Война с вольсками была поручена Марку Фурию Камиллу вне порядка; помощником ему из трибунов был назначен по жребию Луций Фурий, не столько в интересах государства, сколько с целью содействовать всесторонней славе товарища: перед государством, поправив дело, погибшее вследствие его, Луция, безрассудства, и частным образом, так как, исправляя ошибку товарища, он искал не столько своего прославления, сколько его благодарности. Камилл был уже в преклонном возрасте и хотел отказаться по причине своей слабости, подтвердив это показание обычной клятвой, но народ единогласно воспротивился этому: бодрый дух еще крепок был в мощной груди, и чувства его не были притуплены. Тогда как он почти уже не занимался гражданскими делами, войны увлекли его; и вот, набрав четыре легиона по 4000 человек и приказав войску на следующий день собраться к Эсквилинским воротам, он отправился к Сатрику. Здесь его ожидали завоеватели колонии, нимало не смущаясь и полагаясь на значительное численное превосходство своих сил. Заметив приближение римлян, они быстро выстроились, не желая откладывать решение дела и рассчитывая, что таким образом малочисленному неприятелю нисколько не поможет искусство редкого вождя, на которое он только и надеется.
23. Так же точно воодушевлены были римские воины и другой вождь, и решение настоящего боя задерживала только разумная власть одного мужа, который, замедляя войну, ждал случая помочь силе рассудительностью. Тем сильнее наступали враги и не только развертывали строй перед своим лагерем, но выходили на середину равнины и, приближаясь почти к самому неприятельскому валу, надменно величались уверенностью в своей силе. Тяжело было выносить это римским воинам, еще тяжелее военному трибуну, Луцию Фурию, который, будучи стремительным вследствие своей молодости и по характеру, воодушевлен был надеждою толпы, черпающей мужество из самых неверных соображений. Он раздражал и без того уже возбужденных воинов, пытаясь поколебать авторитет товарища единственным возможным для него средством – указанием на его возраст; он говорил, что войны предназначены для юношей, что вместе с телом бодр или немощен дух; из самого храброго воителя он стал медлителем, и тот, который обыкновенно брал лагери и города при первом же натиске, одним своим прибытием, тратит время, сидя за валом; на какое приращение своих сил или убыль неприятельских рассчитывает он? На какой случай, на какой момент, на какое место для того, чтобы сделать засаду, надеется он? Вял и медлителен старец в своих решениях! Но Камилл достаточно пожил и прославился; зачем же позволять, чтобы с телом одного смертного состарились и силы всего государства, которому приличествует бессмертие?
Такими речами он привлек к себе внимание всего лагеря, и, когда со всех сторон требовали битвы, он сказал: «Марк Фурий! Мы не можем сдержать увлечение воинов, и враг, мужество которого мы увеличили своей медлительностью, нападает с совершенно уже невыносимой наглостью; сделай ты один уступку всем и позволь убедить себя для того, чтобы ускорить победу». На это Камилл возразил, что до сих пор во все войны, веденные под его единоличным начальством, ни он сам, ни римский народ не жаловались на его распоряжения или счастье; теперь ему известно, что товарищ равноправен с ним и имеет одинаковую власть, а юношескою бодростью превосходит его; итак, хотя войском он привык повелевать, а не быть в повиновении у него, но парализовать власть товарища он не может. Пусть с помощью богов он делает то, что считает полезным для государства; для себя же он просит снисхождения к своей старости и позволения не быть в первом ряду; но он не уклонится от тех военных обязанностей, исполнение которых возможно для старика. Об одном молит он бессмертных богов, чтобы какой-нибудь случай не оправдал его плана. Но ни люди не послушались благого совета, ни боги не вняли такой смиренной мольбе. Передние ряды войска строил виновник битвы, Камилл позаботился о резервах и поставил крепкий отряд перед лагерем, сам же оставался зрителем на возвышенном месте, внимательно следя за исходом чужого предприятия.
24. Как только при первой стычке зазвучало оружие, враги отступили вследствие коварства, а не из страха. С тыла между строем и лагерем находился отлогий холм; пользуясь многочисленностью войска, они оставили в лагере несколько сильных когорт, вооруженных и выстроившихся, которые должны были броситься, когда бой уже завяжется и враг приблизится к валу.
Римляне, врассыпную преследуя отступавшего неприятеля, завлечены были в неудобное место, что было весьма кстати для этой вылазки. Вследствие этого страх перешел на победителя, и появление нового врага и покатость долины заставили дрогнуть римский строй. Вольски, напав из лагеря, со свежими силами наступают; возобновляют битву и те, которые притворно отступили. Уже римские воины не отступали, а, забыв о недавнем мужестве и древней славе, повсюду обращали тыл и в беспорядочном бегстве стремились в лагерь, как вдруг Камилл, подсаженный окружающими на коня, быстро выдвинул резервы и воскликнул: «Так вот какой битвы, воины, требовали вы? Кто тот человек, кто тот бог, которого вы можете обвинять? То было ваше безрассудство, а это ваша трусость. Вы следовали за другим вождем, следуйте теперь за Камиллом и победите, как вы это обыкновенно делаете под моим предводительством! Зачем вы смотрите на вал и лагерь? Туда не попадет никто из вас, кроме победителей!»
Сперва стыд остановил рассеявшихся римлян; затем, видя, что знамена поворачиваются и войско направляется против врага, а вождь, не только прославленный многими триумфами, но почтенный и по своему возрасту, находится у передовых знамен, в самом трудном и опасном месте, воины начали поодиночке бранить себя и других, и весь строй огласился криком взаимного ободрения. Не остался безучастным и другой трибун, но посланный товарищем, приводившим в порядок строй пехотинцев, к всадникам не бранился, на что не давало ему права его участие в вине, но заменил приказания мольбами, прося каждого в отдельности и всех вместе освободить от обвинения его, виновника несчастья того дня. «Несмотря на отказ и запрещение товарища, – говорил он, – я предпочел быть участником общего безрассудства, чем благоразумия одного; в каком бы положении вы ни были, Камилл видит свою славу, а я, если битва не будет восстановлена, что всего печальнее, подвергнусь общей со всеми участи, позор же понесу один». Ввиду расстройства рядов признано было за лучшее передать лошадей конюхам и пешими напасть на врага. Сверкая оружием, в бодром настроении они идут туда, где видят пехотинцев наиболее стесненными. И вожди, и воины соперничают друг с другом в неослабевающем мужестве. Усердная помощь доблести повлияла на исход битвы: там, где вольски только что отступали притворно, они были обращены в настоящее бегство; большая часть их была избита во время самого сражения и после, во время бегства, остальные – в лагере, который был взят тем же натиском; но больше было пленников, чем убитых.
25. Когда при подсчете пленников узнано было несколько тускуланцев, они были отделены от других, приведены к трибунам и на допросе сознались, что поступили на службу по решению общины. Под влиянием страха перед войной с такими близкими соседями Камилл заявил, что он сейчас же отведет пленников в Рим, чтобы отпадение тускуланцев не осталось неизвестным отцам; временное начальство над лагерем и войском он предлагает принять товарищу. Один этот день послужил для него предупреждением не предпочитать своих планов лучшим; но ни сам он, ни в войске никто не думал, что Камилл отнесется достаточно кротко к его вине, из-за которой государство могло очутиться в таком опасном положении; и в Риме, и в армии в один голос говорили, что в земле вольсков дело велось с переменным счастьем, что в поражении и бегстве виноват Луций Фурий, а слава победы всецело принадлежит Марку Фурию.
Когда послы были введены в сенат, и отцы, решив преследовать тускуланцев войной, поручили вести ее Камиллу, он потребовал себе одного помощника; когда же ему предоставлено было выбрать из товарищей, кого он захочет, вопреки всеобщему ожиданию он пожелал Луция Фурия. Этой скромностью он ослабил позор товарища и приобрел себе огромную славу. Но с тускуланцами войны не было: решительным миролюбием они остановили ту римскую силу, которую не могли остановить оружием. При вступлении римлян в их пределы они не покинули мест, лежащих по пути, не прервали обработки полей; открыв городские ворота, мирные граждане толпою вышли навстречу вождям, предупредительно подвозя войску в лагерь съестные припасы из города и с полей. Разбив лагерь перед воротами и желая знать, то ли же миролюбие, которое было видно в деревнях, господствует и за городскими стенами, Камилл вступил в город; видя, что двери отперты, что в открытых лавках все товары разложены на виду, что ремесленники заняты каждый своим делом, школы оглашаются голосами учащихся, улицы наполнены мальчиками и женщинами, идущими среди прочей толпы туда и сюда, куда требовали дела каждого, что нигде нет ничего похожего не только на страх, но и на удивление, он смотрел кругом, ища глазами, где же война; до такой степени не было никакого признака, чтобы что-нибудь было скрыто или подготовлено сообразно обстоятельствам; всюду царил такой прочный мир, что, казалось, туда едва ли мог дойти даже слух о войне.
26. Итак, побежденный покорностью врагов, он приказал созвать их сенат. «До сих пор одни вы, тускуланцы, – сказал он, – нашли настоящее оружие и настоящие силы защитить себя от гнева римлян. Идите в Рим к сенату; отцы рассудят, заслужили ли вы ранее больше наказания, чем теперь милости; я не предвосхищу вашей благодарности за государственное благодеяние; от меня вы получите разрешение просить пощады, а успех ваших просьб будет зависеть от воли сената».
Когда тускуланцы прибыли в Рим и печальный сенат еще недавно верных союзников показался в преддверии курии, отцы сразу были тронуты и уже тогда приказали пригласить их скорее как друзей, чем как врагов. Тускуланский диктатор держал такую речь: «Сенаторы! Мы, которым вы объявили и нанесли войну, выступили навстречу вашим вождям и легионам в таком же вооружении и с такими же приготовлениями, с какими вы видите нас теперь стоящими в преддверии вашей курии. Таков был и всегда будет вид наш и наших плебеев, исключая того случая, когда мы получим оружие от вас и для защиты вас. Благодарим и ваших вождей, и ваши войска за то, что они больше поверили своим глазам, чем ушам, и не поступили по-вражески там, где не было ничего враждебного. Мы просим у вас того мира, который доказали сами, а войну молим обратить туда, где она есть; если же мы должны испытать на деле силу вашего оружия, то мы испытаем ее безоружными. Таков наш образ мыслей, и пусть бессмертные боги сделают, чтобы он был настолько же благоприятен для нас, насколько он благочестив. Что касается до обвинений, которые побудили вас объявить войну, то хотя вовсе нет надобности опровергать словами то, что опровергнуто делом, однако, если бы они и были справедливы, ввиду такого очевидного раскаяния мы считаем безопасным даже сознаться в них; пусть мы будем виноваты перед вами, лишь бы вы всегда были достойны такого удовлетворения!» Только это приблизительно сказали тускуланцы. В настоящее время они получили мир, а немного спустя и право гражданства. Легионы были отведены от Тускула.
27. Прославившись рассудительностью и доблестью в вольскской войне, счастьем в тускуланской экспедиции, в обоих местах – замечательной терпимостью и скромностью по отношению к товарищу, Камилл сложил должность после того, как на следующий год [380 г.] военными трибунами были избраны Луций и Публий Валерий (Луций в пятый, Публий в третий раз), и Гай Сергий (в третий раз), Луций Менений (во второй раз), Публий Папирий, Сервий Корнелий Малугинский.
Понадобились в этом году и цензоры, преимущественно вследствие неопределенных слухов о долгах, причем народные трибуны злонамеренно еще увеличивали сумму их, а те, которым выгодно было убеждение, что кредит в беспорядке вследствие недостатка добросовестности, а не вследствие материального положения должников, уменьшали ее. Цензорами были выбраны Гай Сульпиций Камерин и Спурий Постумий Регилльский, но начатое уже дело было прервано вследствие смерти Постумия, так как назначать заместителя товарищу цензора было несогласно с волею богов. Итак, когда Сульпиций отказался от должности, другие цензоры, как ненадлежаще выбранные, не вступили в нее[418]; выбирать третьих побоялись, так как казалось, что боги не принимают цензуру на этот год. Трибуны между тем утверждали, что такого издевательства над плебеями нельзя терпеть; сенат-де избегает свидетельства государственной росписи относительно состояния каждого, так как не желает, чтобы выяснилась сумма долга, которая должна показать, что одна часть государства подавлена другою, а между тем задолжавшие плебеи приносятся в жертву все новым и новым врагам. Уже повсюду без всякого разбора ищут войн: из Антия легионы ведут в Сатрик, из Сатрика в Велитры, оттуда в Тускул. Уже против латинов, герников, пренестинцев направляют войска скорее из ненависти к гражданам, чем к врагам, чтобы измучить плебеев под оружием, чтобы не позволить им передохнуть в городе, или вспомнить на досуге о свободе, или побыть в собрании, где они наконец-то услышат голос трибуна, говорящего об облегчении процентов и о прекращении других обид. Итак, если в умах плебеев сохранилось воспоминание о свободе отцов, то они, трибуны, не позволят, чтобы какой-нибудь римский гражданин был присуждаем в рабство за данные ему взаймы деньги или чтобы производился набор, пока, взглянув на сумму долга и обсудив, как уменьшить ее, каждый не будет знать, чтó свое и чтó чужое, остается ли у него свободным хоть тело, или и оно подлежит оковам.
Обещание награды за мятеж немедленно вызвало его; ибо многие были присуждаемы на рабство, а вместе с тем отцы высказались за необходимость набрать новые легионы ввиду слухов о пренестинской войне. Содействие трибунов и единодушие плебеев стало мешать одновременно и тому и другому: ни трибуны не позволяли уводить присужденных, ни молодежь не записывалась в войско. В то время как отцы при настоящем положении не столько заботились об исполнении судебных приговоров относительно данных в долг денег, сколько о наборе, приходили известия, что враги, вышедши из Пренесты, остановились на габийской территории; эти самые слухи скорее поощряли трибунов продолжать начатую борьбу, чем внушали опасение вести ее; и только появление войны почти у самых городских стен могло прекратить мятеж в городе.
28. Ибо, когда пренестинцам было возвещено, что в Риме не набрано никакого войска, что нет определенного вождя, что патриции и плебеи обратились друг против друга, вожди их, усматривая в этом удобный случай, быстро двинулись и, опустошив по пути поля, подступили к Коллинским воротам. В городе господствовало страшное смятение. Раздался призыв «К оружию!», сбежались на стены и к воротам и наконец-то, сменив мятеж на войну, избрали диктатором Тита Квинкция Цинцинната. Он назначил в начальники конницы Авла Семпрония Атратина. Как только слух об этом распространился, одновременно враги отступили от стен, а молодые римляне без возражений сошлись по приказу – такой страх внушала эта должность!
Пока в Риме набиралось войско, неприятели расположились лагерем невдалеке от реки Аллия; опустошая отсюда на обширном пространстве поля, они похвалялись друг перед другом, что заняли роковое для Рима место, что поэтому паника и бегство будут похожи на те, которые были в галльскую войну; в самом деле, если римляне боятся дня, получившего наименование от этой местности, считая его «тяжелым», то насколько гораздо больше, чем Аллийского дня, устрашатся они самой Аллии, этого памятника ужасного поражения? Они, конечно, будут видеть перед собой суровые лица галлов и слышать звуки их голоса. Предаваясь таким пустым мечтам о вещах, не имеющих никакого значения, они возложили свои надежды на судьбу места. Напротив, римляне хорошо знали, что враги-латины, где бы они ни были, все те же, которых они победили у Регилльского озера и в течение ста лет заставили хранить мир; место, ознаменованное воспоминанием о поражении, скорее должно поощрить их уничтожить память об этом позоре, чем внушить опасение, что есть какая-нибудь местность, где боги не позволяют римлянам победить; мало того, если даже сами галлы повстречаются с ними на том месте, то они будут так сражаться, как сражались в Риме, возвращая отечество, как на следующий день сражались при Габиях[419], когда ни одному врагу, вступившему за стены Рима, не позволили принести домой известия о победе или поражении.
29. При таком настроении обеих армий римляне пришли к Аллии. Когда выстроившиеся и готовые к бою враги стали видны, римский диктатор сказал: «Видишь ли, Авл Семпроний, что они стали у Аллии в надежде на судьбу, связанную с этим местом? И пусть бессмертные боги не дают им более твердой уверенности и иной, большей помощи, кроме этой! Ты же, надеясь на оружие и мужество, напади во весь опор на их центр; а когда они будут приведены в беспорядок и замешательство, я двинусь на них с легионами. Помогите, боги, свидетели договора, и накажите должным образом принестинцев за то, что они оскорбили вас и вашим именем обманули нас!»
Пренестинцы не устояли ни против конницы, ни протии пехоты. При первом натиске и крике ряды смешались; когда же строй везде был нарушен, они обратили тыл и в страшном смятении, миновав даже лагерь, остановили беспорядочное бегство только тогда, когда увидали Пренесту. Рассеянные во время бегства, они заняли позицию, имея в виду поспешно укрепить ее, чтобы в случае отступления за городские стены не были сразу выжжены поля и после всеобщего опустошения осада не была перенесена на город. Но когда победоносные римляне, разграбив лагерь у Аллии, подступили, то они покинули и это укрепление и, едва считая безопасными стены, заперлись в Пренесте. В подчинении у пренестинцев было еще восемь городов. На них обращена была война; когда же они один за другим были взяты без особенного сопротивления, войско было направлено в Велитры; по взятии их подступили к Пренесте, главному оплоту войны, и он был сдан, а не взят силой.
Победив раз в сражении, взяв силою два лагеря и восемь городов, приняв сдачу Пренесты, Тит Квинкций вернулся в Рим и с триумфом принес в Капитолий вывезенную из Пренесты статую Юпитера Императора. Она была освящена между святилищами Юпитера и Минервы, и под ней прибита доска, на которой в память о событии вырезана приблизительно следующая надпись: «Юпитер и все боги даровали диктатору Квинкцию взять восемь городов». На двадцатый день после избрания он сложил диктатуру.
30. Затем происходили комиции для выбора военных трибунов с консульской властью, причем число патрициев и плебеев было уравнено: из патрициев были избраны Публий и Гай Манлии с Луцием Юлием; плебеи выставили Гая Секстилия, Марка Альбиния, Луция Антистия [379 г.].
Манлиям, превосходившим плебеев родовитостью, а Юлия – популярностью, поручена была война с вольсками без жребия, без соглашения, вне порядка, о чем, однако, после жалели и сами они, и отцы, которые поручили. Не произведя рекогносцировки, Манлии послали когорты на фуражировку; получив ложное известие, будто бы они окружены, и несясь во весь опор к ним на помощь, они сами попали в засаду, а между тем доносчик, который, будучи латином, под видом римского воина обманул их, не был задержан. В то время как здесь, на невыгодной позиции, опираясь исключительно на доблесть воинов, они убивали противников и гибли сами, на другой стороне римский лагерь, лежавший на равнине, подвергся нападение врагов. По безрассудству и неопытности вожди в обоих местах погубили дело; оставшуюся малую долю счастья римского народа спасла доблесть воинов, несокрушимая даже тогда, когда они оставались без вождя. По получении донесения об этом в Риме на первых порах решено было назначить диктатора; затем, когда из земли вольсков принесены были более успокоительные вести и стало ясно, что они не умеют пользоваться победой и обстоятельствами, армия и вожди были отозваны оттуда, и, насколько это зависало от вольсков, наступил мир; только конец года был омрачен восстанием пренестинцев, которые подняли латинские племена. В том же году прибавлено было число колонистов в Сетию, жители которой сами жаловались на недостаток населения. При неудачах на войне утешением служил внутренний мир, который сохранялся благодаря популярности и значению плебейских военных трибунов в своей среде.
31. В самом начале следующего года [378 г.] при военных трибунах с консульской властью Спурии Фурии, Квинте Сервилии (во второй раз), Луции Менении (в третий раз), Публии Клелии, Марке Горации, Луции Гегании вспыхнул страшный мятеж. Основанием и поводом к нему послужили долговые обязательства. Чтобы определить сумму их, выбраны были цензоры Спурий Сервилий Приск и Квинт Клелий Сикул, но война помешала им выполнить свою задачу; ибо сперва перепуганные вестники, а затем беглецы из деревень сообщили, что вольскские войска перешли границу и повсюду опустошают римские поля. При этом смятении страх перед внешним врагом не только не остановил внутренней борьбы, но даже, напротив того, трибуны проявили тем большее ожесточение, мешая набору, пока отцы не приняли условия, чтобы до окончания войны никто не вносил налога и не разбирались дела о долгах. Когда плебеям дано было это облегчение, перестали мешать набору.
Набрав новые легионы, решили направить в вольскские пределы две армии, разделив легионы: Спурий Фурий и Марк Гораций пошли вправо, по морскому берегу и к Антию, Квинт Сервилий и Луций Геганий – влево, к горам по направлению к Эцетре. Ни один отряд не повстречал врага; поэтому опустошение не походило на те набеги, которые делали вольски второпях, подобно разбойникам, пользуясь раздорами врагов и боясь доблести, а производилось настоящей армией в законном раздражении и было тяжелее еще и вследствие своей продолжительности; ибо вольски нападали на пограничные поля, опасаясь, чтобы тем временем не выступило войско из Рима; напротив того, римляне имели основание долее оставаться на вражеской земле, чтобы вызвать врага на бой. Итак, обе армии вернулись в Рим, предав огню повсюду все усадьбы и даже некоторые деревни, не оставив ни плодовых деревьев, ни посевов, с которых можно было рассчитывать получить жатву, взяв в добычу всех людей и весь скот, которые находились вне городских стен.
32. Ненадолго должники получили возможность передохнуть; но как только враги успокоились, снова начались многочисленные процессы, и не только не осуществилась надежда на облегчение старых долгов, но возник еще новый долг вследствие налога, так как цензоры сдали с подряда постройку стен из квадратных плит[420]. Плебеи вынуждены были подчиниться этому бремени, так как не было набора, которому бы могли воспротивиться народные трибуны. Влияние же знатных людей заставило плебеев выбрать в военные трибуны всех патрициев – Луция Эмилия, Публия Валерия (в четвертый раз), Гая Ветурия, Сервия Сульпиция, Луция и Гая Квинкциев Цинциннатов [377 г.]. Благодаря тому же влиянию они добились, что привели к присяге без всякой помехи всех людей и против латинов, и против вольсков, которые, соединив свои силы, расположились лагерем у Сатрика; были набраны три армии: одна для охраны города, другая, которую можно было бы послать на нежданную войну в случае возникновения движения где-нибудь в другом месте; а третью – самую сильную – повели к Сатрику Публий Валерий и Луций Эмилий.
Найдя неприятельскую армию выстроившейся на равнине, они немедленно дали сражение; хотя победа не достаточно еще выяснилась, однако можно было надеяться на удачу, но проливной дождь, сопровождавшийся страшной бурей, разнял сражавшихся. На следующий день битва возобновилась; и некоторое время оказывали сопротивление главным образом латинские легионы, которые, оставаясь долгое время союзниками римлян, изучили их службу и обнаруживали одинаковые с ними доблесть и счастье. Но нападение всадников расстроило ряды; затем двинулись вперед знамена пехотинцев, и насколько римляне наступали, настолько враги пятились назад, а как только успех склонился на сторону римлян, их натиска уже нельзя было выдержать. Рассеянные враги, устремившиеся не в лагерь, а в Сатрик, который находился в двух милях оттуда, были избиты преимущественно всадниками, лагерь же взят и разграблен. От Сатрика в ночь, следовавшую за сражением, они устремились в Антий, но их марш скорее походил на бегство, и хотя римское войско гналось почти по пятам, но страх гнал быстрее, чем раздражение. Таким образом враги скорее вступили в город, чем римляне могли напасть на их арьергард или задержать его. Затем несколько дней ушло на опустошение полей; ни римляне не были достаточно снабжены осадными снарядами, чтобы напасть на стены, ни враги достаточно вооружены, чтобы искать случая сразиться.
33. Затем между антийцами и латинами возник раздор, так как антийцы, истощенные бедствиями и сокрушенные войной, во время которой родились и состарились, думали о сдаче, тогда как латины, пользовавшиеся долго миром и недавно отпавшие, были еще со свежими силами и ожесточенно настаивали на продолжении войны; но раздоры окончились, когда обе стороны увидели, что они не могут помешать друг другу выполнить задуманное: латины отступили, уклонившись от мира, который они считали позорным; антийцы, по удалении неудобных судей их благоразумных намерений, передали римлянам город и земли. Ярость и озлобление латинов, за невозможностью напасть на римлян и удержать под оружием вольсков, разразились тем, что они сожгли город Сатрик, который был первым их убежищем после поражения; так как зажигали без различия священные и частные здания, то в городе не осталось ни одного крова, кроме храма Матери Матуты; здесь, говорят, удержало их не собственное религиозное чувство, не уважение к богам, а раздавшийся из храма страшный голос, грозивший всеми ужасами, если только они безбожно допустят пламя до святилища.
Под влиянием той же ярости они напали и на Тускул; причиной их раздражения было то обстоятельство, что жители, отказавшись участвовать в общем восстании латинов, приняли не только союз с римлянами, но и их гражданство. Напав неожиданно на город, когда ворота были отперты, они при первом же натиске захватили его, кроме крепости. Там укрылись граждане с женами и детьми и послали в Рим вестников уведомить сенат о постигшем их несчастье. Немедленно было отправлено в Тускул войско, что вполне соответствовало добросовестности римского народа; предводителями были военные трибуны Луций Квинкций и Сервий Сульпиций. Ворота Тускула они находят запертыми и видят, что латины, в одно время и осаждая, и будучи осаждены, с одной стороны, стараются защитить стены Тускула, с другой – пытаются осадить крепость, наводят страх и в то же время боятся. Прибытие римлян изменило настроение обеих сторон: тускуланцы от величайшей паники перешли к величайшему воодушевлению, латины от почти полной уверенности в скором занятии крепости, так как город был в их руках, к слабой надежде на свое собственное спасение. Тускуланцы из крепости поднимают крик; гораздо более сильным криком отвечает им римское войско. Латинов теснят с обеих сторон; они не выдерживают натиска тускуланцев, сбегающих с более возвышенного места, и не могут остановить приступов римлян к стенам и попыток их сокрушить запоры ворот. Сперва при помощи лестниц были взяты стены, а затем были сломаны запоры ворот; теснимые двойной армией врага с фронта и с тыла и, не имея ни сил для битвы, ни места, куда бежать, очутившись в середине, они были перебиты все до единого. Отняв от врагов Тускул, римское войско было уведено назад.
34. Чем больше удачные войны тех лет способствовали усмирению всех внешних врагов, тем более в городе со дня на день увеличивалось могущество патрициев и бедственное положение плебеев, которые не в состоянии были платить долги именно вследствие безусловной необходимости платить в срок. И вот, не имея уже возможности дать что-нибудь из имущества, привлеченные к суду и осужденные должники удовлетворяли кредиторов потерей доброго имени и телесными страданиями, и наказание заступило место выполнения обязательств. Даже выдающиеся плебеи, не говоря уже о низших, до того пали духом, что ни у одного энергичного и опытного человека не хватало мужества не только искать вместе с патрициями военного трибуната (а этого права они добивались с такими усилиями!), но даже занимать и стремиться к занятию плебейских должностей. И казалось, что патриции навсегда вернули обладание должностью, которой плебеи пользовались лишь немного лет. Но чтобы эта радость одной партии не была чрезмерной, приключилось маловажное, как это обыкновенно бывает, обстоятельство, поведшее к серьезным последствиям.
У Марка Фабия Амбуста, человека сильного не только среди людей своего сословия, но и среди плебеев, которые вовсе не считали его врагом своим, старшая дочь была замужем за Сервием Сульпицием, а младшая – за Гаем Лицинием Столоном, человеком, хотя и известным, но плебеем; и то самое обстоятельство, что Фабий не уклонился от этого родства, приобрело ему расположение у плебеев. Случайно сестры Фабии проводили, по обыкновению, время в разговорах в доме военного трибуна Сервия Сульпиция, и когда тот возвращался с форума, ликтор, согласно обычаю, постучал розгою в дверь. Непривычная к этому обычаю младшая Фабия испугалась, чем насмешила сестру, которая удивилась, что она не знает этого. Но смех этот огорчил женское сердце, легко поддающееся впечатлению от маловажных обстоятельств. Многочисленная толпа сопровождающих трибуна и спрашивающих, не угодно ли ему чего-либо, внушила ей, вероятно, мысль, что брак ее сестры счастлив, и она пожалела о своем, руководясь превратным убеждением, которое решительно не терпит преимущества кого-нибудь из близких. Увидав ее в смущении от недавнего огорчения, отец спросил, все ли благополучно, но она хотела скрыть причину недовольства, считая ее недостаточно любезной по отношению к сестре и недостаточно почтенной для мужа. Однако путем деликатных расспросов отец заставил ее признаться, что она огорчена союзом с неравным и замужеством в доме, для которого недоступен ни почет, ни влияние. Утешая дочь, Амбуст велел ей ободриться: скоро-де она увидит у себя дома те же почести, какие видит у сестры. Затем он начал совещаться с зятем, пригласив Луция Секстия, юношу энергичного, осуществлению надежд которого недоставало только патрицианского рода.
35. Огромная сумма долговых обязательств, казалось, представляла удобный случай произвести переворот, так как на облегчение этого бедственного положения плебеи могли надеяться, лишь поставив своих людей во главе управления. К этой-де мысли и следует подготовиться; попытки и мероприятия уже поставили плебеев на такую ступень, откуда при дальнейших усилиях можно достичь верха власти и сравняться с патрициями как доблестью, так и почетным положением. В настоящий момент решено было назначить народных трибунов, чтобы, находясь в этой должности, они могли сами открыть себе путь к остальным должностям. И вот выбранные в трибуны Гай Лициний и Луций Секстий [375 г.] обнародовали законопроекты, направленные всецело против силы патрициев и в пользу плебеев. Один закон относительно долговых обязательств, чтобы, после вычета из капитала уплаченных процентов, остаток был внесен в течение трех лет равными частями. Другой – относительно размеров поля, – чтобы никто не владел более чем пятьюстами югерами; третий – чтобы не созывались комиции для выбора военных трибунов и чтобы одним из консулов был непременно плебей. Все эти права были очень важны, и без ожесточенной борьбы их нельзя было добиться.
Итак, на карту поставлено было зараз все, до чего люди непомерно жадны, – земли, деньги, почести; напуганные этим, патриции на общественных и частных совещаниях обнаруживали лишь смущение и, не найдя другого средства, кроме испытанного уже во многих предшествовавших спорах протеста, вооружили против предложения трибунов их товарищей. Увидев, что Лициний и Секстий приглашают трибы подавать голоса, они, сопровождаемые отрядом патрициев, не позволили ни прочесть предложения, ни совершить другое какое-нибудь действие, обычное при постановлении решения плебеев. И уже много раз напрасно созывалось собрание, и предложения считались отвергнутыми, тогда Секстий сказал: «Хорошо; так как протест должен иметь такое большое значение, то этим самым оружием мы будем защищать плебеев. Объявите-ка, отцы, комиции для избрания военных трибунов, и я сделаю так, что не будет вам приятно это
36. Весьма кстати других войн не было, только колонисты Велитр, ободрившись вследствие мира и пользуясь отсутствием римского войска, неоднократно нападали на римские поля и даже приступили к осаде Тускула; так как тускуланцы, старинные союзники, недавно принятые в число граждан, просили помощи, то не только патрициям, но и плебеям стало стыдно. Народные трибуны уступили, и междуцарь созвал комиции; выбранные в военные трибуны Луций Фурий, Авл Манлий, Сервий Сульпиций, Сервий Корнелий, Публий и Гай Валерии [370 г.] далеко не встретили в плебеях той же покорности при наборе, как то было на комициях; набрав с огромными усилиями армию, они выступили и не только оттеснили врага от Тускула, но даже загнали его в его собственные стены и с гораздо большей силою осадили Велитры, чем был осажден Тускул. Однако, начав осаду, они не могли взять города; ранее того были выбраны новые военные трибуны Квинт Сервилий, Гай Ветурий, Авл и Марк Корнелии, Квинт Квинкций, Марк Фабий [369 г.]. Но и эти трибуны не совершили под Велитрами ничего достопамятного.
Более критическое положение было дома. Ибо кроме внесших законопроекты Секстия и Лициния, выбранных уже в восьмой раз народными трибунами, и военный трибун Фабий, тесть Столона, открыто объявил, что он будет ратовать за составленные им законопроекты; а из восьми протестовавших против них народных трибунов осталось всего пять; они, как это обыкновенно бывает с отщепенцами, всецело находясь под влиянием чужих речей, выставляли только те основания для своего протеста, которые им были продиктованы дома: бóльшая-де часть плебеев находится в армии под Велитрами; комиции следует отложить до прибытия воинов, чтобы все плебеи подали голоса, за свои интересы. Секстий и Лициний с частью коллег и военным трибуном Фабием, многолетней практикой уже изощрившиеся влиять на настроение плебеев, вынуждали патрициев являться пред народом и надоедали отдельным лицам вопросами относительно вносимых к народу предложений: решатся ли они требовать права владеть более чем пятьюстами югерами земли, тогда как плебеям дают по два югера, так что каждый патриций владеет наделом чуть не трехсот граждан, а плебею едва дается достаточно места для необходимых построек или для могилы? Угодно ли им, чтобы плебеи, опутанные ростовщичеством, вместо уплаты капитала без процентов предавали свои тела в оковы и на истязания, чтобы ежедневно толпы присужденных были уводимы с форума и наполняли узниками дома знатных, чтобы при жилище всякого патриция находилась частная тюрьма?
37. Делая такие заявления, возмущавшие и вызывавшие сострадание слушателей, боявшихся за свою собственную участь, не столько испытывая негодование, сколько возбуждая его, они утверждали, что нельзя иначе ограничить право патрициев на обладание землей и угнетение плебеев ростовщичеством, если плебеи не выберут из своей среды одного консула, стража их свободы. Уже на народных трибунов смотрят с презрением, так как они сами сокрушают силу своей власти протестами. Не может быть равноправности там, где одна часть пользуется властью, а другая лишь защитой[422]; если власть не будет общей, то никогда плебеи не будут равноправными в государстве. И нельзя довольствоваться тем, если на консульских комициях плебеев будут принимать в расчет[423]; если не будут обязательно выбирать в консулы непременно одного плебея, то никто не будет выбран. Или забыто уже, что, когда решено было вместо консулов выбирать военных трибунов, именно с целью открыть плебеям доступ к высшей должности, в течение сорока четырех лет не был выбран в военные трибуны ни один плебей? [424] Что они думают? Что при двух местах патриции уступят добровольно почет плебеям, когда они обыкновенно занимали восемь мест военных трибунов, и дадут доступ к консульству, когда так долго не допускали к трибунату? При помощи закона следует добиваться того, чего нельзя добиться на комициях при помощи влияния, и чтобы открыть плебеям доступ к одной консульской должности, ее следует поставить вне конкурса, так как, оставаясь в конкурсе, она всегда будет трофеем более сильного. И уже нельзя сказать того, что ставили обыкновенно в упрек прежде, что нет среди плебеев людей, годных для курульных должностей: разве в самом деле глупее или бездеятельнее стало государственное управление после трибуната Публия Лициния Кальва, который был выбран первым из плебеев, чем оно было в те годы, когда военными трибунами были исключительно одни патриции? Даже напротив того, послов трибуната было осуждено несколько патрициев и ни одного плебея. Немного лет тому назад стали выбирать из плебеев наравне с военными трибунами и квесторов[425], и ни в одном случае римский народ не пожалел об этом.
Плебеям остается получить консульство; это защита, это оплот свободы. Если они этого достигнут, то тогда римский народ будет думать, что цари действительно изгнаны и свобода упрочена; ибо с того дня плебеи получат все, чем выдаются патриции, – власть и почести, военную славу, родовитость, знатность, большие выгоды для себя, возможность еще бóльшие преимущества оставить детям.
Видя, что такие речи выслушиваются, они обнародывают новое предложение, чтобы вместо духовных дуумвиров были избираемы децемвиры и чтобы часть их была из плебеев, часть из патрициев; комиции для решения всех этих вопросов они отлагают до возвращения армии, осаждавшей Велитры.
38. Год закончился прежде, чем легионы были приведены из-под Велитр. Таким образом, вопрос о законопроектах, оставшийся открытым, был отложен до новых военных трибунов, народными же трибунами плебеи снова хотели выбрать тех же лиц, и во всяком случае, чтобы среди них непременно были те два, которые предлагали законопроекты. В военные трибуны были выбраны Тит Квинкций, Сервий Корнелий, Сервий Сульпиций, Спурий Сервилий, Луций Папирий, Луций Ветурий. В самом же начале года [368 г.] дело дошло до решительной схватки из-за законопроектов: когда были приглашаемы трибы и протест товарищей не останавливал предлагавших законопроекты, испуганные патриции прибегали к двум крайним средствам – к чрезвычайной власти и к самому выдающемуся мужу.
Решено было выбрать диктатора; выбран был Марк Фурий Камилл, пригласивший в начальники конницы Луция Эмилия. Равным образом предлагавшие законопроекты против таких мероприятий противников вооружаются на защиту интересов плебеев крайней решимостью и, назначив собрание плебеев, приглашают трибы подавать голоса. В гневе и с угрозами воссел диктатор, сопровождаемый толпою патрициев; сперва началась обычная борьба между трибунами, предлагавшими законопроект и протестовавшими против него; насколько юридически протест был сильнее, настолько он уступал в популярности законопроекту и тем, которые внесли его, и когда первые трибы сказали: «Как предлагаешь», тогда диктатор Камилл держал такую речь: «Так как вы, квириты, подчиняетесь уже страсти трибунов, а не власти их, и приобретенное некогда удалением плебеев право протеста уничтожаете при помощи того же насилия, при помощи которого вы приобрели его, то я, как диктатор, буду защищать его не столько в интересах всего государства, сколько в ваших интересах и силою своей власти огражу ниспровергнутое вами право защиты. Итак, если Гай Лициний и Луций Секстий уступят протесту товарищей, то не последует вмешательства патрицианской власти в собрание плебеев; если же, вопреки протесту, они будут стремиться навязать государству, точно попавшему в плен, законы, то я не допущу, чтобы сила трибунов погубила сама себя».
Когда трибуны в ответ на это, не обращая никакого внимания, продолжали дело с не меньшим усердием, раздраженный диктатор послал ликторов удалить плебеев и пригрозил, что если они будут упорствовать, то он приведет всю молодежь к присяге и немедленно выведет армию из города. Это навело ужас на плебеев, но в вождях их не убавило, а усилило воодушевление к борьбе. Дело, однако, не склонялось еще ни в ту, ни в другую сторону, между тем Марк Фурий сложил с себя диктатуру, то ли потому, что, как свидетельствуют некоторые писатели, он был ненадлежаще выбран, то ли потому, что народные трибуны вошли с предложением, принятым плебеями, о наложении на него пени в пятьсот тысяч ассов, в том случае если он примет какую-нибудь меру как диктатор. Но как характер самого мужа, так и немедленное избрание диктатором на его место Публия Манлия заставляет меня более верить, что он испугался ауспиций, а не небывалого предложения; к чему, в самом деле, было выбирать диктатора для той борьбы, в которой сам Марк Фурий был побежден; сверх того, тот же Марк Фурий был диктатором в следующем году, а эту должность, униженную в предыдущем году, он, конечно, не принял бы. Вместе с тем в то время, когда, по преданию, обнародован был законопроект о штрафе, он или мог воспротивиться предложению, призывавшему его к порядку, или же он бессилен был побороть и те законопроекты, которые вызвали внесение этого; наконец, до наших дней борьба происходила между трибунами и консулами, престиж же диктатуры всегда был выше.
39. Между отказом первого диктатора и вступлением в должность нового, Манлия, трибуны, как бы пользуясь междуцарствием, созвали собрание плебеев, причем выяснилось, какая часть предложений более приятна плебеям, какая – их авторам: предложения относительно процентов и владения землей народ утверждал, а относительно плебейского консула отстранял; то и другое было бы принято, если бы трибуны не заявили, что они спрашивают плебеев обо всех пунктах вместе. Затем диктатор Публий Манлий, назначив начальником конницы плебея Гая Лициния, бывшего военным трибуном, дал перевес делу плебеев. По свидетельству историков, это очень огорчило патрициев; диктатор оправдывался перед патрициями близким родством с Гаем Лицинием и утверждал, что власть начальника конницы не выше власти консульского трибуна.
Когда объявлены были комиции для избрания народных трибунов, Лициний и Секстий вели себя так, что, отказываясь уже от продления должности, возбудили в плебеях желание того, чего сами искали путем притворства: девятый-де уже год они находятся точно на военном положении против патрициев, подвергаясь величайшим личным опасностям и ничего не выигрывая для общего блага. Уже и внесенные ими предложения, и вся сила трибунской власти состарились вместе с ними. Сперва боролись против предложенных ими законопроектов при помощи протеста товарищей, затем услали молодых людей на войну против Велитр, наконец, против них направлены молнии диктатуры. Но уже ни товарищи, ни война, ни диктатор не стоят на дороге, так как последний, назначая плебея начальником конницы, дал даже благоприятное предзнаменование плебейскому консулу. Сами плебеи служат помехой себе и своим интересам: они сразу могут, если пожелают, освободить город и форум от кредиторов, поля – от незаконных владельцев. Когда же наконец они будут с достаточной благодарностью ценить услуги, если, принимая предложения, касающиеся своих выгод, лишают вносящих их надежды на высшую должность? Скромность римского народа не допускает требовать того, чтобы его освободили от ростовщичества и ввели в земли, незаконно занятые сильными людьми, а тех, благодаря кому он получил все это, оставлять состариться трибунами, не давая им не только почестей, но даже надежды на почести. Итак, пусть сперва они сами решат, чего хотят, а затем выразят свою волю на трибутных комициях. Если они желают, чтобы были внесены вместе все опубликованные ими законопроекты, то могут выбрать тех же народных трибунов; они проведут то, что внесли. Если же они желают принять лишь то, что необходимо каждому в отдельности, то им вовсе не нужно вызывающего ненависть продления власти: ни они не примут трибуната, ни плебеи не получат опубликованных ими законопроектов.
40. Такая настойчивая речь трибунов повергла всех патрициев, возмущенных содержанием ее, в изумление, и они потому хранили молчание; выступил один только Аппий Клавдий Красс, внук децемвира, по рассказам, скорее под влиянием озлобления и раздражения, чем в надежде разубедить, и говорил приблизительно в таком смысле: «Не ново и не удивительно будет мне, квириты, если я и теперь услышу тот единственный упрек, который мятежные трибуны всегда бросали нашей фамилии, – что род Клавдиев уже с самого начала считал важнее всего в государстве величие патрициев и всегда стоял против интересов плебеев. Первого я не отрицаю и признаю, что, будучи приняты одновременно в число граждан и отцов, мы усердно старались оправдать мнение, что мы не уменьшили, а увеличили значение тех родов, к которым вам угодно было причислить нас. Что же касается второго, квириты, то я позволил бы себе утверждать относительно себя и своих предков, что мы, ни оставаясь частными лицами, ни занимая государственные должности, заведомо не сделали ничего, противного интересам плебеев, разве только если кто-нибудь думает, что полезное всему государству вредно плебеям, которые живут как бы в другом городе; нельзя, не нарушая истины, указать ни одного нашего поступка или слова, направленного против вашей пользы, хотя кое-что и не соответствовало вашим желаниям. Или, если бы я не принадлежал к фамилии Клавдиев и не был патрицианской крови, а был любым из квиритов, знающим только, что он сын двух свободных граждан и живет в свободном государстве, разве я мог бы умолчать, что Луций этот Секстий и Гай Лициний, бессменные, если богам угодно, трибуны в течение девяти лет своего царствования, набрались такого своеволия, что грозят лишить вас права свободной подачи голоса в комициях и при утверждении законов? “Только под этим условием, – говорит он[426], – вы выберете нас в десятый раз трибунами!” Разве это не то же, что сказать: “То, чего желают другие, мы настолько презираем, что примем его только под условием получения большой награды!” Но что это за награда, ценою которой мы можем всегда иметь вас народными трибунами? “Чтобы вы принимали в совокупности все наши предложения, – отвечает он, – угодны они вам или нет, полезны или вредны”. Заклинаю вас, народные трибуны Тарквинии[427], думайте, что я, простой гражданин, кричу из средины собрания: “Позвольте, не оскорбляя вас, выбирать из ваших предложений те, которые мы считаем полезными, и отклонять остальные!” “Нельзя! – говорит он. – Ты установишь закон о ростовщичестве и о владении землей, как касающийся интересов всех вас, и ужели ты не допустишь совершиться в городе Риме такому чуду, чтобы ты видел консулами того Луция Секстия и этого Гая Лициния, против чего ты так возмущаешься и что ты так проклинаешь? Или все принимай, или я ничего не предлагаю!” Это совершенно так, как если бы кто-нибудь предложил терзаемому голодом вместе с пищей яд и приказал бы или не трогать того, что дает жизнь, или смешать с животворным смертоносное! Итак, если бы наше государство было свободно, то разве многочисленные голоса не закричали бы тебе: “Уходи отсюда со своими трибунатами и предложениями!” Что же? Если ты не предложишь того, что народу выгодно принять, то разве некому будет предложить? Если бы какой-нибудь патриций, если бы какой-нибудь Клавдий, что им представляется более возмутительным, сказал: “Или все принимай, или я ничего не предлагаю”, то кто из вас, квириты, стерпел бы это? Или вы никогда не будете смотреть более на суть дела, чем на лица, а все, что скажет это должностное лицо, будете слушать с сочувствием, а что скажет кто-нибудь из нас, – с отвращением? А ведь, клянусь Геркулесом, речь его вовсе не прилична гражданину; какого же рода то предложение, отклонение которого возмущает их? Оно, квириты, совершенно похоже на речь его: “Я предлагаю, – говорит он, – чтобы вам нельзя было выбирать в консулы того, кого вы хотите!” Разве иное что предлагает тот, кто требует, чтобы один консул был непременно плебей, и лишает вас права выбрать двух патрициев? Если бы теперь была война, подобная этрусской, когда Порсенна занял Яникул, или подобная недавней, галльской, когда, кроме Капитолия и Крепости, все принадлежало врагам, и вместе с этим Марком Фурием или любым из патрициев требовал консульства тот же Луций Секстий, могли ли бы вы стерпеть, чтобы Секстий был несомненным консулом, а Камилл сомневался в своем избрании? Это ли значит делать почести общими, чтобы двух плебейских консулов можно было избрать, а двух патрицианских нельзя? И одного плебея необходимо выбрать, а обоих патрициев можно обойти? Что это за союз, что это за равенство? Мало, если ты получаешь часть того, что теперь вовсе не принадлежит тебе? Требуя часть, ты хочешь захватить все? “Боюсь, – говорит он, – что вы не выберете ни одного плебея, если можно будет выбрать двух патрициев”. Разве это не значит говорить: “Так как добровольно вы не выберете недостойных, то я поставлю вас в необходимость выбирать тех, кого вы не хотите”. Не следует ли отсюда, что плебей даже не считает себя обязанным народу, если, ища консульства вместе с двумя патрициями, он может сказать, что выбран на основании закона, а не на основании голосования?
41. Они ищут способа исторгать должности, а не просить их! И они хотят так получить высшие почести, чтобы не быть обязанными за них, даже как за самые ничтожные; они предпочитают получать должности благодаря случаю, а не благодаря доблести. Есть некто, кто оскорбляется, что на него смотрят и его оценивают, кто считает справедливым, чтобы почести бесспорно принадлежали ему одному среди соперничающих соискателей, кто желает изъять себя из вашей оценки, кто делает ваши голоса обязательными, а не добровольными, рабскими, а не свободными. Я оставляю в стороне Лициния и Секстия; годы их бессменной власти вы считаете как годы царей на Капитолии; кто в настоящее время так низок в государстве, чтобы этот закон не делал для него доступ к консульству более легким, чем нам и детям нашим, если нас даже при желании вы не можете выбирать иногда, а этих должны выбирать, если даже не хотите.
О возмутительности сказано достаточно. Но это не важно, ибо достоинство относится к людским делам; а что сказать мне о презрении к религиозным верованиям и о нарушении ауспиций, что всецело касается бессмертных богов? Кто не знает, что при ауспициях основан этот город, что на войне и в мире, дома и на поле брани все делается при ауспициях? Кому же по обычаю предков принадлежит право ауспиций? Разумеется, патрициям, ибо ни один плебейский чиновник не выбирается при гаданиях. Нам же ауспиции до того близки, что не только избираемые народом патрицианские должностные лица избираются не иначе, как при гаданиях, но даже мы сами, без народного голосования, назначаем междуцаря при ауспициях и в частной жизни имеем ауспиции, которых плебеи не имеют, даже занимая должности. Итак, разве тот, кто выбирает плебейских консулов, не уничтожает ауспиции в государстве, отнимая их у патрициев, которые одни только имеют право совершать их? Пусть они теперь издеваются над религией: что-де в самом деле значит, если куры не станут есть, если они позже выйдут из клетки, если птица запоет, предвещая беду? Это пустяки! Но отцы наши, не пренебрегая этими самыми пустяками, сделали наше государство величайшим; и мы теперь, как будто мир с богами больше не нужен, оскверняем все обряды. Итак, пусть жрецы, авгуры, цари-жрецы выбираются из плебеев; на кого угодно будем возлагать шапку фламина Юпитера, лишь бы то был человек; передадим священные щиты, капища богов и заботы о богах тем, кому это не дозволено; пусть законы не вносятся, должностные лица не избираются при ауспициях, отцы не утверждают решений ни центуриатных, ни куриатных комиций; подобно Ромулу и Тацию, пусть царствуют в римском городе Секстий и Лициний, так как они дарят чужие деньги и земли. До того приятно поживиться за чужой счет! И не приходит в голову, что один закон, изгоняя хозяев из их владений, превращает поля в обширные пустыри, а другой, уничтожая кредит, – вместе с тем губит все человеческое общество. Ввиду всего этого, я полагаю, вам следует отклонить эти предложения. Да благословят боги ваше решение!»
42. Речь Аппия повлияла лишь настолько, что отложено было время принятия предложений. Избранные в десятый раз трибунами Секстий и Лициний провели закон об избрании из плебеев части духовных децемвиров. Пять было выбрано из патрициев, пять из плебеев; и казалось, что этот шаг открыл уже доступ к консульству. Удовольствовавшись этой победой, плебеи уступили патрициям, чтобы, не упоминая даже о консулах, в настоящее время были выбраны военные трибуны. Выбраны были Авл и Марк Корнелии (вторично), Марк Геганий, Публий Манлий, Луций Ветурий и Публий Валерий (в шестой раз).
В то время как, кроме осады Велитр, – исход этого дела не столько был сомнителен, сколько замедлился, – вне Рима царил мир, внезапное известие о галльской войне потрясло государство, и Марк Фурий в пятый раз был назначен диктатором. Он выбрал в начальники конницы Тита Квинкция Пена. Клавдий свидетельствует[428], что в этом году война с галлами велась около Аниена и что тогда была дана знаменитая битва на мосту, в которой Тит Манлий на виду у обоих войск убил галла, вызвавшего его на поединок, и снял с него ожерелье. Но большинство авторов склоняет меня верить, что это случилось по крайней мере на десять лет позже, в этом же году диктатор Марк Фурий сразился с галлами на альбанской территории. Победа римлян была несомненна и досталась им без труда, хотя воспоминание о прежнем поражении внушало великий страх перед галлами. Много тысяч варваров было убито в сражении, много – по взятии лагеря; другие, устремившиеся преимущественно в Апулию, разбрелись и скрылись от врага, частью потому, что далеко убежали, частью потому, что страшная паника рассеяла их в разные стороны. С согласия патрициев и плебеев диктатору назначен был триумф.
Едва успел он справиться с этой войной, как дома последовал страшный мятеж; упорная борьба заставила диктатора и сенат принять предложения трибунов; несмотря на нежелание патрициев, состоялись консульские комиции, на которых Луций Секстий был избран первым плебейским консулом. Но и на этом борьба не окончилась. Так как отцы отказывались утвердить избрание, то дело дошло почти до удаления плебеев и до других угроз, обычных в гражданских распрях, но наконец диктатор, предложив условия, примирил распрю: патриции сделали уступку плебеям относительно избрания плебейского консула, а плебеи патрициям – относительно избрания из среды знати одного претора, который должен был творить суд в городе. Так после продолжительного озлобления водворилось наконец согласие между сословиями, и сенат признал это дело заслуживающим того, чтобы были устроены Великие игры, – если когда-либо в других случаях, то особенно теперь бессмертные боги заслужили этого, – и к трем дням прибавлен был еще один; когда же плебейские эдилы стали отказываться от исполнения этого поручения, то патрицианские юноши воскликнули, что ради прославления бессмертных богов они охотно примут должности эдилов. Все выразили им признательность, и сенатским постановлением поручено было диктатору предложить народу, чтобы он избрал двух патрицианских эдилов, а за это отцы утвердят все решения комиций того [367 г.] года.
Книга VII
1. Этот год [366 г.] замечателен консульством «нового» человека и учреждением двух новых должностей – претуры и курульного эдильства. Должности эти выговорили себе патриции за уступку плебеям одного консульского места. Плебеи вручили консульство Луцию Секстию, по закону которого они приобрели право на него; патриции, благодаря влиянию на Марсовом поле, выхлопотали претуру Спурию Фурию Камиллу, сыну Марка, а эдильство – Гнею Квинкцию Капитолину и Публию Корнелию Сципиону – людям их сословия. В товарищи Луцию Секстию дан патриций Луций Эмилий Мамерцин.
В начале года были толки и о галлах, которые, по рассказам, сперва блуждали по Апулии и уже начали собираться, и об отпадении герников. Но так как всякие предприятия нарочито откладывались, с целью не дать плебейскому консулу возможности что-либо совершить, то во всем царили застой и тишина, напоминавшие то время, когда суды объявляются закрытыми[429]; только трибуны не утерпели, чтобы не заявить, что вместо одного плебейского консула знать получила трех патрицианских должностных лиц, восседающих, подобно консулам, на курульных креслах и облеченных в претексту, а претор даже творит суд, является как бы товарищем консулов и избран при тех же ауспициях; эти заявления заставили сенат устыдиться назначать выборы курульных эдилов из патрициев; сначала согласились выбирать через годичный промежуток плебеев, а затем уничтожено было при этом всякое различие сословий.
Затем, в консульство Луция Генуция и Квинта Сервилия [365 г.], не было ни смут, ни войн, но словно для того, чтобы среди людей не прекращались паника и опасности, появилась страшная моровая язва.
Рассказывают, что умер цензор, курульный эдил, три народных трибуна, соответственно, похоронено было и много людей из остального населения; но особенно памятною стала эта язва вследствие смерти Марка Фурия, хотя и не преждевременной, но вызвавшей много сожалений[430]. Ибо это был поистине единственный муж во всех положениях, первый во время мира и войны, до изгнания, еще более прославившийся в изгнании, как вследствие тоски по нему государства, которое, попав в плен, умоляло отсутствующего о помощи, так и вследствие счастья, с которым он, будучи возвращен отечеству, одновременно восстановил и его вместе с собой; затем в течение двадцати пяти лет – столько лет прожил он еще после того – Марк Фурий оставался на высоте такой великой славы и признан был достойным считаться вторым после Ромула основателем города Рима.
2. В этом и в следующем году [364 г.], в консульство Гая Сульпиция Петика и Гая Лициния Столона, продолжалась моровая язва. За это время не случилось ничего достойного упоминания, разве только то, что для испрошения примирения с богами совершены были в третий раз от основания города лектистернии. Но так как ни человеческие соображения, ни помощь богов не ослабляли силы болезни, то суеверие объяло умы и заставило, как говорят, в числе других мер к умилостивлению небесного гнева прибегнуть к учреждению сценических игр, делу новому для воинственного народа, так как до этого времени зрелища ограничивались только конскими бегами. Но, как почти всегда бывает в начале, игры эти ничего особенного не представляли, да и те были иноземного происхождения: приглашенные из Этрурии актеры[431], танцуя под аккомпанемент флейты, исполняли по этрусскому обычаю довольно красивые телодвижения, не сопровождая их ни текстом, ни жестами, соответствующими содержанию текста. Затем им начали подражать молодые люди, перекидываясь шутками в нескладных стихах и вместе с тем жестикулируя соответственно тому, что они говорили. Таким образом сценические представления были введены и благодаря частому повторению усовершенствовались. Доморощенные артисты получили название гистрионов, так как актер по-этрусски называется «истер»; теперь актеры уже не перекидывались друг с другом попеременно, как ранее, нескладными и грубыми стихами-экспромптами, подобными фесценнинским[432], но исполняли сатуры[433], положенные на музыку, причем пение сопровождалось уже игрой на флейте и соответствующими жестами.
По преданию, несколько лет спустя Ливий первый решился вместо сатуры поставить драму с определенным заранее содержанием; будучи, как все поэты того времени, и актером для собственных произведений и потеряв от частых повторений голос, он выпросил себе позволение ставить перед флейтистом мальчика для пения, сам же сопровождал его пение[434] гораздо более сильными телодвижениями, так как напряжение голоса при этом не мешало ему. Затем жесты гистрионов стали сопровождаться пением, а для них самих оставлен был только диалог[435]. После того как это правило стало лишать драматические представления комического и разнузданного характера и шутка мало-помалу начала превращаться в искусство, молодые люди, предоставив гистрионам играть пьесы, стали между собой перекидываться, по древнему обычаю, шутками в стихотворной форме; эти представления впоследствии названы были «эксодии» [436] и соединялись преимущественно с ателланскими пьесами[437]. Этот род сценических представлений, принятый от осков, молодежь удержала за собой, не дозволяя гистрионам осквернять его: отсюда осталось правило, что актеры, играющие ателланы, не переводятся из своей трибы в низшую и несут военную службу, как бы непричастные сценическому искусству.
Я счел нужным среди ничтожных зачатков всего другого изложить и возникновение игр, чтобы ясно было, от какого здравого начала дело дошло до настоящего безумия, едва терпимого даже в могущественных царствах[438].
3. И однако начало игр, предназначавшееся для религиозных целей, не облегчило ни суеверного страха умов, ни физических недугов; напротив того, паника достигла страшных размеров, когда разлитие Тибра затопило цирк и прервало представление на самой середине, как будто боги отвратились уже от людей и пренебрегали их умилостивлениями. И вот во второе консульство Гая Генуция и Луция Эмилия Мамерцина, когда уже не столько болезни угнетали тела, сколько изыскания умилостивительных средств занимали умы, из воспоминаний старожилов узнали[439], что некогда моровая язва прекратилась, когда диктатор вбил гвоздь. Под влиянием этого религиозного соображения сенат повелел назначить диктатора для вбивания гвоздя[440]. Избран был Луций Манлий, по прозванию Империоз, который назначил начальником конницы Луция Пинария.
Существует старинный закон, начертанный древними письменами и выраженный древним языком, чтобы тот, кто будет высшим претором, в сентябрьские иды вколачивал гвоздь; этот закон был прибит на правой стороне храма Юпитера Всеблагого Всемогущего, со стороны храма Минервы. Рассказывают, что, вследствие малого распространения письменности в те времена, гвоздь этот служил показателем числа лет и что закон о вбивании гвоздя был посвящен Минерве в ее храме потому, что она изобретательница числа. Цинций[441], тщательный исследователь таких памятников, говорит, что видны гвозди, показывающее число лет и в Вольсиниях, в храме этрусской богини Норции[442]. На основании этого же закона консул Марк Гораций, год спустя после изгнания царей, освятил храм Юпитера Всеблагого Всемогущего; впоследствии торжественное вбивание гвоздя от консулов было передано диктаторам, так как власть их выше. Затем, когда обычай этот был оставлен, церемония сама по себе была признана достаточно важной для того, чтобы ради нее избирать диктатора[443].
Выбранный только для этой цели диктатором Луций Манлий, точно он был избран для совершения подвигов, а не для одного только исполнения религиозного обряда, желая затеять войну с герниками, стал беспощадно производить набор, чем вызвал волнение среди молодых людей. И только когда на него поднялись все народные трибуны, он сложил с себя диктатуру, или уступая насилию, или из чувства стыда.
4. Тем не менее в начале следующего года [362 г.], в консульство Квинта Сервилия Агалы и Луция Генуция, народный трибун Марк Помпоний привлек Манлия к суду. Ненависть к себе Манлий возбудил суровостью набора, произведенного не только с материальным ущербом для граждан, но даже сопровождавшегося телесным насилием, так как одних, которые не отвечали на вызов, секли розгами, других заключали в оковы; но особенно ненавистен был его суровый нрав и тяжкое для свободного государства прозвание Империоз[444], данное ему за то, что он кичился своей жестокостью, проявляя ее столько же на посторонних, сколько и на своих кровных родных. Между прочим трибун ставил ему в вину, что он послал на рабскую работу, чуть ли не в тюрьму и на каторгу, своего юного сына, не уличенного ни в каком дурном деле, изгнав его из города, из дома, от пенатов, лишив форума, света, общества сверстников. Там знатного рода юноша, сын диктатора, ежедневно страдая, убеждался, что он действительно сын деспота-отца. Но за какую же вину? Оказывается, за то, что он не красноречив и имеет недостаток в произношении. Разве отец, если в нем есть хоть сколько-нибудь человечности, не должен был заботиться об устранении этого недостатка, а не карать за него и тем выставлять его на вид? Даже бессловесные животные не менее кормят и заботятся о тех своих детенышах, которые не вполне нормально развиты; а Луций Манлий, клянусь Геркулесом, злобой увеличивает несчастье сына, усиливает его умственную тупость и уничтожает в нем ту малую долю душевной бодрости, какая есть, заставляя его жить в деревне, как крестьянина, среди животных.
5. Эти обвинения озлобили всех, только не самого юношу; напротив, огорченный тем, что он является причиной ненависти и обвинений против отца, с целью доказать всем богам и людям свою готовность скорее быть на стороне отца, чем его врагов, он составляет план, доказывающий, правда, грубость и невежество, недостойный гражданина, но похвальный вследствие обнаружившейся в нем сыновней почтительности.
Тайно от всех, перепоясавшись ножом, он спешит рано утром в город, а от ворот немедленно в дом к трибуну Марку Помпонию, объявляет привратнику, что ему сейчас же нужно видеться с его господином; пусть он скажет, что он Тит Манлий, сын Луция. Немедленно его впустили (можно было рассчитывать, что он раздражен против отца и хочет сообщить какое-нибудь новое обвинение или подать какой-нибудь новый совет для ведения дела); обменявшись приветствиями, он заявляет, что желает поговорить без свидетелей. Когда всем велено было уйти подальше, он обнажает нож и, стоя над ложем с оружием, грозит немедленно убить трибуна, если он не повторит за ним слова клятвы: никогда не созывать собрания плебеев для обвинения его отца. Испуганный трибун, видя сверкающее перед глазами оружие, сознавая, что он безоружен, а тот юноша очень силен и, что особенно было страшно, тупо уверен в своей силе, клянется, как ему было приказано. Потом он публично заявил, что под давлением такого насилия отказался от своего намерения.
Хотя плебеи очень желали иметь возможность подать свои голоса относительно такого жестокого и гордого подсудимого, но им понравилось, что сын решился на такое дело в пользу отца; и это было тем похвальнее, что даже такая страшная суровость отца не заставила его забыть о сыновней преданности. Итак, этот поступок не только освободил отца от суда, но послужил и к возвеличиванию сына; когда впервые в том году было постановлено, чтобы военные трибуны при легионах были выбираемы подачей голосов (а раньше, как и теперь, так называемых руфулов вожди выбирали для себя сами[445]), юноша получил из шести мест второе, хотя, как человек, проведший свою молодость в деревне, вдали от людского общества, он не имел ни гражданских, ни военных заслуг, чтобы заручиться популярностью.
6. Рассказывают, что в том же году от землетрясения или от какой другой силы среди форума образовался огромной глубины провал, вроде обширной пещеры; и эту пропасть нельзя было наполнить землей, которую приносил туда каждый, прежде чем по совету богов стали расследовать, в чем заключается главная сила римлян; ибо, по заявлению гадателей, этот предмет и надо посвятить тому месту, если римляне хотят, чтобы их государство было вечно. Тогда, по преданию, Марк Курций, юноша, отличавшийся на войне, с упреком спросил недоумевавших граждан, ужели есть у римлян благо высшее, чем оружие и доблесть. Среди молчания, взирая на высящиеся над форумом храмы бессмертных богов и на Капитолий и простирая руки то к небу, то в зияющую пропасть к богам-манам, он обрек себя на жертву; сидя на коне, украшенном с возможной роскошью, он бросился в провал, а толпа мужчин и женщин забросала его приношениями и плодами; озеро, именуемое Курциевым, названо, согласно преданию, по его имени, а не по имени того древнего Курция Меттия, воина Тита Тация. Я не отказался бы от труда, если бы каким-нибудь путем исследователю возможно было добиться истины; но теперь, когда древность делает невозможной несомненную достоверность, надо держаться предания; и наименование озера согласно этому позднейшему сказанию является более славным.
После предотвращения этого грозного предзнаменования, в том же году сенат, напрасно отправив фециалов к герникам с требованием удовлетворения, после совещания решил внести в ближайший день предложение к народу относительно объявления им войны, и многочисленное собрание утвердило ее. Вести это дело выпало по жребию на долю консула Луция Генуция. Так как то был первый плебейский консул, которому предстояло вести войну под собственными ауспициями, то государство было в напряженном ожидании, решив, смотря по исходу предприятия, считать участие плебеев в почетных должностях за нечто хорошее или наоборот. Случайно вышло так, что Генуций, энергично выступивший против врага, попал в засаду и, когда легионы рассеялись от внезапного страха, был окружен и убит врагами, не знавшими, кто он. Когда весть об этом пришла в Рим, патриции, не столько опечаленные общественным несчастьем, сколько раздраженные неудачным начальствованием плебейского консула, повсюду громко заявляли, пусть плебеи идут, пусть избирают плебейских консулов, пусть передают ауспиции туда, куда не следует. Постановление плебейского собрания могло лишить патрициев почетных должностей; но разве проведенный без ауспиции закон обязателен и для бессмертных богов? Они сами отмстили за нарушение их воли и за свои ауспиции, прикосновение к которым человека, не имеющего на то права ни по законам человеческим, ни по законам божеским, повело за собою гибель войска и вождя, явилось предостережением, чтобы после того на комициях не допускалось нарушение права родов. Такими речами оглашались курия и форум. С согласия патрициев консул Сервилий назначает диктатором Аппия Клавдия, который противился закону и теперь с большим авторитетом нападал на последствия отвергнутого им решения; назначен был набор, и суды объявлены закрытыми.
7. Прежде чем диктатор с новыми легионами прибыл в землю герников, неожиданно под начальством легата Гая Сульпиция дано было блестящее сражение. Раздраженные и негодующие воины, ободряемые легатом, сделали вылазку против герников, которые вследствие гибели консула, нимало не сомневаясь в успехе, нагло подступили к римскому лагерю. Но надежды герников подойти к валу оказались тщетными: ряды их были расстроены, и они отступили. Затем, с прибытием диктатора, к старому войску присоединилось новое, и силы удвоились. Похвалы, возданные в собрании диктатором легату и воинам, которые своей доблестью защитили лагерь, увеличили мужество слышавших заслуженное одобрение, а в остальных возбудили соревнование.
Но и враги весьма деятельно готовились к войне: помня о прежней удаче и хорошо зная о подкреплениях, полученных неприятелем, они тоже увеличили свои силы. Поднялось все племя герников, пошли все, находящиеся в возрасте, годном для службы. Набрано было восемь когорт по четыреста человек, все отборных молодцов. Этот цвет молодежи они еще обнадежили и воодушевили постановлением выдавать им двойное жалованье; кроме того, они были освобождены от военных работ, чтобы, приберегая силы для одной битвы, сознавали, что их мужество должно быть выше обыкновенного, а чтобы оно было тем заметнее, в строю они были поставлены вне рядов.
Равнина в две мили отделяла римский лагерь от герников; посреди ее, почти на одинаковом расстоянии от обеих сторон, дана была битва. Сперва она была нерешительна, так как неоднократные попытки римских всадников своими нападениями привести в замешательство строй врагов оставались тщетными. Когда выяснилось, что результат не соответствует напряжению, всадники, посоветовавшись с диктатором и получив от него разрешение, оставили лошадей, со страшным криком выбежали вперед знамен и возобновили битву. И враг не выдержал бы их натиска, если бы не выступили чрезвычайные когорты, обладавшие таким же мужеством и такою же телесной силой.
8. Тут началась битва между лучшими воинами того и другого народа; и кто бы ни выбывал из строя с той и другой стороны вследствие общей судьбы войны, значение потери далеко превышало число погибших. Остальная масса воинов вверяет свою судьбу чужой доблести, считая, что битва передана выдающимся воинам. Много народу пало с обеих сторон, еще больше было раненых; наконец всадники, порицая один другого, стали спрашивать, что же еще остается, если, ни сидя на конях, они не могли прогнать врага, ни спешившись не могут добиться никакого результата? Какого еще третьего рода битвы ждут они? К чему они яростно выбежали перед знамена и сражаются не на своем месте? Такими словами они ободрили друг друга и с новым криком перешли в наступление; тут враг сперва дрогнул, затем отступил и уже наконец обратился в несомненное бегство; и трудно сказать, что дало перевес при таком равенстве сил; разве только роковая судьба того и другого народа могла увеличить и уменьшить мужество.
Римляне преследовали бежавших герников до самого лагеря, но за поздним временем воздержались от осады его. Замедление в появлении благоприятных предзнаменований при жертвоприношении мешало диктатору ранее полудня дать сигнал к сражению, которое потому и затянулось до ночи. На следующий день герники бежали, оставив лагерь, и найдено было несколько покинутых раненых, а жители Сигнии, заметив, что мимо их стен двигаются немногочисленные знамена, рассеяли отряд беглецов, которые в ужасе разбрелись по полям. И римлянам битва стоила многих жертв: погибла четвертая часть воинов, пало и несколько римских всадников – потеря также довольно значительная.
9. В следующем году [361 г.] консулы Гай Сульпиций и Гай Лициний Кальв двинулись с войском в землю герников и, не встретив врага в полях, взяли приступом их город Ферентин, когда же возвращались оттуда, жители Тибура заперли перед ними ворота. После многих предшествовавших обоюдных претензий это послужило последним толчком, чтобы фециалы, потребовав удовлетворения, объявили тибуртинскому народу войну.
Достаточно известно, что в том году диктатором был Тит Квинкций Пен, а начальником конницы Сервий Корнелий Малугинский. Макр Лициний свидетельствует, что диктатор был назначен для председательства в комициях и притом консулом Лицинием, потому что необходимо было воспротивиться преступному честолюбию его товарища, который, из желания продлить свое консульство, спешил созвать комиции ранее отправления на войну. Но авторитет Лициния ослабляется его стремлением прославить таким образом свой род. Не находя об этом никакого упоминания в древнейших летописях, я более склоняюсь к убеждению, что диктатор был выбран для войны с галлами; по крайней мере, в этом году галлы стояли лагерем у третьего камня за Аниенским мостом по Соляной дороге[446].
Объявив вследствие неожиданной и страшной войны с галлами суды закрытыми, диктатор привел к присяге всех молодых людей и, двинувшись из города с огромным войском, расположился лагерем по сю сторону Аниена. Между лагерями противников посередине находился мост, который никто не разрушал, чтобы не обнаружить своего страха. Из-за обладания этим мостом происходило много сражений, но неизвестность, на чьей стороне перевес силы, не позволяла решить, кому владеть им; тогда на пустой мост выступил галл огромного роста и закричал так громко, как только мог: «Ну-ка, пусть выходит на бой тот муж, которого Рим считает теперь самым храбрым, и пусть судьба нас двоих покажет, который народ выше на войне».
10. Долго знатнейшие римские юноши хранили молчание, как потому, что боялись отказаться от сражения, так и потому, что избегали желать такого опасного жребия; тогда Тит Манлий, сын Луция, тот самый, что защитил своего отца от преследования со стороны трибунов, оставив свой пост, обратился к диктатору. «Без твоего позволения, вождь, – сказал он, – я никогда не решился бы сражаться вне порядка, даже если бы видел верную победу; но если ты позволишь, то я хочу показать этому зверю, так яростно прыгающему перед вражескими знаменами, что я потомок того рода, который сверг галльский отряд с Тарпейской скалы!» Тогда диктатор сказал: «Хвала тебе, Тит Манлий, за твою доблесть и уважение к отцу и отечеству! Иди и с помощью богов докажи непобедимость римского имени!» Затем сверстники вооружают юношу; он берет щит пехотинца и препоясывается испанским мечом[447], удобным для рукопашного боя; когда он был таким образом вооружен и снаряжен, его выводят против галла, который глупо ликовал и даже – древние писатели сочли достойным упомянуть и об этом! – издеваясь, высовывал язык. Затем они вернулись на свои места, а посередине остались только два единоборца, вооруженных скорее для театрального представления, чем по требованиям войны, и, по мнению присутствующих, далеко не одинаковых по своему внешнему виду; один был огромного роста, в разноцветной одежде; орудие его было изукрашено и сверкало золотыми насечками; другой был среднего для воина роста, и оружие его, более удобное, чем красивое, не бросалось в глаза. Он не пел, не ликовал, не бряцал оружием попусту, но сердце его, полное мужества и молчаливого гнева, обнаружило всю свою стремительность лишь в самый решительный момент битвы. Когда они стали между двух армий и столько окружавших их людей колебались между страхом и надеждой, галл, подобно грозно высящемуся колоссу, протянув левою рукою щит против оружия наступавшего врага, со страшным шумом нанес удар мечом сверху, но безуспешно; римлянин, держа меч вверх, ударился щитом о нижний край щита противника и, приблизившись всем своим телом настолько, что его нельзя было ранить, проскользнул между телом врага и его оружием и несколькими ударами подряд пронзил ему живот и детородные части; огромный враг, падая, растянулся на большое пространство. Затем, не ругаясь над телом, Манлий снял с него только обрызганное кровью ожерелье и надел себе на шею. Страх, смешанный с удивлением, поверг галлов в оцепенение; римляне же, весело выступив со своих мест навстречу своему воину, поздравляя и восхваляя его, привели его к диктатору. Среди нескладных солдатских острот, похожих на стихи, слышалось прозвище «Торкват» [448]; повторялось оно и после и стало почетным именем для потомков и всего рода Манлиев. Диктатор поднес ему в подарок золотой венок и на сходке превознес величайшими похвалами этот поединок.
11. И действительно, он имел такое решительное влияние на исход всей войны, что галльское войско, в страхе покинув в следующую же ночь лагерь, перешло в тибуртинские пределы, а оттуда в Кампанию, заключив с тибуртинцами военный союз и получив щедрую помощь продовольствием.
Поэтому в следующем году [360 г.] консул Гай Петелий Бальб по повелению народа выступил с войском против тибуртинцев, тогда как его товарищ, Марк Фабий Амбуст, по жребию назначен был вести войну с герниками. Вернувшись из Кампании на помощь тибуртинцам, галлы, несомненно под их руководством, производили страшные опустошения в лабиканских, тускуланских и альбанских полях; и Римское государство, довольствуясь для ведения войны с тибуртинцами предводительством консула, для ведения неожиданной и страшной войны с галлами вынуждено было избрать диктатора. Выбран был Квинт Сервилий Агала, который назначил начальником конницы Тита Квинкция и, с согласия отцов, дал обет отпраздновать Великие игры, если война будет успешна.
Приказав консульскому войску остаться на месте, чтобы сдержать тибуртинцев собственной войной, диктатор привел к присяге всю молодежь, и никто не отказывался от службы. Собраны были силы всего города, и битва произошла недалеко от Коллинских ворот на глазах родителей, жен и детей, одна мысль о которых даже для отсутствующих является важным стимулом, а тут, находясь перед глазами, они воодушевляли воинов, вызывая в них чувство чести и сострадания. После большого кровопролития с обеих сторон галлы наконец подались назад. В бегстве они устремились в Тибур, как бы к оплоту галльской войны. Во время этого блуждания недалеко от Тибура их встретил консул Петелий и загнал в город вместе с теми тибуртинцами, которые вышли к ним на помощь. Как диктатор, так и консул вели дело весьма успешно. И другой консул, Фабий, окончательно победил герников, дав сперва незначительные сражения, а в конце одну блестящую битву, когда враги напали на него со всеми своими силами. Торжественно похвалив консулов в сенате и перед народом, уступив им славу даже своих личных подвигов, диктатор сложил власть. Петелий праздновал двойной триумф – над галлами и тибуртинцами; для Фабия было признано достаточным, чтобы он вступил с овацией в город.
Тибуртинцы начали насмехаться над триумфом Петелия, спрашивая, где он сражался с ними в строю; немногие из них вышли за ворота посмотреть на бегство и смятение галлов и вернулись в город, увидев, что и они подвергаются нападению, что бьют, не различая, всякого встречного; и этот подвиг римляне признали достойным триумфа! Но для того, чтобы они не считали особенно удивительным и важным смятение, произведенное ими у неприятельских ворот, они увидят под своими стенами еще бóльшую панику.
12. Итак, в следующем году [359 г.], в консульство Марка Попилия Лената и Гнея Манлия, выступив среди тишины в самом начале ночи из Тибура, они враждебно подступили к городу Риму. Неожиданность и ночной страх произвели панику среди внезапно разбуженного населения; к тому же большинство не знало, кто враги и откуда они пришли; однако быстро последовал призыв к оружию, и ворота были обезопасены крепкими сторожевыми постами, а стены – отрядами; когда же на рассвете обнаружилось, что перед стенами находится незначительная шайка, да и враги-то не кто иные, как тибуртинцы, консулы, выйдя из двух ворот, напали с обеих сторон на подвигавшегося уже к стенам неприятеля, и тогда стало ясно, что тибуртинцы явились, более рассчитывая на случай, чем на свою доблесть: до такой степени они едва выдержали первый натиск римлян. Мало того, все пришли даже к убеждению, что их появление послужило ко благу римлян, так как страх такой близкой войны подавил начинавшуюся уже распрю между патрициями и плебеями.
Другое нападение врагов, не столько угрожавшее городу, сколько полям, произошло в следующем году [358 г.]: в римские пределы, главным образом с той стороны, которая прилегает к Этрурии, вступили тарквинийцы, производя опустошение; после тщетного требования удовлетворения новые консулы Гай Фабий и Гай Плавтий по приказанию народа объявили им войну; на долю Фабия выпала борьба с ними, на долю Плавтия – борьба с герниками. Усиливались слухи и о войне с галлами. Но среди многих ужасов утешением послужило дарование мира латинам по их просьбе и прибытие от них большого числа воинов на основании старинного договора[449], что не исполнялось ими в течение многих лет. Ввиду получения римлянами этого подкрепления не особенно важным представлялся слух, что галлы только что прибыли в Пренесту, а оттуда заняли позицию в окрестностях Педа. Решено было назначить Гая Сульпиция диктатором, для чего был приглашен консул Гай Плавтий; в начальники конницы диктатору был дан[450] Марк Валерий. Они повели против галлов отборных воинов, взятых из двух консульских армий.
Эта война шла гораздо медленнее, чем желательно было той и другой стороне. Сперва только галлам страстно хотелось сразиться, но потом и римские воины стали рваться к оружию и бою, и их стремительность значительно превышала стремительность галлов; ввиду этого диктатору вовсе не хотелось без всякой необходимости рисковать идти на врага, которого с каждым днем ослабляло само время и пребывание в чужой стране без запасов продовольствия, без сильных укреплений; сверх того, вся сила их тела и духа заключалась в стремительности и слабела от незначительного промедления.
Затягивая вследствие таких соображений войну, диктатор объявил строгое наказание тому, кто самовольно вступит в бой с врагом. Огорченные этим, воины, стоя на сторожевых постах и в караулах, сперва бранили между собой диктатора, а иногда сетовали и на отцов, что они не поручили ведение войны консулам, а выбрали чрезвычайного вождя, единственного полководца, который думает, что победа свалится ему в руки с неба, пока он будет бездействовать. Затем тот же самый ропот стал раздаваться открыто и в более резкой форме; воины грозили без приказания вождя или вступить в бой, или толпой уйти в Рим. К воинам начали присоединяться центурионы, и не в отдельных только группах слышался глухой ропот, а уже на сборных пунктах[451] и на площади перед палаткой главнокомандующего велись громогласно такие разговоры; толпа доходила до размеров собрания, и отовсюду слышались громкие заявления, что немедленно надо идти к диктатору: пусть от лица войска говорит Секст Туллий, как прилично его доблести.
13. Уже в седьмой раз Туллий был начальником первой сотни, и не было в войске, по крайней мере в числе тех, которые служили в пехоте, человека более выдающегося своими подвигами. Идя впереди рядов воинов, он направляется к трибуналу и, к удивлению Сульпиция, смотревшего не столько на толпу, сколько на вождя ее – Туллия, – самого точного исполнителя его распоряжений, говорит: «Диктатор! Конечно, по просьбе всего войска я являюсь защитником его перед тобой, так как оно пришло к убеждению, что ты признал его виновным в трусости и едва ли не ради позора лишил оружия. Если бы нас можно было упрекнуть, что мы где-нибудь отступили, что мы бежали перед врагом, что мы позорно покинули знамена, то и тогда я считал бы справедливым просить тебя позволить нам доблестью загладить свою вину и новой славою уничтожить воспоминание о преступлении. Даже разбитые при Аллии легионы, отправившись потом из Вей, доблестью спасли погибавшее по их трусости отечество. Наше дело и слава, по милости богов, благодаря счастью твоему и римского народа, не запятнаны; впрочем, о славе я едва ли смею говорить, так как и враги всячески издеваются над нами, точно над бабами, спрятавшимися за валом, и ты, наш вождь, что нам еще обиднее, думаешь, что твое войско лишено храбрости, оружия, силы, и, не испытав нас, до того отчаялся, что считаешь себя вождем слабых инвалидов. Ибо какое другое основание можем мы признать, почему ты, старый вождь, самый мужественный в войне, сидишь, что называется, сложа руки? Ведь как бы то ни было, справедливее думать, что ты усомнился в нашей доблести, чем мы в твоей. Если же это решение не твое, а общественное, если какое-нибудь соглашение отцов, а не галльская война держит нас вдали от города и пенатов, то, прошу тебя, считай, что слова мои обращены не воинами к вождю, а плебеями к патрициям: ибо кто может сердиться, если плебеи заявляют о желании иметь свои планы, когда у вас есть свои? Мы воины, а не рабы ваши, мы отправлены на войну, а не в изгнание; если кто подаст сигнал, если выведет на бой, как это достойно мужей и римлян, то мы будем сражаться; если же оружие не нужно, то мы будем пользоваться миром лучше в Риме, чем в лагере. Это пусть будет сказано патрициям; тебя же, вождь, мы, твои воины, просим, дай нам возможность сразиться. Желая победить, мы хотим победить под твоим предводительством, тебе поднести за отличие лавровый венок, с тобой с триумфом войти в город, сопровождая твою колесницу, с поздравлениями и ликованием вступить в храм Юпитера Всеблагого Всемогущего». Речь Туллия была прервана мольбами толпы, и отовсюду разразились крики, чтобы он дал сигнал, чтобы приказал взять оружие.
14. Считая дело хотя и правым, но подающим дурной пример, диктатор, однако, заявил, что он исполнит желание воинов и, удалившись, начал расспрашивать наедине Туллия, в чем дело и как это все могло случиться. Туллий усердно просил диктатора не думать, что он забыл о воинской дисциплине, о своем положении и о величии вождя; что он не отказался быть вожаком возбужденной толпы, которая обыкновенно бывает похожа на своих руководителей, из-за того только, чтобы выбор не пал на кого-нибудь такого, каких выбирает мятежная толпа; он во всяком случае не сделает ничего против воли вождя, но и ему, Сульпицию, всячески надо позаботиться удержать войско в повиновении; такое сильное возбуждение умов трудно сдерживать: они сами выберут себе место и время сразиться, если этого не даст им вождь.
Во время этого разговора галл хотел угнать вьючный скот, который пасся за валом, но два римских воина отняли его. Галлы начали бросать в них камнями, затем поднялся крик с римского поста, и с обеих сторон воины выбежали вперед. И уже дело едва не дошло до настоящего сражения, но центурионы быстро разняли бойцов. Этот случай, конечно, убедил диктатора в справедливости слов Туллия, и так как дело не терпело уже отлагательства, то объявляется распоряжение, что завтра будет бой.
Однако диктатор, начиная сражение и полагаясь не столько на силу, сколько на мужество своих, осматривался и обдумывал, как бы путем какой-нибудь хитрости напугать врагов. Его изворотливый ум изобретает новое средство, которым впоследствии пользовались многие наши и иноземные вожди, а некоторые пользуются даже и в наше время. Он приказывает снять с мулов вьючные седла и оставить только по две попоны, сажает на них погонщиков, вооруженных оружием, взятым частью у пленников, частью у больных воинов. Набрав около тысячи таких воинов, он присоединяет к ним сотню всадников, приказывает ночью подняться на горы, господствующие над лагерем, спрятаться в лесу и не двигаться оттуда ранее, чем он подаст сигнал. Сам же на рассвете начинает старательно вытягивать строй у подошвы гор с тем, чтобы враг занял позиции против гор. Когда были окончены приготовления к тому, чтобы навести на врага пустой страх, что оказалось едва ли не более действительным, чем настоящие силы, сперва галльские вожди думали, что римляне не спустятся на равнину, но, увидев их внезапное движение вниз, они жадно ринулись в бой, и битва началась прежде, нежели вожди подали сигнал.
15. Более ожесточенное нападение сделали галлы на правый фланг; и римляне не могли бы устоять, если бы случайно там не находился диктатор, который окликнул Секста Туллия и спросил, обещал ли он, что воины так будут сражаться; где те крики, требовавшие оружия, где угрозы, что они пойдут на бой без приказания главнокомандующего? Вот сам вождь громким голосом призывает к битве и с оружием в руках идет впереди знамен! Последует ли за ним кто-нибудь из тех, которые только что хотели быть вождями, эти храбрецы в лагере и трусы в строю? То, что слышали воины, была правда; итак, чувство стыда так сильно подействовало на них, что, забыв об опасности, они бросились на врага среди тучи вражеских стрел. Это почти безумное нападение первое поколебало врагов; затем выпущены были всадники, которые обратили их в бегство. Сам диктатор, видя, что строй врагов с одной стороны дрогнул, двинул знамена на левый фланг, куда, он видел, собирается толпа неприятелей, и дал условленный знак тем, которые находились на горе. Когда и оттуда послышался новый крик и галлы увидали, что по склону горы двигаются войска в их лагерь, тогда, из страха быть отрезанными, они оставили битву и в беспорядочном бегстве устремились к лагерю. Когда же их там встретил начальник конницы Марк Валерий, который, прогнав правый фланг, угрожал неприятельским укреплениям, они повернули по направлению к горам и лесам, и там многие из них были захвачены погонщиками, обманно принявшими вид всадников, а по окончании битвы произошло жестокое истребление и тех, которых страх загнал в леса.
И после Марка Фурия не было более справедливого триумфа над галлами, чем триумф Гая Сульпиция. Между прочим довольно большое количество золота из галльской добычи было положено под своды Капитолийского храма и объявлено священным.
В том же году вели войны и консулы, но с неодинаковым успехом; ибо герники были окончательно побеждены и покорены Гаем Плавтием, а товарищ его Фабий неосторожно и необдуманно сразился с тарквинийцами. И потеря его в этой битве была не так значительна, но тарквинийцы принесли в жертву триста семь римских воинов, взятых в плен; эта позорная казнь сделала бесчестие римского народа гораздо более чувствительным. К этому поражению присоединилось и опустошение римских полей, произведенное внезапным набегом сперва привернатов[452], а затем жителей Велитр.
В том же году присоединены были две трибы – Помптинская и Публилиева[453] и отпразднованы игры, обещанные диктатором Марком Фурием[454]. Народный трибун Гай Петелий, с утверждения отцов, впервые внес к народу предложение об искании должностей; полагали, что этот закон стеснил происки главным образом «новых» людей, которые имели обыкновение ходить по ярмарочным площадям и другим местам, где бывали многочисленные собрания народа[455].
16. В следующем году [357 г.], в консульство Гая Марция и Гнея Манлия, народные трибуны Марк Дуиллий и Луций Менений провели далеко не такое приятное для патрициев предложение о взимании 8 1/3 процентов[456], и плебеи приняли его с гораздо бóльшим удовольствием.
К новым войнам, решенным в предыдущем году, присоединилась еще вражда с фалисками, вызванная двояким преступлением с их стороны: молодежь их служила вместе с тарквинийцами, и кроме того, они не выдали бежавших после неудачной битвы в Фалерии, несмотря на то, что римские фециалы требовали удовлетворения. Поручение вести эту войну выпало на долю Гнея Манлия.
Марций вступил с войском в поля привернатов, которые в течение долгих лет мира оставались нетронутыми, и дал воинам богатую добычу. К обилию он присоединил щедрость, так как, не отделяя ничего в общественную казну, помог воинам увеличить свое частное благосостояние. Когда привернаты, укрепив лагерь, заняли позицию перед своими стенами, то он, созвав воинов на собрание, сказал: «Теперь я даю вам в добычу лагерь и город врагов, если вы обещаетесь быть храбрыми в бою и быть столько же готовыми сражаться, как брать добычу». Громко требуют воины сигнала и, воодушевленные несомненной надеждой, мужественно идут на бой. Тогда стоявший перед знаменами Секст Туллий, о котором упомянуто выше, воскликнул: «Смотри, вождь, как твое войско исполняет свои обещания!» С этими словами, отбросив копье и обнажив меч, он нападает на врага. За Туллием последовали все, стоявшие перед знаменами, и при первом натиске опрокинули врага; затем они преследовали бегущих до города, который сдался лишь тогда, когда были уже придвинуты к стенам лестницы. Над привернатами отпразднован был триумф.
Другой консул не сделал ничего достопамятного, кроме того, что в лагере под Сутрием небывалым способом провел в трибутных комициях закон[457] об уплате пяти процентов каждым, кого отпускают на волю; так как этот закон прибавлял значительный косвенный доход истощенной казне, то отцы утвердили его. Однако народные трибуны, не столько ввиду самого закона, сколько опасаясь подаваемого им дурного примера, под страхом смертной казни запретили созывать народ вне пределов, где власть главнокомандующего ограничена, так как, если это будет допущено, то присягнувшие консулу воины могут принять всякое предложение, как бы пагубно оно ни было для народа.
В том же году Марк Попилий Ленат добился присуждения Гая Лициния Столона к уплате десяти тысяч фунтов меди на основании проведенного им закона, так как тот вместе с сыном владел тысячей югеров земли и, освободив сына от своей власти, обошел закон.
17. Затем новые консулы – Марк Фабий Амбуст во второй раз и Марк Попилий Ленат тоже во второй раз – вели две войны [356 г.]: одну легкую, с тибуртинцами, под предводительством Лената, который, загнав врага в город, опустошил поля; а фалиски и тарквинийцы в первой битве разбили другого консула. Страшная паника была следствием того, что их жрецы, шествуя, подобно фуриям, с пылающими факелами и неся перед собой змей[458], смутили римских воинов своим необыкновенным видом. И тогда, точно обезумевшие и ошеломленные громовым ударом, римские воины в страхе бросились в свои укрепления; но затем, когда консул, легаты и трибуны стали смеяться над ними и бранить их, что они, как дети, боятся просто кукол, тогда стыд внезапно изменил настроение, и, как бы ослепленные, они устремились на то самое, от чего бежали. Уничтожив таким образом пустые затеи врагов и напав на самих вооруженных воинов, римляне опрокинули все их войско; овладев еще в тот же день лагерем и получив огромную добычу, они вернулись победителями, издеваясь среди солдатских шуток как над маскарадом, устроенным врагами, так и над своим страхом.
Вслед за этим поднимается и все этрусское племя и, под предводительством тарквинийцев и фалисков, доходит до Соляных варниц. Чтобы отразить эту опасность, выбран был первый диктатор из плебеев[459] Гай Марций Рутул, назначивший начальником конницы также плебея Гая Плавтия. То обстоятельство, что и диктатура стала уже общим достоянием, конечно, возмутило патрициев, и они всеми мерами старались помешать всем постановлениям и военным приготовлениям диктатора. Тем с большей готовностью народ соглашался на все его предложения. Двинувшись из города и переправив войско на плотах во все пункты, где молва указывала на присутствие неприятеля, он захватил много грабителей, бродивших врассыпную вдоль обоих берегов Тибра; напав врасплох, он овладел и лагерем и взял в плен 8000 врагов, а остальных или убил, или прогнал с римских земель. После этого он отпраздновал триумф, без согласия отцов, по воле народа.
Так как не желали, чтобы в консульских комициях председательствовал плебейский диктатор или консул, а между тем другого консула, Фабия, задерживала война, то дело дошло до междуцарствия. Междуцарями последовательно один за другим были Квинт Сервилий Агала, Марк Фабий, Гней Манлий, Гай Фабий, Гай Сульпиций, Луций Эмилий, Квинт Сервилий, Марк Фабий Амбуст. Во время второго междуцарствия возник спор, так как выбранными оказывались два патрицианских консула[460], а на протест трибунов междуцарь Фабий заметил, что в Двенадцати таблицах существует такой закон, по которому последняя воля народа имеет силу закона, а народное решение и голосование налицо. Так как своим протестом трибуны добились только отсрочки комиций[461], то все же были выбраны в консулы патриции Га й Сульпиций Петик в третий раз и Марк Валерий Публикола, в тот же день и вступившие в должность.
18. В (399) 400 году от основания Рима, в 35 году по отстоянии его от галлов, одиннадцать лет спустя после того, как плебеи получили консульство, междуцарствие сменилось вступлением во власть двух патрицианских консулов, Гая Сульпиция Петика (в третий раз) и Марка Валерия Публиколы. В том же году после незначительной борьбы отнят был у тибуртинцев Эмпул, велась ли та война под ауспициями обоих консулов, как свидетельствуют некоторые писатели, или в то время, как Валерий воевал против тибуртинцев, консул Сульпиций опустошал также поля тарквинийцев.
Более значительную борьбу вели консулы дома – с плебеями и трибунами, считая уже делом своей добросовестности, а не только доблести вручить консульство двум патрициям точно так, как оно получено было ими, двумя патрициями; мало того, они думали, что или совсем следует отказаться от консульства, если оно становится плебейской должностью, или владеть им безраздельно, как то было при отцах их. На это плебеи роптали: зачем жить, зачем считаться частью государства, если они все не могут удержать того, что приобретено доблестью двух мужей, Луция Секстия и Гая Лициния? Лучше терпеть или царей, или децемвиров, или власть иного, еще более ненавистного наименования, чем видеть двух патрицианских консулов, а не поочередно повелевать и подчиняться, предоставляя только одной части граждан бессменно властвовать и считать плебеев рожденными только для одного рабства. Нет недостатка в трибунах, подстрекателях к мятежам, но когда все поднялись самостоятельно, то трудно найти руководителей. После нескольких напрасных собраний на Марсовом поле, после многих бурных дней комиций, упорство консулов одолело наконец плебеев, и уныние их дошло до того, что они с грустью последовали за трибунами, громко заявлявшими, что свобода погибла, что приходится оставить уже не только Марсово поле, но и город, плененный и подавленный господством патрициев. Покинутые частью народа, консулы, несмотря на малолюдство, с нисколько не меньшей энергией довели комиции до конца. В консулы были выбраны два патриция – Марк Фабий Амбуст (в третий раз) и Тит Квинкций. В некоторых летописях вместо Тита Квинкция я нахожу имя консула Марка Попилия.
19. В этом году [354 г.] были две удачные войны. С тибуртинцами борьба продолжалась, пока они не сдались. У них был взят город Сассула; такова же была бы участь и остальных городов, если бы все племя, положив оружие, не подчинилось консулу. Над тибуртинцами был отпразднован триумф, в других же отношениях с ними поступили кротко; с тарквинийцами расправились жестоко: много их перебили в бою, а из огромного числа пленников выбрали триста пятьдесят восемь знатнейших для отправки в Рим; остальных, простолюдинов, убили. Не менее жестоко поступил народ с теми, которые были посланы в Рим: все они были биты розгами посреди форума и обезглавлены. Это наказание было возмездием врагам за принесение в жертву римлян на тарквинийском форуме.
Поделиться книгой: