последней битве, после того как вызван был из дому весь цвет молодежи. Из Свессулы явились в Капую перепуганные вестники, а оттуда поскакали всадники к консулу Валерию за помощью. Немедленно подняты были знамена и, оставив обоз под сильным прикрытием в лагере, войско быстро двинулось и заняло под лагерь невдалеке от врага весьма небольшое пространство, так как кроме лошадей у них не было ни другого скота, ни погонщиков. Самнитское войско выстроилось, как будто битва должна была произойти в тот же момент; затем, видя, что никто не идет на него, перешло в наступление на неприятельский лагерь. Когда самниты заметили здесь на валу воинов и посланные во все стороны на рекогносцировку доложили, какое ничтожное пространство занимает лагерь, все войско, заключая отсюда о малочисленности врагов, стало громко требовать, что следует наполнить рвы хворостом, прорвать вал и вторгнуться в лагерь. И это безрассудство привело бы к концу войны, если бы вожди не сдержали стремительности воинов. Впрочем, так как огромное их войско трудно было прокормить и сперва сидение под Свессулой, а потом отсрочка сражения довели его почти до полной нищеты, то решено было вывести воинов на фуражировку в поля, пока оробевший враг сидит взаперти; а между тем и у римлян скоро не будет ничего, так как они без обоза и принесли лишь столько хлеба, сколько можно было взять на плечи вместе с оружием.

Заметив, что враги разбрелись по полям и оставлены редкие караулы, консул в кратких словах воодушевил воинов и повел их на осаду лагеря. Взяв его при первом крике и натиске и перебив больше врагов в палатках, чем в воротах и на валу, он приказал снести захваченные знамена в одно место и, оставив два легиона для караула и защиты со строгим приказанием не трогать добычи, пока он не вернется, отправился с построенным в боевой порядок войском и произвел страшную резню, в то время как посланные вперед всадники гнали разорявшихся самнитов, как на облаве: ибо в страхе они не могли решить ни того, по какому знаку им собираться, ни того, направляться ли им в лагерь или бежать дальше; и бегство и паника были так сильны, что к консулу было принесено до 40 000 щитов (разумеется, не столько было убитых) и до 170 военных знамен вместе с теми, которые были захвачены в лагере. Затем римляне вернулись в неприятельский лагерь, и здесь вся добыча была отдана воинам.

38. Исход этого сражения заставил и фалисков просить у сената союзного договора – пока они имели перемирие, – и латинов, приготовивших уже войска, переменить войну против римлян на войну против пелигнов. Молва о таком подвиге не осталась в пределах Италии, но и карфагеняне прислали в Рим послов с поздравлением и золотым венком, чтобы положить его на Капитолий в святилище Юпитера; весу в нем было двадцать пять фунтов. Оба консула праздновали триумф над самнитами; их сопровождал Деций, обращавший на себя внимание своей славой и дарами, ибо в нескладных солдатских шутках не менее прославлялось имя трибуна, чем консулов.

Затем выслушано было посольство кампанцев и жителей Свессулы, и по их просьбе посланы были туда на зимние квартиры гарнизоны с целью остановить нападения самнитов. Уже тогда Капуя была вовсе непригодна для поддерживания военной дисциплины, и всякого рода удовольствия, ослабляя воинский дух, заставляли воинов забыть об отечестве, и на зимних квартирах стал возникать замысел отнять у кампанцев[477] Капую путем такого же злодеяния, при помощи какого сами кампанцы отняли ее у прежних ее обладателей; поделом-де данный ими самими пример обратится на них. И с какой стати плодоноснейшей землей в Италии и достойным ее городом будут владеть кампанцы, которые не были в состоянии защитить себя и свое добро, а не победоносное войско, своим потом и кровью изгнавшее оттуда самнитов? Или справедливо, чтобы сдавшиеся наслаждались таким изобилием и удовольствиями, а они, утомленные военной службой, мучились в нездоровой и бесплодной местности под городом или, сидя в городе, терпели разорение от увеличивающихся со дня на день процентов? Такие замыслы, ограничивавшиеся тайными собраниями, но не распространившиеся еще в массу войска, застал новый консул – Гай Марций Рутул, которому по жребию досталась Кампания, тогда как товарищ его, Квинт Сервилий, оставался в городе [342 г.]. Итак, точно разведав через трибунов, как было все дело, умудренный летами и опытом (он уже в четвертый раз был консулом, был диктатором, цензором), он счел за лучшее парализовать страстное желание воинов, заставив их отсрочить надежду осуществить свой замысел, как только им вздумается, а для этого распустил слух, что гарнизоны будут зимовать на тех же квартирах и в следующем году: ведь они расставлены были по всем городам Кампании, и из Капуи затеи их распространились по всему войску. Это заявление Марция ослабило мечты, и на этот раз движения не последовало.

39. Выведя воинов на летние квартиры и пользуясь спокойствием самнитов, консул решил очистить войско, увольняя беспокойных людей; одним он говорил, что они выслужили свой срок, другим – что они уже стары или слабы. Некоторые – сперва отдельные лица, а затем и целые когорты – были отсылаемы в отпуск под тем предлогом, что провели зиму вдали от дома и хозяйства; значительная часть была удалена под видом военных надобностей, причем одних посылали в одно, других в другое место. Всю эту толпу другой консул и претор удерживали в Риме, измышляя то те, то другие основания.

И первое время, не понимая хитрости, они с полным удовольствием возвращались по домам; но когда заметили, что первые уволенные не возвращаются в войско и что увольняются только те, которые зимовали в Кампании, и из числа их особенно зачинщики мятежа, то умы объяло сперва удивление, а затем несомненный страх, что их замыслы раскрыты; уже им представлялось, что они подвергнутся чрезвычайному суду, доносу, отдельные лица будут тайно казнены, дела будут решаться деспотической и жестокой властью консулов и сенаторов. Видя, что искусством консула перерваны главные нити заговора, остававшиеся в лагере секретно распространяли такие соображения.

Одна когорта, находившаяся недалеко от Анксура, засела у Лавтул в узком проходе между морем и горами, с целью перехватывать всех, кого консул увольнял под разными предлогами, как сказано выше; уже образовался весьма значительный по численности отряд, и недоставало только вождя, чтобы придать ему вид настоящего войска. Итак, блуждая нестройной толпою и производя грабежи, они дошли до Альбанской области и окружили валом лагерь, расположив его у подножия хребта Альбы Лонги. Затем, окончив работу, остальную часть дня они провели в спорах об избрании вождя, не доверяя достаточно никому из присутствующих; они думали, кого бы можно было вызвать из Рима, кто найдется в числе патрициев или плебеев, кто сознательно пойдет на такой большой риск или кому надежно можно поручить дело войска, раздраженного обидой?

Следующий день прошел в таких же размышлениях, и вот некоторые из бродивших с целью грабежа донесли как достоверное, что в Тускуланской области занимается обработкой поля Тит Квинкций[478], забыв о городе и почетных должностях. То был муж патрицианского рода; охромев от раны и бросив потому военную службу, которую он нес с великой славой, он решил жить в деревне, вдали от честолюбия и форума. Услыхав это имя, они сразу признали нужного им мужа и приказали, с надеждой на лучшее, призвать его; но считая, что он едва ли добровольно решится на что-либо, они постановили прибегнуть к насилию и застращиванию.

Итак, посланные, войдя среди ночной тишины в жилище Квинкция и захватив его спящим, предлагали ему власть и почетное положение, если он последует за ними, или смерть, если он станет сопротивляться, объявив, что третьего выбора нет, и притащили его в лагерь. Провозгласив его немедленно по прибытии главнокомандующим, воины принесли ему знаки его почетного звания, несмотря на его страх перед неожиданностью, и приказали вести их к городу. Затем, схватив знамена не столько по воле вождя, сколько под влиянием собственного увлечения, они дошли до восьмого камня по дороге, именуемой теперь Аппиевой; и немедленно двинулись бы к городу, если бы не услыхали, что идет войско и что против них выбран диктатором Марк Валерий Корв с начальником конницы Луцием Эмилием Мамерцином.

40. Лишь только воины увидели их и распознали оружие и знамена, сразу воспоминание об отечестве успокоило их раздражение. Тогда еще не так храбро проливали кровь граждан, знали только войны с иноземными врагами, и удаление от своих[479] считалось верхом ожесточения; итак, и вожди, и воины с обеих сторон желали сойтись для переговоров – Квинкций потому, что он пресытился войнами даже за отечество, не говоря уже против отечества, Корв – потому, что он любил всех граждан, особенно же воинов и прежде всех свою армию. Он и выступил для переговоров. Как только его узнали, то среди противников не с меньшей почтительностью, чем среди его собственных воинов, водворилось молчание. «Выступая из города, – говорил он, – я молил бессмертных богов, ваших общественных и своих, и смиренно просил их милости даровать мне не победу над вами, а честь установления согласия. Достаточно было и будет источников, откуда можно приобретать военные отличия; в этом же источнике следует искать мира. О чем я просил бессмертных богов, делая обеты, тó можете дать мне вы, если пожелаете помнить, что вы стоите лагерем не в Самнии, не в стране вольсков, а на римской земле, что эти холмы, которые вы видите, принадлежат вашему отечеству, что это войско ваших же граждан, что я ваш консул, под личным предводительством и главным начальством которого вы в прошедшем году дважды разбили самнитские войска, дважды штурмом взяли лагерь. Я – Марк Валерий Корв, воины, в знатности которого вы убедились по благодеяниям, оказанным вам, а не по обидам; я не был виновником ни одного высокомерного закона против вас, ни одного сурового сенатского постановления; во всех своих распоряжениях я был строже к себе, чем к вам. Если кому могло придать гордости его происхождение, его личная доблесть и далее величие и почетные должности, то я родился от таких предков, таким показал себя, в такие годы достиг консульства, что, став в двадцать три года консулом, мог грозно выступить даже против патрициев, а не только против плебеев. Какое действие мое или какое слово мое в звании консула было более сурово, чем действие и слово трибуна? В одном и том же духе я после трибуната исполнял два раза консульскую должность, в том же духе буду исполнять я и настоящую властную диктатуру; и я буду кроток насколько же по отношению к этим моим и моего отечества воинам, настолько и по отношению к вам – страшно сказать, – моим врагам! Вы раньше обнажите меч против меня, чем я против вас; с вашей стороны дан будет сигнал, с вашей стороны прежде поднимется крик и последует нападение, если мы должны сражаться. Решайтесь на то, на что не решались ваши отцы и деды – ни те, которые удалились на Священную гору, ни эти, которые потом засели на Авентине. Ждите, пока к каждому из вас, как некогда к Кориолану, выйдут навстречу из города матери и жены с распущенными волосами! Тогда вольскские легионы, находясь под начальством римлянина, остались спокойными; а вы, римское войско, не прекратите нечестивую войну? Тит Квинкций! Какое бы ты ни занимал там положение, волей или неволей, уходи в задние ряды, если придется сражаться; даже бежать и показать тыл перед согражданином почетнее, чем сражаться против отечества! Теперь же выступай вперед для доброго и почетного мира и будь истолкователем моей полезной речи. Выставляйте справедливые требования, и вы получите желаемое; впрочем, лучше согласиться даже на несправедливые требования, чем вступать в безбожную борьбу!»

Тит Квинкций, обратившись к своим с глазами, полными слез, сказал: «И я, воины, если к чему годен, то скорее как вождь мира, чем войны. Речь держал перед вами только что не вольск и не самнит, а римлянин, ваш консул, ваш главнокомандующий, испытав счастье которого при защите вас вы не должны желать испытать его против себя! У сената были и другие вожди, которые могли сражаться против вас с бóльшим ожесточением; но он избрал того, кто больше всех мог пощадить вас, своих воинов, которому вы скорее всех могли поверить, как вашему главнокомандующему. Даже те, которые имеют возможность победить, желают мира; чего же следует желать вам? Не лучше ли, оставив гнев и надежду, этих обманчивых советников, предоставить самих себя и всю нашу судьбу испытанной честности?»

41. При всеобщих криках одобрения Тит Квинкций, выступив перед знаменами, объявил, что воины будут повиноваться диктатору; он просил его принять на себя дело несчастных граждан и защищать его с такой же добросовестностью, с какой он обыкновенно заправлял государственными делами. Для себя лично он не выговаривает ничего; он хочет надеяться лишь на свою невиновность. Для воинов необходимо выговорить, чтобы удаление не было поставлено им в вину, подобно тому, как в древнее время раз это было выговорено для плебеев, в другой раз для воинов[480].

Похвалив Квинкция и ободрив остальных, диктатор, пришпорив коня, вернулся в город и, с утверждения отцов, в Петелинской роще вошел к народу с предложением не ставить никому из воинов в вину удаления; вместе с тем он просил граждан исполнить его ходатайство ни в шутку, ни серьезно не упрекать никого за это. Проведен был и военный закон, чтобы имя воина, внесенного в списки, вычеркивалось не иначе как по его собственному желанию, и за неисполнение этого закона назначена смертная казнь; кроме того, к нему сделана прибавка, чтобы никто, будучи военным трибуном, не был потом первым центурионом. Это требование было предъявлено заговорщиками против Публия Салония, который чуть не каждый год попеременно был и военным трибуном, и первым центурионом, как тогда именовали примипилана[481]. Воины были раздражены против него за то, что он всегда был противником их неслыханных замыслов и, чтобы не быть участником их, бежал из Лавтул. Итак, когда сенат из-за Салония не соглашался на одно это условие, тогда Салоний, заклиная сенаторов не ставить его почет выше согласия граждан, добился, что и оно было принято. Одинаково бессовестно было требование убавки жалованья всадникам – а получали они в то время тройное жалованье – так как они были противниками заговора.

42. Кроме того, у некоторых писателей я нахожу известие, что народный трибун Луций Генуций вошел к плебеям с предложением о запрещении ростовщичества; равным образом другими плебисцитами было запрещено получать одну и ту же должность дважды в пределах десятилетия и занимать одному лицу в один год две должности, и разрешено выбирать обоих консулов из плебеев; если все эти уступки были сделаны плебеям, то очевидно, что силы восстания были весьма значительны.

В других летописях передается, что Валерий не был назначен диктатором, но дело было доведено до конца консулами, что не до прибытия в Рим, а в самом Риме толпа заговорщиков вынуждена была взяться за оружье, что ночное нападение было сделано не на поместье Тита Квинкция, а на дом Гая Манлия, и его схватили заговорщики, чтобы сделать вождем; затем, отправившись к четвертому камню, они заняли укрепленное место, и что не вожди заговорили о соглашении, а внезапно, когда войска выступали с оружием в руках на бой, последовало приветствие, и воины, со слезами на глазах, начали протягивать друг другу руки и обниматься, консулы же, видя нежелание воинов сражаться, вынуждены были сделать сенату доклад о восстановлении согласия. Таким образом, древние писатели согласны только в том, что был мятеж, и что он был улажен мирным путем. Слух об этом мятеже и начало тяжелой войны с самнитами привели к отпадению нескольких народов от союза с римлянами, и, кроме того, что договор с латинами уже давно был ненадежен, и даже привернаты, сделав внезапный набег, опустошили Норбу и Сетию, соседние римские колонии.

Книга VIII

Взятие Приверна и поражение вольсков у Сатрика; покорность самнитов (1). Нападение самнитов на сидицинов и сдача последних латинам; вторжение их в союзе с кампанцами в Самний; самниты просят римлян остановить латинов и кампанцев; нерешительность римлян (2). Латины готовятся отпасть от Рима; вызов вождей их в Рим (3). Латины требуют назначения одного консула из их среды; отказ римлян; выступление против латинов (4–6). Подвиг Манлия и казнь его отцом (7). Устройство римского войска (8). Битва при Везере; самопожертвование Деция (9). Поражение латинов (10). Новое поражение латинов; наказание их и их союзников (11). Восстание антийцев; сосредоточение их у Педа; раздоры в Риме (12). Падение Педа и усмирение Лация (13–14). Война между аврунками и сидицинами; первый претор из плебеев (15). Победа римлян над авзонами; взятие Кал (16). Волнение сидицинов; война самнитов с Александром Эпирским (17). Казнь матрон, обвиненных в отравлении граждан (18). Покорность самнитов; победа над фунданцами (19). Взятие Приверна (20). Решение участи привернатов (21). Столкновение с Палеполем (22). Участие самнитов и переговоры с ними римлян (23). Смерть Александра Эпирского (24). Взятие Палеполя (25–26). Отпадение луканцев от союза с римлянами (27). Отмена рабства за долги (28). Победы римлян над вестинами (29). Победа Квинта Фабия над самнитами и гнев диктатора Папирия (30). Участие воинов к судьбе Фабия; приговор диктатора; просьбы народа; помилование Фабия (31–35). Примирение Папирия с войском и победа над самнитами (36). Восстание самнитов и война с Апулией; примирение с тускуланцами (37). Победа над самнитами диктатора Авла Корнелия Арвины и покорность самнитов (38–40).

1. Консулами были уже Гай Плавтий (во второй раз) и Луций Эмилий Мамерцин [341 г.], когда вестники из Сетии и Норбы пришли в Рим с известием об отпадении привернатов и жалобами на понесенное от них поражение; вместе с тем было сообщено, что отряды вольсков, предводимые антийцами, расположились лагерем у Сатрика. Ведение войны с теми и другими выпало по жребию на долю Плавтия. Он двинулся прежде к Приверну и тотчас же дал там сражение. Неприятели без особенных усилий были совершенно побеждены, город взят и отдан привернатам во владение, причем, однако, в нем помещен был сильный гарнизон; жители лишились двух третей своей территории.

Отсюда победоносное войско направилось в Сатрик против антийцев. Там произошло кровопролитное сражение с большим уроном для обеих сторон; а так как гроза прервала сражение прежде, чем надежда на успех склонилась на ту или другую сторону, то римляне, не будучи нисколько утомлены этой нерешительной борьбой, стали готовиться к сражению на следующий день. Но у вольсков, после того как они пересчитали, каких людей потеряли они в той битве, далеко не было такого же желания снова подвергаться опасности: подобно побежденным, они поспешно и в беспорядке ушли ночью в Антий, покинув раненых и часть обоза. Как между трупами убитых врагов, так и в лагере найдено было большое количество оружия; консул объявил, что посвящает его Матери Луе[482], и опустошил неприятельские владения вплоть до морского берега.

Второму консулу, Эмилю, при вступлении его в Сабелльскую область нигде не попался навстречу ни лагерь самнитский, ни их легионы. Но когда он стал опустошать огнем и мечом самнитские поля, к нему пришли послы их просить мира. Отосланные консулом к сенату, они получили возможность объясниться, причем, позабыв свою гордость, просили у римлян мира и права вести войну с сидицинами: эта-де их просьба тем более имеет основания, что они заключили дружбу с римлянами в пору своего счастья, а не в пору несчастья, как кампанцы[483]; они поднимают оружие против сидицинов, всегдашних своих врагов, никогда не друживших с римлянами, против тех сидицинов, которые никогда не домогались, подобно самнитам, дружбы римлян в мирное время и не просили помощи, подобно кампанцам, во время войны. Сверх того, сидицины не пользуются покровительством римского народа и не подвластны ему.

2. Об этих ходатайствах самнитов претор Тит Эмилий совещался с сенатом, который постановил возвратить просителям права союзников. Тогда претор дал самнитским послам следующий ответ: «Римский народ не противился тому, чтобы дружба с вами была вечна, равно как и теперь он ничего не имеет против того, чтобы возобновлены были дружественные отношения, так как вам самим надоела война, по вашей же вине затеянная; что же касается до сидицинов, то римляне нимало не препятствуют самнитам распоряжаться свободно правом войны и мира». Едва только, по заключении таким образом договора, самнитские послы успели возвратиться домой, как тотчас римское войско было выведено из их области, получив годовое жалованье и хлеб на три месяца; это выговорено было консулом за согласие на заключение перемирия впредь до возвращения послов.

Самниты с теми же войсками, при помощи которых вели войну с римлянами, выступили против сидицинов в полной уверенности, что скоро овладеют неприятельским городом. Очутившись в осадном положении, сидицины попытались сначала сдаться римлянам; но когда отцы отвергли эту попытку, как несвоевременную и вынужденную лишь крайней необходимостью, сидицины сдались латинам, которые уже самостоятельно взялись за оружие. От участия в этой войне не воздержались даже и кампанцы: настолько воспоминание об обидах со стороны самнитов было сильнее воспоминания о благодеянии, оказанном им римлянами! Составившееся из этих столь многих народов одно огромное войско вступило под предводительством латинов в пределы самнитов и причинило им больше вреда своими опустошениями, чем битвами. И хотя латины одерживали верх в битвах, однако во избежание слишком частых стычек, они покинули с большим удовольствием неприятельскую страну. Этим временем воспользовались самниты для отправления в Рим посольства. Послы явились в сенат с жалобами на то, что, состоя в союзе с римлянами, они подвергаются тем же обидам, как во время вражды с ними; вместе с тем они убедительно просили римлян удовольствоваться тем, что они, римляне, вырвали из их, самнитов, рук победу над кампанцами и сидицинами, и, по крайней мере, не допускать победы над ними трусливейших народов; если латины и кампанцы подвластны римлянам, то пусть им запрещено будет в силу верховной римской власти вступать в Самнитскую область, если же они не захотят признать этой власти, то пусть римляне усмирят их силой оружия. На эту просьбу дан был неопределенный ответ, так как римлянам стыдно было сознаться в том, что латины уже не находятся в их власти, а вместе с тем своими упреками они боялись враждебно настроить латинов против себя. Не таково положение кампанцев, потому что они не по договору, а после сдачи приняты были под покровительство римлян, и потому волей-неволей будут соблюдать мир; договор же с латинами не заключает в себе такого пункта, который бы запрещал им воевать с кем угодно.

3. После такого ответа самниты ушли домой в нерешительности, не зная, как им понимать планы римлян; в то же время кампанцы, боясь последствий сдачи, отложились от римлян, латины же стали надменнее прежнего, как будто бы римляне уже не запрещали им ничего. Поэтому представители латинской знати назначали частые сходки под предлогом приготовления к войне с самнитами, а между тем во всех совещаниях тайно обдумывали между собою войну против римлян. Кампанцы принимали участие и в этой войне против своих спасителей. Все это умышленно скрывалось, потому что они желали уничтожить с тыла врагов-самнитов прежде, чем спохватятся римляне; однако, благодаря некоторым лицам, связанным с римлянами отношениями частного гостеприимства и родства, известия об этом заговоре достигли Рима. Консулам приказано было сложить с себя должность раньше установленного срока, чтобы тем скорее могли быть избраны новые консулы ввиду такой трудной войны. Между тем явилось сомнение, могут ли созывать комиции люди, власть которых сложилась до срока. Вследствие этого наступило междуцарствие. Было два междуцаря – сначала Марк Валерий, а потом Марк Фабий, и этим последним избраны были консулы в лице Тита Манлия Торквата, исправлявшего консульскую должность в третий раз, и Публия Деция Муса.

В этом году, как известно, эпирский царь Александр пристал с флотом к Италии, и если бы начало этой войны было достаточно успешно, то она, несомненно, коснулась бы и римлян. К этому же времени относятся и подвиги Александра Великого, сына сестры Александра Эпирского; но, не побежденный на войне, он юношей еще погиб от болезни по воле рока в другой части света.

Хотя отпадение союзников и латинов было вне всякого сомнения, тем не менее римляне, показывая вид, что они больше заботятся о самнитах, чем о себе, вызвали десять именитых латинских мужей в Рим с целью объявить им свою волю.

В это время [340 г.] в Лации было два претора – оба из римских колоний: один – Луций Анний из Сетии, другой – Луций Нумизий из Цирцей. Это были те самые лица, которые призвали к оружию, кроме Сигнии и Велитр, тоже римских колоний, также и вольсков. Их решено было вызвать поименно. Никто не сомневался, зачем их вызывают. Поэтому преторы, созвав еще до отправления в Рим народное собрание, объявляют, что сенат вызывает их в Рим, и докладывают, о чем, по-видимому, с ними будут говорить и что им следует на это отвечать.

4. В то время как одни предлагали одно, другие – другое, Анний сказал: «Хотя я сам вошел с докладом в собрание относительно того, что следует отвечать сенату, тем не менее я полагаю, что в интересах нашего государства гораздо важнее знать, что мы должны делать, чем что говорить. Нам легко будет согласовать свои слова с делами, если мы выясним себе свои намерения. Ведь если мы даже теперь, под призраком равноправного договора, можем терпеливо переносить рабство, то что мешает нам, предав сидицинов, повиноваться приказаниям не только римлян, но даже и самнитов, и ответить римлянам, что мы по мановению их руки положим оружие? Но если, наконец, стремление к политической независимости не дает нам покоя, если существует договор, союз, уравнение в правах, если теперь мы можем хвастаться тем, чего раньше стыдились, именно – что мы братья римлян по крови; если, далее, союзное войско имеет такое значение в глазах римлян, что с присоединением его они могут удвоить свои военные силы, если с этим войском не хотят разлучиться римские консулы, начиная или оканчивая свои войны, – то почему не во всем уравнены наши права? Почему один консул не избирается из среды латинов, почему, доставляя половину военных сил, мы не участвуем наравне с римлянами в управлении государством? Для нас, конечно, это обстоятельство не составляет само по себе слишком большой чести, так как мы уступаем, чтобы Рим был столицей Лация; но продолжительной уступчивостью мы достигли того, что это может казаться нам честью. И если вы когда-нибудь желали того времени, когда представится возможность принимать участие в управлении и достигнуть политической независимости, то теперь именно настало это время, благодаря вашей храбрости и милости богов. Вы испытали терпение римлян, отказав им в войске: кто сомневается, что они готовы были вспыхнуть от негодования, когда мы нарушили обычай, существовавший более двухсот лет? Однако они перенесли это огорчение. Мы вели войну с пелигнами на свой собственный риск – и римляне, которые не допускали нас раньше охранять даже наши собственные владения, не выразили никакого протеста. Они слышали также, что мы приняли под свое покровительство сидицинов, что кампанцы отпали от них и перешли к нам, что мы вооружаем войско для войны с самнитами, их союзниками, и, однако, они не двинулись из Рима. Откуда явилась у них такая скромность, как не из сознания наших и своих военных сил? Я знаю из достоверных источников, что жалобы самнитов на нас вызвали в римском сенате такой ответ, из которого не трудно заключить, что римляне уже и сами не претендуют на подчинение Лация своей власти. Предъявите только свое право и потребуйте того, что они молча уступают вам; если страх мешает кому-нибудь говорить об этом, то я сам публично заявляю, что не только перед народом римским и сенатом, но даже перед самим Юпитером, который пребывает на Капитолии, скажу, что они должны принять от нас одного консула и половину сената, если только хотят иметь в нас своих друзей и союзников». Анний не только самоуверенно советовал, но и давал обещания; одобрительный крик всех присутствующих уполномочил его действовать и говорить так, как он признает самым полезным для общего блага латинов и наиболее согласным со своими убеждениями.

5. Когда вызванные пришли в Рим, они получили аудиенции в сенате на Капитолии. С утверждения отцов с ними вел переговоры консул Тит Манлий и увещевал их не идти войною на римских союзников самнитов. Тогда Анний, подобно победителю, захватившему Капитолий силой оружия, а не как посол, огражденный международным правом, начал речь следующими словами: «Тит Манлий и вы, сенаторы! Уже пора бы вам наконец перестать обращаться с нами как с подчиненными; ведь с тех пор, как самниты побеждены, с сидицинами и кампанцами заключен союз и теперь еще присоединены вольски, вы видите, что Лаций по милости богов находится в цветущем состоянии по своим вооруженным силам и что колонии ваши также предпочли латинское господство римскому. Но так как вы не думаете положить конец своему неограниченному господству, то мы, хотя и в состоянии требовать для Лация независимости силою оружия, сделаем, однако, уступку кровному родству, и так как богам бессмертным было угодно даровать нам равные силы, предлагаем равноправные для обеих сторон условия мира. Одного консула нужно выбирать из римлян, другого из латинов; сенат должен состоять из того и другого племени поровну; должен составиться один народ, одно государство. Но, чтобы иметь одно место управления и носить одно имя, одной стороне необходимо сделать уступку, и – да послужит сие на благо для тех и других! – пусть ваше отечество имеет преимущество, и мы все будем называться римлянами».

Между тем обстоятельства сложились так, что и римский консул Тит Манлий оказался человеком одинаковой с Луцием Аннием необузданности. Он не мог сдержать своего гнева и открыто заявил, что если сенаторами овладеет такое безумие и они согласятся принять законы от какого-то жителя Сетии, то он, вооружившись мечом, придет в сенат и умертвит собственной рукой всякого латина, которого увидит в курии. И обратившись затем к статуе Юпитера, консул сказал: «Выслушай, Юпитер, это безбожие, выслушайте и вы, Правда и Справедливость! В стенах освященного для тебя храма ты увидишь скоро, Юпитер, чужих консулов и чужой сенат, сам ставши пленником и угнетенным! Таковы ли, латины, были договоры, заключенные римским царем Туллом с вашими предками альбанцами, такой ли союз заключил с вами после Луций Тарквиний? [484] Разве вам не приходит на мысль битва при Регилльском озере? [485] Неужели вы до такой степени забыли уже о своих прежних поражениях и о наших благодеяниях по отношение к вам?»

6. Вслед за речью консула последовало и выражение негодования отцов. Тогда, гласит молва, в ответ на часто повторявшееся обращение к богам, которых не раз призывали консулы в свидетели договоров, услышаны были презрительные слова Анния по отношению к божескому величию римского Юпитера; верно, по крайней мере, то, что, когда Анний в гневе поспешно вышел из преддверия сената, то он упал с лестницы и так сильно ушиб голову, ударившись ею о нижнюю каменную ступеньку, что лишился чувств. Смерть его на месте засвидетельствована не всеми писателями; поэтому и мне также да будет позволено оставить этот вопрос нерешенным, равно как и вопрос относительно того, что во время призыва богов в свидетели нарушенного союзного договора разразилась буря с сильными ударами грома; дело в том, что это настолько же может быть действительно, насколько и удачно сочинено для изображения гнева богов. Торкват, посланный сенатом с целью отпустить послов, увидев лежащего на дороге Анния, воскликнул таким голосом, что слова его слышны были одинаково народу и отцам: «Вот и хорошо! Боги начали законную войну! Итак, есть на небе божество; да, ты живешь, великий Юпитер, и не напрасно мы установили в этом храме служение тебе, отцу богов и людей! Так что же вы медлите, квириты, и вы, сенаторы, и не беретесь за оружие, когда боги являются вождями? Я уложу на месте латинские легионы так же, как вы видите здесь лежащим латинского посла!» Слова консула были одобрительно приняты народом и привели его в такое ожесточение, что отправлявшихся послов охранила от гнева и нападения толпы скорее забота тех служащих, которым консул приказал проводить их, чем принятое международное право.

Сенат также изъявил свое согласие на войну, и консулы, набрав две армии, пошли через область марсов и пелигнов и, соединившись с самнитским войском, разбили лагерь у Капуи, где собрались уже латины и их союзники.

Здесь во время сна, говорят, оба консула имели одно и то же видение: им представился муж, больший ростом и внушительнее обыкновенного смертного, который сказал, что с одной стороны должен быть принесен в жертву подземным богам и Матери Земле[486] вождь, а с другой – войско; на чьей стороне вождь обречет на смерть неприятельские легионы и сверх того самого себя, тому народу и той стороне будет принадлежать победа. Сообщив друг другу эти ночные видения, консулы признали необходимым для отвращения гнева богов принести в жертву животных; вместе с тем они постановили, чтобы один из них исполнил веление судьбы, если гадание по внутренностям животных будет предвещать то же самое, что они видели во сне.

Когда же ответы гаруспиков согласовались с тем религиозным убеждением, которое они молча носили уже в своей душе, тогда созваны были на совет легаты и трибуны и открыто объявлена воля богов для того, чтобы добровольная смерть консула не повергла в ужас войска во время самой битвы. По взаимному согласию было решено, чтобы тот из консулов обрек себя на смерть за народ римский и квиритов, на чьей стороне войско римское начнет отступать. Обсуждали на совете и вопрос о том, что если когда-либо, при ведении какой-либо войны, применяли всю строгость военной власти, то теперь именно военная дисциплина должна быть доведена до обычной в древние времена суровости. Заботу вождей усиливало то обстоятельство, что предстояла война с латинами, которые по языку и нравам, по способу вооружения и особенно по военной организации нисколько не отличались от римлян: воинам с воинами, центурионам с центурионами, трибунам с трибунами приходилось нередко стоять по-товарищески, в одних гарнизонах и служить попеременно друг с другом в одних и тех же манипулах. Поэтому, чтобы воины вследствие какой-нибудь ошибки не попали в ловушку, консулы издали приказ никому не сражаться с врагом вне строя.

7. В числе прочих начальников конных отрядов, отправленных во все стороны на разведку, находился и сын консула Тит Манлий; подобно другим, и он заехал случайно со своим отрядом за неприятельский лагерь и находился от первого поста едва на таком расстоянии, на каком можно бросить дротик. Там стояли тускуланские всадники под командой Гемина Меция, человека известного между своими как знатным происхождением, так и подвигами. Последний тотчас узнал римских всадников и во главе их выдающегося между ними консульского сына, потому что все, и особенно знатные лица, были знакомы друг с другом, и сказал: «Не с одним ли отрядом, римляне, вы хотите вести войну против латинов и союзников? Что же между тем будут делать консулы и оба консульские войска?» «Они явятся в свое время, – возразил Манлий, – а с ними явится, как свидетель нарушенных вами союзных договоров, и сам Юпитер, который еще больше имеет могущества и силы. Если мы, сражаясь при Регилльском озере, вполне вас удовлетворили, то и теперь, конечно, мы будем стараться действовать так, чтобы наш военный строй и стычки с нами не слишком вам пришлись по душе». В ответ на эти слова Гемин выехал немного вперед своих воинов и сказал:

«А вот в ожидании того дня, когда вы с бóльшим напряжением двинете свои войска, не угодно ли тебе помериться со мною силами, чтобы уже на основании исхода нашего единоборства можно было сейчас определить, насколько латинская конница превосходит римскую?» Гнев ли привел в волнение гордого юношу, или стыд отказаться от поединка, или неодолимая сила рока, но вот, забыв об отцовской власти и об эдикте консулов, он бросился стремительно в битву, в которой победа или поражение не составляли для него большой разницы. Остальные всадники раздвинулись как бы для зрелища, и на образовавшемся пустом пространстве борцы верхами понеслись друг на друга. Они столкнулись с взятыми наперевес копьями: Манлиево копье прошло над шлемом противника, Мециево упало через шею лошади. Затем они поворотили лошадей назад, и Манлий первый, поднявшись для повторения удара, вонзил копье свое меж ушей Мециевой лошади. Тогда лошадь, почувствовав боль от этой раны, встала на дыбы и так сильно потрясла головой, что сбросила всадника; и в то время как он, опираясь на копье и щит, пытался оправиться после тяжелого падения, Манлий вонзил ему копье в горло, так что оно прошло сквозь ребра и приковало его к земле. Сняв с противника доспехи, Манлий возвратился к своим. Отсюда, в сопровождении ликующего от радости отряда, он поспешил в лагерь, а затем в палатку главнокомандующего к отцу, не зная, каковы будут последствия его поступка – ждет ли его похвала или наказание. «Чтобы все, отец мой, видели во мне твоего сына, – сказал он, – я, будучи вызван на единоборство, приношу тебе эти всаднические доспехи, которые я снял с убитого мною врага». Лишь только консул услышал эти слова, он отвернулся от сына и приказал немедленно подать сигнал к собранию. Когда воины собрались в большом количестве, консул сказал: «Тит Манлий! Не уважая ни консульской власти, ни отцовского авторитета, ты сразился с врагом вне строя, вопреки нашему приказу; насколько это от тебя зависело, ты нарушил военную дисциплину, благодаря которой до сих пор держалось римское могущество, и поставил меня в такое положение, что я принужден буду предать забвению или государство, или себя самого и своих. Поэтому лучше нам понести наказание за свою вину, чем государству искупать наши грехи с таким вредом для себя; поступив так, мы будем служить, хотя печальным, но полезным на будущее время примером для юношества. Меня, конечно, как врожденная любовь к своим детям, так и настоящее доказательство твоей храбрости, которая, впрочем, вытекает из ложного представления о чести, располагают в твою пользу; но с другой стороны, так как или смерть твоя должна утвердить приказания консулов, или безнаказанность навсегда отменит их, то я полагаю, что, если в тебе есть хотя капля моей крови, ты и сам не откажешься восстановить своею казнью ту военную дисциплину, которая по твоей вине была нарушена. Иди, ликтор, и привяжи его к столбу».

Все поражены были таким ужасным приказанием; каждому казалось, что он видел над собою топор ликтора, и воины оставались безмолвными скорее вследствие страха, чем вследствие сдержанности. Поэтому, простояв некоторое время в глубоком молчании, они только тогда пришли в себя, когда полились потоки крови из обезглавленного тела, и внезапно поднялись ничем не сдерживаемые жалобы, сопровождаемые неумолкаемыми воплями, и проклятия. Тело юноши покрыто было снятыми с неприятеля доспехами, вынесено за вал лагеря настолько торжественно, насколько это вообще возможно при участии товарищей-соратников, и сожжено на приготовленном там костре; приказы же Манлия после этого стали предметом страха не только в его время, но продолжали служить примером ужасной строгости и впоследствии.

8. Зато вследствие этого жестокого наказания воины более прежнего стали повиноваться своему полководцу: не только дневные и ночные караулы, а также порядок в замещении постов перед лагерем исполнялся везде с большей точностью, но также в последнем сражении, когда вышли на поле битвы, та же строгость принесла свою пользу. Борьба эта была весьма похожа на борьбу во время гражданской войны; до такой степени ни в чем не было разницы между латинскими и римскими порядками, за исключением лишь мужества.

Прежде римские войска имели круглые щиты; но с того времени, как войско стало получать жалованье, оно обзавелось продолговатыми щитами вместо круглых. Первоначально войска строились фалангами, подобно македонским, а впоследствии образовали боевую линию, построенную по манипулам. Наконец, римское войско было разделено на значительное число отделений, причем каждое из таких отделений заключало в себе по 60 воинов, по 2 центуриона и по одному знаменосцу. Первый ряд в боевом строю составляли гастаты, числом в 15 манипулов, отстоящих один от другого на небольшом расстоянии. Манипул содержал в себе 20 легковооруженных воинов, а все остальные были вооружены продолговатыми щитами; легковооруженными же назывались те воины, которые носили только метательное копье и пику. Это был передовой отряд в битве и состоял из цветущей молодежи, годной для отправления военной службы. За ними следовал отряд более окрепших воинов, разделенных на столько же манипулов; они именовались принципами и все вооружены были продолговатыми щитами и отличным оружием. Вышеупомянутый отряд войска из 30 манипулов называли антепиланами[487], так как 15 других рядов помещалось уже позади знамен; из них каждый в свою очередь подразделялся на три части, из которых каждая первая часть носила название «пил»: ряд состоял из трех знамен, а при знамени было 186 человек. За первым знаменем следовали триарии, опытные воины испытанной храбрости; за вторым следовали рорарии[488], помоложе и менее отличившиеся; под третьим шли «причисленные» [489], наименее надежный отряд, почему и помещавшийся в последнем ряду.

Когда войско построено было в таком порядке, гастаты прежде всех начинали сражение. Но если они не были в состоянии одолеть врага, они медленным шагом отступали назад, и их тотчас принимали принципы в промежутки между своими рядами. Тогда сражались принципы, а за ними следовали гастаты. Триарии располагались позади своих знамен, вытянув левую ногу[490]; плечом они опирались на щиты, а копья с поднятым вверх острием держали воткнутыми в земле, представляя из себя боевую линию, обнесенную точно палисадом.

Если и принципы имели мало успеха в битве, то они из первого ряда отступали мало-помалу к триариям: отсюда для обозначения крайней опасности и вошло в пословицу выражение «дело дошло до триариев». Тогда триарии поднимались с места, приняв принципов и гастатов в промежутки между своими рядами, тотчас как бы загораживали этими сомкнутыми рядами все выходы и, образовав таким образом сплошную фалангу, быстро нападали на неприятеля, не имея уже больше позади себя никакой надежды. Для неприятелей этот момент был самый ужасный: преследуя как бы побежденных уже противников, они замечали вдруг наступающий на них новый, еще более многочисленный боевой отряд.

Набор определялся приблизительно четырьмя легионами в 5000 пехотинцев и 300 всадников каждый. Такое же количество войска обыкновенно прибавлялось к ним из набранных латинов, но в это время те были врагами римскими и в том же порядке построили свои войска к битве. Не только знамена должны были столкнуться со знаменами, все гастаты с гастатами и принципы с принципами, но и центурионы хорошо знали, что им придется сражаться с центурионами, если только ряды не будут расставлены в ином порядке. Между триариями в том и другом войске было два центуриона первой пилы: римский – не особенно сильный, но дельный и отважный в военной службе человек, латинский же обладал необыкновенной силой и считался одним из лучших воинов; они хорошо знали друг друга, потому что всегда занимали одинаковые места на службе. Римскому центуриону, не вполне полагавшемуся на свои силы, еще в Риме консулы разрешили выбрать себе кого угодно в помощники, с тем чтобы он охранял центуриона от одного ему назначенного врага. Выбранный юноша столкнулся в сражении с латинским центурионом и одержал над ним победу. Сражение происходило недалеко от подошвы горы Везувий, на дороге, ведущей к Везеру[491].

9. Прежде чем начать битву, римские консулы принесли жертву. Гаруспик показал, говорят, Децию, что верхняя часть печени на счастливой стороне имеет порез, но что в общем жертва приятна богам; жертва же Манлия была безукоризненна. «Ну, дело обстоит благополучно, – сказал Деций, – если мой товарищ получил хорошие предзнаменования».

После этого, построив войско вышеозначенным порядком, они вышли на бой. Манлий командовал на правом фланге, Деций – на левом. Сначала обе стороны сражались с равными силами и с одинаковым воодушевлением; но затем римские гастаты на левом фланге, не будучи в состоянии выдержать натиска латинов, отступили к принципам. Среди этой суматохи консул Деций воззвал громким голосом к Марку Валерию: «Валерий, нужна помощь богов, и ты, как понтифик римского народа, произнеси слова, повторяя которые я мог бы обречь себя за легионы!» Понтифик приказал ему надеть претексту, закрыть голову, поднять вверх руки под тогой до самого подбородка и, стоя на положенном под ногами копье, произносить следующие слова: «О Янус, Юпитер, Марс-отец, Квирин и Беллона[492], о вы, Лары, боги чужие и отечественные и все боги, в руках которых находится наша судьба и судьба неприятелей, а также боги-маны, вам я молюсь, вас я чту, прошу милости вашей и добиваюсь, осчастливьте римский народ квиритов и доставьте ему силу и победу, неприятелей же римского народа квиритов поразите страхом, ужасом и смертью! За государство Римское, за войско, легионы и союзников римского народа я, согласно данному мною обету, приношу в жертву богам-манам и Земле себя и легионы неприятельские с их союзниками».

После этой молитвы Деций послал ликторов к товарищу Тита Манлия с поручением немедленно сообщить ему, что он, Деций, обрек себя на смерть за войско; сам же, препоясавшись по-габийски, вскочил в полном вооружении на лошадь и понесся в гущу неприятелей. Он обращал на себя внимание обоих войск и казался им существом, величественнее обыкновенного смертного, как бы ниспосланным с неба для искупления гнева богов, существом, которому предоставлено отвратить гибель от своих и перенести ее на неприятелей. Поэтому-то ужас и трепет, сопровождавшие его появление, привели сначала в смятение стоявшие под знаменами отряды латинов, а потом объяли и все неприятельское войско. Особенно это было заметно по тому, что, где только ни проезжал Деций на своем коне, там везде всеми овладевала паника, словно они поражены были губительной бурей; а где он, засыпанный градом стрел, упал на землю, с того места когорты латинов, уже без сомнения оробевшие, бросились бежать и бегством своим очистили большое пространство. В то же время и римляне, освободившись от суеверного страха, поднялись, как будто бы тогда впервые был подан сигнал, и возобновили битву; не только рорарии стали быстро подвигаться вперед между стоявшими перед знаменами и подкрепили гастов и принципов, но и триарии, стоя на правом колене, ожидали только знака консула, чтобы подняться.

10. Затем сражение продолжалось, и латины благодаря численному превосходству стали в некоторых пунктах одерживать верх. Между тем Манлий, узнав о судьбе товарища и должным образом почтив такую достопамятную смерть слезами и заслуженной похвалой, все-таки еще несколько сомневался относительно того, пора ли уже триариям подниматься или нет. Но затем он признал за лучшее приберечь этот отряд полным сил на случай крайней опасности и велел «причисленным» выйти из задних рядов и стать впереди[493]. Лишь только они заняли указанное место, тотчас латины вызвали своих триариев, предполагая, что римляне уже сделали это. Латинские триарии вследствие ожесточенной битвы, продолжавшейся некоторое время, сами устали и копья свои частью поломали, частью притупили; однако силою оружия они начали теснить неприятеля и полагали, что сражение уже окончено и что они достигли последнего ряда, как вдруг консул воззвал к своим триариям: «Поднимайтесь теперь со свежими силами против усталых врагов! Помните об отечестве и родителях, о женах и детях, помните о консуле, который умер, чтобы предоставить вам победу!»

Когда поднялись триарии со свежими силами и сверкающим оружием, мгновенно образуя новый отряд, то, приняв антепиланов в промежутки между своими рядами, они подняли крик и стали приводить в замешательство передние ряды латинов: коля их копьями в лицо, перебив передовых и отборных воинов, они прошли через другие манипулы, словно те были безоружны; таким образом выйдя оттуда почти невредимыми, они прорвали манипулы неприятелей и произвели такую резню, что едва уцелела четвертая часть врагов. Приводили латинов в ужас также выстроенные вдали у подошвы горы самниты. Впрочем, из всех граждан и союзников главная заслуга в этой битве принадлежала консулам. Один из них обратил на себя все опасности, угрожавшие от богов небесных и подземных, другой во время битвы выказал необыкновенную храбрость и предусмотрительность. Римские и латинские писатели, которые передали потомству на память историю этой битвы, вполне согласны между собою насчет того, что на какой бы стороне Тит Манлий ни был предводителем, той несомненно принадлежала бы и победа.

Бежавшие латины скрылись в Минтурнах. После сражения лагерь был взят; в нем захвачено было живыми много людей, особенно же кампанцев. Тело Деция в этот день не было найдено, так как отправившихся на поиски за ним людей застигла ночь; на следующий же день оно оказалось среди огромной кучи убитых неприятелей и все было утыкано стрелами. По распоряжению товарища устроено было соответствующее его славной смерти погребение.

К этому необходимым считаю присовокупить, что, обрекая на гибель неприятельские легионы, полководец – консул ли он, диктатор или претор – не обязан был обрекать на смерть непременно самого себя, но мог выбрать любого гражданина из формально набранного римского легиона. При этом, если обреченный на смерть умирал, то это было хорошим признаком, если же не умирал, тогда зарывали в землю изображавшую его статую в семь футов или больше и убивали жертвенное животное для умилостивления богов; на то место, где была зарыта статуя, нельзя было ступать никому из римских должностных лиц. Но если полководец обрекал себя на смерть, как это сделал Деций, и не умирал, то он не мог после этого совершать надлежащим образом жертвоприношения ни за себя лично, ни за государство. Но закон разрешает, если угодно, принести в жертву Вулкану или какому-либо другому божеству свое оружие, заколов при этом жертвенное животное или другим каким-либо подобным образом. Копье, стоя на котором консул молился, не должно попадать в руки врагов, если же попадает, то Марс умилостивляется принесением в жертву свиньи, овцы и быка.

11. Хотя все установления божеские и человеческие, вследствие предпочтения всего нового и чужого старому и отечественному, преданы забвению, тем не менее я признал уместным сообщить о них, и притом в той же форме, в какой они были сделаны и переданы.

У некоторых писателей я нахожу известие, что самниты выжидали исхода битвы и только по окончании ее прибыли на помощь римлянам; а равным образом жители города Лавиния, потратив много времени на размышление, пошли на помощь к латинам уже после того, как они были разбиты. Передние знамена и часть отряда уже вышли за городские ворота, когда получено было известие о поражении латинов. Когда они, повернув знамена, возвращались обратно в город, то, говорят, претор их Милионий сказал, что за этот короткий путь гражданам придется дорого заплатить римлянам.

Латины, оставшиеся в живых после сражения и рассеявшиеся по многим дорогам, собрались потом вместе и нашли убежище в городе Весции. Здесь на собраниях союзных начальников латинский полководец Нумизий утверждал, что на самом деле исход битвы был одинаков и что оба войска потерпели равный урон; в руках-де римлян находится только слава победы, в остальном же и они терпят участь побежденных: обе палатки консулов имеют траурный вид – одна вследствие казни отцом собственного сына, другая вследствие убиения обрекшего себя на смерть консула; все войско разгромлено, перебиты гастаты и принципы, впереди знамен и позади их произведена страшная резня, и лишь триарии наконец придали битве счастливый оборот. Хотя и войска латинов потерпели не меньший урон, однако для пополнения их Лаций или вольски находятся ближе, чем Рим для римлян, поэтому, если им угодно, он вызовет поспешно молодых людей из земли латинов и вольсков, возвратится с готовым к сражению войском в Капую и своим внезапным прибытием врасплох застигнет римлян, менее всего ожидающих теперь сражения. Разосланы были лживые письма по Лацию и земле вольсков, и так как не принимавшие участия в битве очень легко верили всему без разбора, то отовсюду собралось поспешно набранное и поэтому беспорядочное ополчение. Против этого отряда у Трифана, расположенного между Синуэссой и Минтурнами, выступил навстречу консул Торкват. Прежде чем выбрано было место для лагеря, оба войска бросили свою поклажу в кучу, сразились и закончили этим войну; ибо латины потерпели такое страшное поражение, что когда консул повел победоносное войско для опустошения их владений, то все они сдались ему, а их примеру последовали и кампанцы.

Лаций и Капуя поплатились своими владениями; владения латинские с привернскими и фалернские, принадлежавшие кампанцам, вплоть до реки Волтурн разделены были между римскими плебеями. В области латинов дали каждому по два югера земли, причем количество это пополнено было на три четверти югера из привернских полей. В Фалернской области каждый получил по три югера земли, причем одна четверть югера была прибавлена по случаю отдаленности этих мест. Избегли наказания лаврентийцы, жившие в земле латинов, и кампанские всадники, потому что ни те ни другие не изменили Риму. С лаврентийцами велено было возобновить договор, и он с тех пор стал ежегодно возобновляться в одиннадцатый день Общелатинского празднества[494]. Кампанские всадники получили право римского гражданства, и в знак этого события повешена была в храме Кастора в Риме медная доска. Сверх того, остальные кампанцы обязаны были уплачивать каждому из этих всадников ежегодную подать в размере 450 денариев, число же всадников простиралось до 1600 человек.

12. Таким образом окончена была эта война, распределены были соответственно заслугам каждого награды и наказания, и Тит Манлий возвратился в Рим. Когда он подходил к городу, навстречу ему, как известно, вышли только люди пожилые: молодежь и в то время, и после, в течение всей его жизни, презирала и проклинала его.

Области Остийская, Ардейская и Солонийская подверглись нападениям со стороны антийцев. Консул Манлий, не будучи в состоянии вследствие расстроенного здоровья вести эту войну, назначил диктатора в лице Луция Папирия Красса, который в то время как раз был претором, а он избрал себе в начальники конницы Луция Папирия Курсора. Но против антийцев диктатор не сделал ничего замечательного, несмотря на то что в продолжение нескольких месяцев стоял лагерем в их владениях.

За этим годом [340 г.], ознаменованным победой над столькими весьма могущественными народами и, сверх того, славною смертью одного из консулов и насколько беспощадным, настолько же достопамятным применением власти другого, последовал год консульства Тиберия Эмилия Мамерцина и Квинта Публилия Филона [339 г.]. Им не представилось случая совершить подобные подвиги, да и сами они больше заботились о своих личных интересах или интересах своей политической партии, чем об отечестве. Латинов, которые были раздражены против Рима за потерю своих владений и поэтому возобновили войну, они разбили на Фенектанской равнине и отняли у них лагерь. Публилий, под личным предводительством и главным начальством которого велась эта война, принимал сдачу от тех латинов, воины которых здесь были перебиты, а Эмилий в то время повел свои войска к Педу. Жителей Педа защищали тибуртинцы, пренестинцы и обитатели Велитр, пришли также вспомогательные войска из Ланувия и Антия. Римляне, правда, во всех битвах одерживали верх; но у самого города Педа и смежного с ним лагеря союзников дело еще не начиналось; тем не менее Эмилий, узнав о назначении своему товарищу триумфа, не окончив войны, внезапно бросил ее и возвратился в Рим, требуя и для себя разрешения триумфа до победы. Такое требование оскорбило отцов, и они отказали консулу в триумфе, прежде чем Пед не будет взят или сам не сдастся. С этого времени Эмилий изменил сенату и стал исправлять консульскую должность, как мятежный трибун. В самом деле, в продолжение своего консульства он не переставал обвинять патрициев перед народом, не встречая никакого сопротивления со стороны товарища, который тоже был плебейского происхождения. Материалом для его обвинения послужила слишком скупая раздача плебеям участков в Латинской и Фалернской областях. Поэтому, когда сенат, желая скорее прекратить власть консулов, приказал назначить диктатора против возобновивших войну латинов, то Эмилий, который был тогда облечен властью, назначил диктатором своего товарища, а этот избрал начальником конницы Юния Брута. Диктатура Публилия приобрела любовь народа, отчасти благодаря произнесению исполненных упреков речей против патрициев, отчасти благодаря проведению трех законов, весьма благоприятных для плебеев и невыгодных для знати. Первый закон гласил, что постановления плебеев должны быть обязательны для всех римских граждан; по второму – проводимые в центуриатных комициях законы должны были до начала голосования быть утверждаемы отцами; третий закон повелевал, чтобы один из двух цензоров был непременно плебей, так как дело дошло уже до того, что оба они могли быть из плебеев[495]. В один этот год, по мнению патрициев, консулы и диктатор принесли больше вреда внутри государства, чем расширили его владения победою и военными подвигами.