В начале этого года, в то самое время, когда народные трибуны, пользуясь нежеланием кого-либо из товарищей выступать с протестами, высокомерно заговорили о своем проекте, непременно желая добиться его утверждения, а консулы именно потому не с меньшей энергией старались помешать тому плану и внимание всего государства обращено было на одну эту борьбу, – в это самое время эквы завоевывают находившуюся в их земле римскую колонию Вителлию. Значительнейшей части колонистов удалось невредимо спастись в Рим, благодаря только тому обстоятельству, что изменники предали ночью город, и это и дало возможность колонистам беспрепятственно убежать из города задними ходами. На долю консула Луция Лукреция досталось ведение войны с эквами. Он отправился туда с войском, в открытом сражении разбил врагов и победоносно вернулся в Рим, для того чтобы здесь вступить в более серьезную борьбу. Назначен был день для явки в суд народным трибунам истекшего двухлетия, Авлу Вергинию и Квинту Помпонию, защитить которых целым сословием требовала честь сената; и в самом деле, их никто не обличал ни в предосудительном поведении в частной жизни, ни в неправильном исполнении должности, а только в том, что они, из одного желания угодить патрициям, выступали с протестами против предложения трибунов. Озлобление плебеев взяло, однако, верх над благодарностью сената, и был подан прискорбнейший пример осуждения невинных: они были приговорены каждый к уплате штрафа в десять тысяч тяжелых медных ассов. Это сильно огорчило патрициев. Камилл открыто обвинял плебеев в преступлении, говоря, что они, обратившись уже против своих, не понимают, как своим недобросовестным судом над трибунами уничтожили право протеста, а упразднив это право, ниспровергли и власть трибунскую. Ибо заблуждаются те, которые рассчитывают, что сенат будет сносить разнузданное своеволие этой магистратуры. Если от произвола трибунов нельзя избавиться при помощи трибунов же, то сенаторы сумеют найти для этого другое средство. При этом он громко упрекал консулов за то, что они допустили, чтобы народные трибуны, выступившие сторонниками воли сената, обманулись в покровительстве, обещанном им от имени государства. Открыто выступая с подобного рода речами на сходках народа, Камилл с каждым днем все больше разжигал людское озлобление.

30. Камилл неустанно подстрекал сенат противодействовать законопроекту, говоря, что когда наступит день внесения законопроекта, то они должны всходить на форум не иначе, как помня, что им предстоит вступить в жестокий бой за жертвенники, за очаги, за храмы богов, за ту землю, на которой они родились. Что касается лично его, Камилла, то если бы только не грешно было думать о своей славе среди такой опасной борьбы в отечестве, для него было бы даже лестно, чтобы город, им взятый, был густо заселен, чтобы он ежедневно созерцал памятник своей славы и имел перед глазами город, изображение которого несли во время его триумфа[372], чтобы все ходили по местам, где остались следы его славных подвигов. Но он считает грехом заселять город, покинутый и преданный бессмертными богами, он считает грехом жить римскому народу на плененной земле и менять победившее отечество на отечество побежденное.

Возбужденные такими увещаниями первого среди граждан человека, патриции – и старые, и молодые – в день внесения законопроекта сомкнутой толпой явились на форум. Разойдясь по своим трибам, каждый подходил к своим землякам и умолял их со слезами на глазах не покидать того самого отечества, за которое так мужественно и так счастливо сражались они сами и их отцы. Они указывали при этом на Капитолий, на храм Весты, на прочие лежащие вокруг храмы богов, умоляли не гнать римский народ в изгнание, на чужбину, от родной земли, от богов-пенатов в неприятельский город, не доводить дела до того, чтобы, во избежание необходимости покинуть Рим, приходилось сожалеть о взятии Вей.

Действовали они не силой, но просьбами, в которых притом же постоянно слышалось слово «боги», поэтому значительная часть народа прониклась чувством религиозного страха и законопроект был отвергнут большинством одной трибы. И до такой степени победа эта была радостна для патрициев, что на следующий же день по предложению консулов было издано сенатское постановление разделить между плебеями вейскую землю по семь югеров на человека и принимать в расчет не только отцов семейств, но и всех свободных членов семьи, чтобы они с удовольствием растили детей в надежде на такое обеспечение.

31. Очарованные таким щедрым подарком, плебеи не стали оказывать никакого противодействия открытию консульских комиций. Консулами выбраны были Луций Валерий Потит и Марк Манлий, получивший потом прозвище Капитолийского [392 г.]. Эти консулы отпраздновали те Великие игры, которые Марк Фурий, будучи диктатором, пообещал в войну с Вейями. В этом же году освящен храм Юноны Царицы, обещанный тем же диктатором и в ту же войну; и предание повествует, что освящение это имело особенную торжественность благодаря необыкновенному усердию римских матрон.

С эквами велась на Альгиде война, но совсем не заслуживающая внимания, потому что враги были разбиты чуть не прежде, чем вступили в бой. Валерию за особенную неутомимость, которую он обнаружил при истреблении врагов во время бегства их, назначен был триумф, а Манлию разрешено вступить в город с овацией. В том же году возгорелась война с новыми врагами – вольсинийцами[373]; однако не было средств отправить туда армии вследствие голода и мора, свирепствовавших в римской области и вызванных засухой и страшным зноем. Безнаказанность придала вольсинийцам слишком большую самоуверенность, и они, соединившись с саппинатами, без всякого вызова сделали набег на римские поля; это послужило поводом к объявлению войны обоим этим народам.

Умер Гай Юлий, цензор, на его место был избран Марк Корнелий. Такое замещение признано было впоследствии несогласным с волей богов, потому что в то пятилетие был взят Рим; и с того времени уже никогда не назначается новый цензор на место умершего. Когда заболели и оба консула, тогда было решено прибегнуть к междуцарствию для того, чтобы возобновить ауспиции. Итак, согласно постановлению сената, консулы сложили с себя должность, и междуцарем назначен был Марк Фурий Камилл, который выбрал в междуцари Публия Корнелия Сципиона, а этот в свою очередь Луция Валерия Потита. Под председательством последнего произведены были выборы шести военных трибунов с консульской властью для того, чтобы в случае болезни кого-либо из них государство не оставалось без достаточного числа магистратов.

32. В квинктильские календы вступили в должность военных трибунов Луций Лукреций, Сервий Сульпиций, Марк Эмилий, Луций Фурий Медуллин (в седьмой раз), Агриппа Фурий и Гай Эмилий (во второй раз) [391 г.]. Из них на долю Луция Лукреция и Гая Эмилия выпало ведение войны с вольсинийцами, а на долю Агриппы Фурия и Сервия Сульпиция – с саппинатами. Сражение с вольсинийцами произошло раньше. По числу врагов война эта была страшная, но по степени боевого напряжения совсем незначительная. В первой же схватке войско вольсинийцев было разбито, 8000 вооруженных обращены были в бегство, и, окруженные со всех сторон нашей конницей, они положили оружие и сдались. Слух об исходе этой войны заставил саппинатов отказаться от мысли попытать счастье на поле сражения; вооруженные, они защищались за стенами. Не встречая теперь никакого сопротивления своим действиям, римляне отовсюду угоняли добычу: и с полей саппинатов, и с полей вольсинийцев, пока наконец вольсинийцам, утомленным войною, не было дано на двадцать лет перемирие с тем условием, чтобы они дали римскому народу удовлетворение и заплатили войску жалованье за текущий год.

В этом же году один плебей по имени Марк Цедиций сообщил трибунам, что на Новой улице, в том месте, где ныне стоит часовня, за храмом Весты, он услышал среди ночной тишины голос громче человеческого, повелевавший предупредить власти о приближении галлов. На это сообщение, как исходившее от простолюдина, по обыкновению не обращено было никакого внимания, тем более что речь шла о народе далеком и потому менее известном. И несмотря на угрозы рока, не только пренебрегли предостережениями богов, но в лице Марка Фурия удалили из города и единственного человека, который мог бы помочь беде. Как только народный трибун Луций Апулей назначил ему день для явки в суд по делу о вейской добыче, он, опечаленный еще за последнее время смертью сына-юноши, предварительно пригласил к себе в дом земляков по трибе и клиентов, большею частью плебеев, с тем, чтобы узнать их настроение. Получив от них ответ, что они готовы заплатить за него всякий штраф, к какому он будет присужден, но освободить его от суда не могут, он удалился в изгнание, моля бессмертных богов как можно скорее заставить неблагодарных граждан, причинивших ему безвинно такую обиду, пожалеть о нем. Уже в свое отсутствие Камилл был присужден к уплате штрафа в размере пятнадцати тысяч тяжелых медных ассов.

33. Удален был в изгнание гражданин, который, оставаясь в городе, мог помешать взятию Рима, если только в человеческих делах есть что-нибудь верное, а между тем роковой для города день приближался, и в это-то время от клузийцев пришли послы с просьбой о помощи против галлов.

Народ этот, как передает молва, прельщен был сладостью плодов и особенно вином, служившим ему в ту пору еще незнакомым удовольствием, перешел Альпы и силой занял поля, раньше возделанные этрусками. А вино завез, говорят, в Галлию один клузиец по имени Аррунт, и с той именно целью, чтобы привлечь галлов; он был опекуном Лукумона и рассердился на него за то, что тот соблазнил его жену, а отмстить ему, вследствие могущества юноши, мог только при помощи чужеземной силы; этот-то Аррунт, говорят, и был проводником галлов во время их перехода через Альпы и подстрекателем к осаде Клузия.

Я, положим, готов допустить, что к Клузию привел галлов Аррунт или другой какой-нибудь клузиец; но вполне достоверно то, что те галлы, которые осадили Клузий, не первые перешли Альпы: галлы спустились в Италию за двести лет до осады Клузия и до взятия Рима; и галльские войска вступили в столкновение в первый раз не с этим этрусским народом: они часто сражались еще гораздо раньше с этрусками, жившими между Апеннинскими и Альпийскими горами. Туски[374] еще до основания Рима владели огромными пространствами на суше и на море. Наименования Верхнего и Нижнего морей, омывающих Италию наподобие острова, указывают на прошлое могущество тусков, потому что италийские народы одно море назвали Тускским, по имени всего народа, а другое – Адриатическим морем, по имени Атрии, колонии тусков; греки эти самые моря зовут одно Тирренским, а другое Адриатическим[375]. Земли, простирающиеся от одного моря до другого, туски заселили, основав там по двенадцать городов по сю сторону Апеннин до Нижнего моря, а с течением времени выслав колонии и по ту сторону Апеннин, в таком же числе, сколько и метрополии, и заняв этими колониями все местности за рекой Пад[376] вплоть до Альп, за исключением земли венетов, заселявших угол морского залива. От них, несомненно, ведут начало и альпийские народы, особенно реты; но, вследствие характера местности, они сделались дикими до того, что из прошлого не сохранили ровно ничего, кроме акцента в языке, да и то испорченного.

34. О переходе галлов в Италию мы имеем следующие сведения. В царствование в Риме Тарквиния Древнего[377] верховная власть над кельтами, составляющими третью часть Галлии[378], находилась в руках битуригов; они же всякий раз назначали и царя в Кельтику. Таким царем был в ту пору Амбигат; он располагал громадным влиянием благодаря личным качествам и тому богатству, которым обладал и он сам, и его область; действительно, во время его владычества Галлия до такой степени изобиловала плодами и жителями, что оказывалось почти невозможным управлять слишком увеличившимся народонаселением. И вот он, сам уже тогда человек очень старый, желая освободиться от беспокойной толпы, обременявшей его царство, выразил желание послать двух сыновей своей сестры, Белловеза и Сеговеза, юношей весьма деятельных, в те места, какие боги укажут в гаданиях. Он предоставил им вызвать столько людей, сколько сами захотят, чтобы никто не мог задержать их наступательного движения. Тогда Сеговезу по жребию достались Герцинские леса[379], а Белловезу боги указывали гораздо более приятный путь в Италию. Этот-то Белловез взял с собою излишек населения у битуригов, арвернов, сенонов, эдуев, амбарров, карнутов и аулерков. Двинувшись с огромными полчищами пехоты и конницы, он прибыл в область трикастинов[380]. Здесь путь преграждался Альпами, перейти которые казалось невозможным, чему я, разумеется, и не удивляюсь, потому что, насколько, по крайней мере, простираются связные исторические известия, через них еще до того времени никто не переступал, разве только пожелаем верить басням о Геркулесе[381]. Здесь галлов, попавших среди горных высот словно в западню и высматривавших, каким бы путем пробраться в другой мир по хребтам, высящимся до неба, еще заставило приостановиться сознание священной обязанности, так как они получили известие, что пришельцы, ища себе земель, подверглись нападению со стороны племени саллювиев[382]. То были массилийцы, уплывшие из Фокеи. Рассматривая это событие как предвестие благополучного исхода своего предприятия, галлы решили помочь массилийцам укрепиться с согласия саллювиев на первом месте, какое они заняли сейчас по выходе своем на сушу. Сами, подвигаясь через Тавринское ущелье и долину Дурии[383], они переходят Альпы, недалеко от реки Тицина разбивают в открытом бою тусков и, узнав, что местность, на которой они остановились, зовется Инсубрской областью, по имени инсубров, составлявших сельскую общину эдуев[384], принимают это обстоятельство за добрый знак и закладывают здесь город, назвав его Медиолан[385].

35. Другой отряд, состоявший из ценоманов, двинувшись под предводительством Элитовия непосредственно по следам первых, перешел Альпы по тому же самому ущелью при содействии Белловеза и занял те земли, где теперь стоят города Бриксия и Верона. Либуи помещаются позади ценоманов, равно как и саллювии, имея свою оседлость вблизи древнего народа левых лигурийцев, по берегам реки Тицина. Перешедшие затем по Пеннинским Альпам бойи и лингоны, найдя все пространство между Падом и Альпами уже занятым, переправляются на плотах через Пад и прогоняют с их земель не только этрусков, но и умбров; дальше Апеннин, однако, они не пошли. В то же время, о котором мы говорим, пространство между реками Утент и Эзис занято было сенонами, пришельцами, переселившимися позже всех других. За верное могу утверждать, что это и был тот народ, который пришел в Клузий, а затем и в Рим; но пришел ли он один или подкрепленный всеми народами из цисальпийских галлов, это не вполне известно.

Устрашенные войною с совершенно новым врагом, глядя на массу народа, глядя на невиданную наружность людей и на их особенное вооружение и слыша о неоднократных поражениях, нанесенных ими этрускам по сю и по ту сторону Пада, клузийцы, хотя им ничто не давало права на союз или дружбу римлян, кроме того только, что они не вступились за своих единоплеменников вейян в борьбе против римского народа, отправили в Рим посольство просить у сената помощи. Насчет помощи просьбы их не имели никакого успеха; но все же были отправлены три сына Марка Фабия Амбуста в качестве послов для переговоров с галлами от имени сената и римского народа с требованием не нападать на союзников и друзей римского народа, которые им не причинили никакой обиды; римляне-де вынуждены будут, в случае надобности, защищать их и с оружием в руках, хотя, впрочем, лучше было бы, по их мнению, отклонить эту войну, если только возможно, и познакомиться с галлами, народом новым, скорее путем мирных отношений, чем на поле сражения.

36. То было миролюбивое посольство, но только состояло оно из слишком опрометчивых послов, похожих больше на галлов, чем на римлян. После того как они передали в собрании галлов о своем поручении, им дан был ответ, что хотя галлы в первый раз слышат имя римлян, но в храбрости их не сомневаются, потому что клузийцы при тревожных обстоятельствах обратились к ним за помощью; и так как римляне предпочли защищать своих союзников при посредстве посольства, а не оружием, то и они не отказываются от предлагаемого мира, если только клузийцы, владеющие землей в большем размере, чем могут обработать, уступят часть своих владений галлам, нуждающимся в земле; на мир с иными условиями они не могут согласиться. И ответ они хотят получить в присутствии римлян, и сражаться намерены, в случае отказа на их требование на землю, в присутствии тех же римлян, чтобы они дома могли сообщить, насколько галлы превосходят доблестью прочих смертных.

Когда римляне спрашивали, по какому праву они требуют земли от собственников ее или грозят им оружием и какое галлы имеют дело в Этрурии, а галлы надменно отвечали, что право у них основывается на оружии и что все принадлежит храбрым, тогда обе стороны раздражаются, бегут к оружию, и сражение завязывается. Тут, когда уже сама судьба толкала римский город на несчастье, послы, вопреки международному праву, берутся за оружие. И не могло это остаться в тайне, так как сражались впереди этрусских знамен трое самых знатных и самых отважных из римских юношей; до такой степени иноземная храбрость бросалась в глаза. Сверх того, Квинт Фабий, выехав верхом на коне впереди всего фронта, пронзает копьем в бок и убивает галльского вождя, яростно налетавшего на самые знамена этрусков; и когда он стал снимать с вождя доспехи, галлы узнали в нем римского посла, и тотчас об этом было оповещено по всему войску.

После этого галлы оставляют свой гнев против клузийцев и дают сигнал к отступлению, грозя римлянам. Некоторые из них высказывались за немедленное движение на Рим; но верх одержали старики, настоявшие на том, чтобы предварительно отправлено было посольство с жалобой на незаконные действия Фабиев и с требованием выдачи их как возмездия за нарушение святости международных прав. Когда послы галльские изложили свои требования в том виде, как им было приказано, то сенат, хотя и не одобрял поступка Фабиев и находил требования варваров справедливыми, тем не менее, под влиянием пристрастия к людям такой знатной фамилии, отказался осудить их согласно своему внутреннему убеждению. Поэтому, чтобы не навлечь исключительно на себя одних обвинения за могущее произойти от войны с галлами несчастье, они передают рассмотрение требований галлов на решение народа. Тут чувство приязни к лицам и их могущественное влияние оказались настолько сильнее чувства законности, что люди, о каре которых шла речь, избираются еще на предстоящий год в военные трибуны с консульской властью. Совершенно справедливо возмущенные таким оборотом дела, галлы, открыто грозя войною, удалились обратно к своим. Вместе с тремя Фабиями в военные трибуны выбраны были Квинт Сульпиций Лонг, Квинт Сервилий (в четвертый раз) и Публий Корнелий Малугинский [390 г.].

37. Несмотря на близость такой грозной опасности (до того судьба ослепляет умы там, где она хочет показать свою роковую силу!), те же самые граждане, которые в войнах с такими врагами, как фиденяне, вейяне и другие соседние народы, прибегали к крайним средствам, назначая неоднократно по требованию обстоятельств диктатора, теперь, когда шел войною невиданный и неслыханный враг, от самого Океана и крайних пределов мира, совершенно не позаботились ни о чрезвычайном начальнике, ни о чрезвычайном наборе[386]. Во главе государства стояли те самые трибуны, безрассудство которых навлекло эту войну, и они-то теперь производили набор ничуть не с большей тщательностью, чем это обыкновенно делалось при обыкновенных войнах, еще даже умаляя толки об опасностях настоящей войны.

Между тем галлы, когда узнали, что нарушителям святости общечеловеческих прав оказана вдобавок еще и высшая почесть и что их посольство осмеяно, пылая гневом, которого этот народ не умеет сдерживать, тотчас же поднимают знамена и скорым маршем выступают в путь. Так как пораженное их шумным и стремительными движением население городов в страхе бросалось к оружию, а жители деревень разбегались, то галлы громким криком давали знать, что они идут на Рим, и занимали при этом, на протяжении всего своего пути, людьми и лошадьми огромное пространство, рассыпав войско вдоль и вширь. Но хотя и молва, и гонцы от клузийцев, а вслед за ними по порядку и от других народов предшествовали появлению врагов, все же быстрота движения их навела на Рим панику, потому что, несмотря на поспешную отправку словно по тревоге набранного войска, встреча едва успела произойти у одиннадцатого камня, в том месте, где река Аллия, сбегая очень глубоким руслом с Крустумерийских гор, впадает немного ниже дороги в Тибр. Уже все и по пути, и в окрестностях полно было неприятелями, и народ, по свойству своей природы вообще находивший удовольствие во всякого рода пустом шуме, со страшным воем оглашал все местности диким завыванием и разнообразными криками.

38. Здесь военные трибуны, не выбрав заранее для лагеря места, не возведя заранее окопов, куда бы можно было укрыться, забыв даже о помощи богов, а не то что людей, не совершив ауспиций, не испросив добрых предзнаменований по жертвенным животным, выстраивают войско в боевую линию, растянув ее на фланги, из предосторожности, чтобы не быть окруженными многочисленным неприятелем; но все-таки они не могли уровнять своего фронта с фронтом неприятелей, хотя, растянув боевую линию, они сделали центр ее слабым и едва сомкнутым. Справа у них было небольшое возвышенное место, которое и решили занять резервами; и эта мера, явившись причиной начала смятения и бегства, в то же время послужила и единственным спасением для убегавших. Бренн, галльский вождь, ввиду малочисленности неприятелей, боялся больше всего хитрости и вот он сообразил, что возвышенное место и занято, собственно, с той целью, чтобы при первом столкновении галлов лицом к лицу с боевым строем легионов резервы ударили им в тыл и во фланги. Тогда он идет в атаку на резервный отряд, не сомневаясь в том, что стоит ему сбить этот отряд с позиции, и победу легко будет одержать на равнине поля при такой превосходной численности его войска. До такой степени на стороне варваров было не только счастье, но и искусство!

В рядах противника, наоборот, ни у полководцев, ни у воинов не делалось ничего напоминавшего римлян. Паническое бегство смутило их умы и до того лишило их памяти, что больше воинов устремилось, несмотря на такое препятствие, как Тибр, в Вейи, в город неприятелей, а не прямой дорогой в Рим, к женам и детям. Некоторое время резервный отряд держался под прикрытием позиции; что же касается остального войска, то там люди, лишь только передние заслышали крик с боку, а стоявшие сзади – с тыла, как бросились бежать раньше, чем увидели в лицо незнакомого врага, не только не пытаясь сразиться, но даже не ответив на крик, и не только не получив ни одной раны, но даже не испытав столкновения с врагом. Кровопролития никакого в бою не было; пострадали только спины тех, которые, обгоняя друг друга среди беспорядочной толпы, мешали бегству. Кругом по берегу Тибра, куда, бросив оружие, устремилось вниз все левое крыло, легла масса людей, а многих не умевших плавать или ослабевших под тяжестью панцирей и прочего вооружения поглотили пучины. Значительнейшей, однако, части войска удалось невредимо добраться до Вей, не только не пославших римлянам никакого подкрепления, но даже не отправивших в Рим гонца с вестью о поражении. С правого фланга, стоявшего далеко от реки и ближе к подошве горы, все устремились в Рим и сбежались в Крепость, забыв даже запереть за собою городские ворота.

39. Галлы, в свою очередь, словно оцепенели и держались неподвижно при виде такого чуда, при виде такой неожиданной победы, и тоже в страхе стояли первое время как вкопанные, словно не в состоянии были дать себе отчета в том, что случилось. Потом стали опасаться засады; наконец принялись снимать доспехи с убитых и сваливать, по обычаю своему, оружие в кучи; только тогда, когда нигде не видно было ничего напоминавшего о присутствии врагов, они двинулись в путь и незадолго до захода солнца подступили к Риму. Здесь, когда авангард из всадников донес, что ворота не заперты, что караула перед воротами нет, что вооруженных людей не видно на стенах, их опять заставило остановиться это другое удивительное явление, сходное с первым; опасаясь ночного времени и незнакомые с местоположением города, они расположились между Римом и Аниеном[387], послав разведчиков осмотреть кругом стены и прочие ворота и разузнать, какие именно меры принимает неприятель в своем таком отчаянном положении.

Так как римское войско большею частью устремилось не в Рим, а в Вейи и так как все были уверены, что уцелели только те, которые прибежали в Рим, то почти весь город огласился рыданиями от оплакивания всех римлян без разбора, как живых, так и мертвых. Только потом уже, когда пришла весть о появлении врагов, страх за государство подавил проявления печали у отдельных лиц; через минуту стали доноситься до слуха вой и нестройные песни варваров, толпой бродивших вокруг стен. Под этим впечатлением римляне все время до следующего утра находились в состоянии беспрерывного напряжения, ожидая каждую минуту нападения на город. Римляне ожидали его тотчас по прибытии галлов, потому что те подступили уже к городу, ибо они оставались бы у Аллии, если б нападение не входило в их намерение. Потом, около захода солнца, когда день был на исходе, они рассуждали, что галлы должны напасть до наступления ночи; затем стали предполагать, что галлы отложили свое намерение на ночь с целью навести больший страх; наконец, с рассветом все впадают в состояние окончательного оцепенения. И непрекращавшийся все время страх непосредственно сменился действительным бедствием, когда знамена неприятельские грозно показались в воротах.

Однако ни в эту ночь, ни на следующий день граждане совсем не были похожи на тех, которые при Аллии убежали в таком смятении. Ибо, хотя при таком незначительном отряде, оставшемся в городе, не было никакой надежды на возможность защищать его, тем не менее решили, чтобы молодежь, способная носить оружие, и сенаторы, бывшие еще в силах, удалились с женами и детьми в Крепость и на Капитолий и, запасшись оружием и хлебом, защищали с этого укрепленного места богов и людей, и римское имя; чтобы фламин и жрицы-весталки отнесли подальше от места убийств и пожаров общественные святыни и не прекращали культа богов, пока будут в живых блюстители его. Лишь бы только Крепость и Капитолий, местопребывание богов, лишь бы только сенат, жизненный нерв государства, лишь бы только годная для службы молодежь пережили грозящее городу разрушение, а с потерей толпы стариков, оставленной в городе на неминуемую гибель, легко примириться. И для того чтобы масса плебеев с бóльшим спокойствием отнеслась к этому, старые триумфаторы и бывшие консулы громко говорили о своей готовности встретить смерть совместно с ними и не обременять и без того угнетаемых нуждою воинов своими немощными телами, не способными ни носить оружие, ни защищать отечество.

40. Такие слова утешения слышались среди стариков, обреченных на смерть. Потом они же обратились со словами увещания к отряду юношей, провожаемых на Капитолий и в Крепость, поручая мужеству и юношеским силам их судьбу города, как ни кажется она отчаянной, но все же города, остававшегося победителем во всех войнах в течение трехсот шестидесяти лет. Когда те, на которых покоилась вся надежда и опора, стали уходить от тех, которые решили не переживать гибели плененного города, то уже одной этой сцены довольно было для того, чтобы возбудить в присутствующих чувство жалости; но когда раздался плач женщин и началось метание их то к тем, то к другим, потому что они бросались к мужьям и сыновьям, спрашивая, на какую участь они их обрекают, – тогда уже ничего не оставалось, чтобы дополнить картину человеческого бедствия. Бóльшая часть женщин последовала, однако, в Крепость, за своими родными; никто их от этого не удерживал, но никто и не звал: расчет о выгоде для осажденных от уменьшения бесполезной для войны толпы народа встречал возражение в чувстве сострадания. Другая толпа, состоявшая преимущественно из плебеев, которую нельзя было ни поместить на таком малом холме, ни прокормить при таком громадном недостатке в хлебе, высыпала из города и направилась в виде одной колонны к Яникулу. Отсюда одни рассеивались по полям, другие направились в соседние города, без вождя, без соглашения, каждый следуя своему собственному внушению, каждый преследуя свои собственные цели, так как общие считались погибшими.

Тем временем фламин Квирина и девы-весталки, совершенно оставив попечение о своей собственности и совещаясь только о том, какие из священных предметов им следует взять с собою, а какие, ввиду физической невозможности нести их все, оставить, или как придумать надежное место, в котором бы можно было сохранить такие предметы в целости, сочли за лучшее, закупорив их в бочонки, зарыть в часовне, ближайшей к дому Квиринова фламина, на том месте, где и поныне люди остерегаются плевать; прочие же предметы, разделив ношу между собою, понесли по улице, ведущей по Свайному мосту к Яникулу. На откосе этого холма один плебей по имени Луций Альбин среди прочей толпы, бесполезной для войны и потому уходившей из города, вез на повозке жену с детьми. Так как в ту пору еще не утрачено было отличие божественного от людского, то, завидев весталок, он рассудил, что совестно допустить общественных жриц идти пешком с такой ношей, как святыни римского народа, тогда как он и семья его со своей телегой находится у всех на виду, – и приказал жене и детям сойти с повозки, а дев с их священными предметами посадил в нее и довез до города Цере, куда жрицам и лежал путь.

41. Тем временем в Риме, когда уже все было приготовлено для защиты крепости настолько, насколько позволяли обстоятельства, толпа стариков вернулась домой и там, с непреклонной решимостью умереть, ждала прихода врагов. Те из них, которые раньше отправляли курульные должности, желая умереть со знаками отличия своего прежнего почетного и доблестного положения, облачились в самую торжественную одежду, какую надевают только лица, сопровождающие колесницы богов или триумфаторы, и так сидели на креслах из слоновой кости в своих домах. Некоторые писатели сообщают, что они, повторяя слова молитвы за верховным понтификом Марком Фабием, обрекли себя на смерть за отечество и римлян-квиритов.

Галлы же отчасти потому, что за ночь остыл у них пыл к битве, отчасти и потому, что до сих пор нигде благоприятный исход сражения не внушал им сомнений, и теперь еще не собирались брать город атакой или штурмом. Они без гнева, без задора вошли на следующий день в город через открытые Коллинские ворота и, благополучно достигнув форума, стали осматривать кругом себя храмы богов и Крепость, единственное место, напоминавшее своим видом войну. Оставив тут отряд, достаточный для того, чтобы предохранить рассыпавшихся в разные стороны галлов от нападения из Крепости или Капитолия, они разбрелись за добычей по совершенно безлюдным улицам. Одна часть их повалила толпою во все ближайшие жилища, а другая направилась к самым отдаленным, предполагая, что они еще не тронуты и потому переполнены добычей. Отсюда, смущенные самим безлюдием, они, чтобы, бродя врассыпную, не сделаться жертвой неприятельского обмана, стали возвращаться на форум и ближайшие к нему места, сплотившись густой толпой. Здесь, хотя дома плебеев были заперты на запоры, а у знати залы были открыты, тем не менее они едва ли не больше опасались нападать на открытые жилища, чем на запертые. Положительно с благоговением смотрели они на мужей, сидевших в преддвериях домов[388] и совершенно напоминавших богов не только великолепием одеяния, более блестящего, чем то подобает смертному, но еще и величавым выражением лиц. В то время, когда галлы стояли, внимательно созерцая неподвижных, как статуи, старцев, один из этих последних, говорят, Марк Папирий, слоновым жезлом нанес удар в голову галлу, который стал гладить его длинную, как тогда было в обычае носить, бороду и тем вызвал его гнев. С Папирия началось избиение, и все прочие старики были умерщвлены в своих креслах; после избиения первых сановников не пощадили уже никого из смертных, жилища расхищали и, обобрав их, сжигали.

42. Однако я не могу решить, желания ли не было у всех уничтожать до основания город, или же у галльских начальников был такой план, чтобы, с одной стороны, навести несколькими пожарами ужас на осажденных, в расчете, нельзя ли страхом за целость своих гнезд принудить их к сдаче, а с другой – не сжигать дотла всех строений, чтобы все, что уцелеет в городе, служило залогом, при помощи которого можно было бы сломить твердость противника, – только в первый день огонь разгуливал не в таком множестве разных пунктов и не на таком обширном пространстве, как это бывает во взятом неприятелями городе. Римляне, глядя с Крепости на город, наполненный врагами, и на их беготню по всем улицам в разных направлениях, глядя, как то в одной, то в другой стороне появляется какое-нибудь новое бедствие, не только потеряли способность соображать, но даже не могли дать себе ясного отчета в том, чтó слышат и видят. Куда бы только ни отвлекал их внимание крик врагов, вопль женщин и детей, шум пламени и треск валившихся зданий, на все они в смятении устремляли свои мысли, свои лица, свои взоры, словно приговоренные самою судьбою созерцать гибель своего отечества, не имея возможности защищать ничего из своего достояния, кроме жизни, возбуждая к себе чувство сострадания больше, чем кто-либо из подвергавшихся когда-нибудь осаде, потому особенно, что, отрезанные от отечества, они, подвергаясь осаде, в то же самое время собственными глазами созерцали, как все их достояние попадает в руки врагов. И день, так плачевно проведенный, сменился такою же тревожной ночью; за ночью потом последовало беспокойное утро; и ни на минуту нельзя было отдохнуть от зрелища все новых и новых утрат. Но угнетенные и подавленные столькими бедами, римляне, как ни больно было им видеть, что все их достояние дотла истреблено разрушительным пламенем, все же твердо решились мужественно защищать занимаемый ими хотя бедный и малый холм, но тем не менее оставшийся единственной для них опорой свободы; и сверх того, видя ежедневно все одно и то же, они словно уже свыклись с бедами, стали нечувствительны к тому, что так близко их касалось, и только не спускали глаз с оружия и железа, которое держали в правых руках, как с единственной оставшейся у них надежды.

43. Галлы, со своей стороны, соскучившись вести в течение нескольких дней бесцельную войну, направленную единственно против городских жилищ, и видя, что среди пожарищ и развалин плененного города не остается уже ничего, кроме защитников, безуспешно устрашаемых громадными потерями и готовых сдаться, уступая лишь силе, решаются испробовать последнюю меру – атаковать Крепость. Рано утром по данному сигналу вся масса войска выстраивается на форуме; оттуда, подняв крик и под прикрытием «черепахи» [389], они подступают к Крепости. Римляне встречают их нисколько не растерявшись и не смутившись; усилив караульные посты на всех доступных пунктах и ставя всякий раз по направлению атаки отборных молодцов, они позволили неприятелю влезть наверх, в том расчете, что чем выше он взберется по крутизне, тем легче можно будет сбросить его по покатости. Почти на середине отлогого спуска римляне встретили галлов и затем уже отсюда, с высоты, которая как бы сама собою толкала броситься на врага, ударили на галлов и произвели в их рядах страшное опустошение, так что после этого они уже ни разу, ни отдельными отрядами, ни всеми силами, не решались на подобное предприятие. Итак, отказавшись окончательно от надежды подступить к Крепости силой оружия, они начали готовиться к осаде, о которой раньше не думали и потому истребили во время городских пожаров не только хлеб, бывший в городе, но и дозволили в течение этих дней поспешно перевезти хлеб, бывший в полях, в Вейи. Поэтому, разделив армии на две половины, они решили поручить одной собирать добычу по соседним народам, а другой осаждать Крепость так, чтобы в то время, когда одни будут заняты осадой, другие доставляли им награбленный в полях хлеб.

Когда часть галлов шла от города, сама судьба, желая дать им познакомиться с римской доблестью, привела их в Ардею, где жил в изгнании Камилл; здесь, скорбя больше об участи отечества, чем о своей собственной судьбе, Камилл, ропща на богов и людей и с негодованием удивляясь, куда девались те мужи, которые с ним брали Вейи и Фалерии, которые вели и другие войны всегда не столько счастливо, сколько мужественно, вдруг узнает о появлении галльского войска и о совещаниях по этому поводу ардеян, пришедших в смятение. И точно исполненный вдохновения свыше, он, никогда раньше не появлявшийся в подобного рода собраниях, теперь бросился в самую гущу собрания и сказал следующее:

44. «Ардеяне, старые друзья, а теперь еще и новые мои соотечественники! Вы сделали мне столько добра, и так как такова была воля судьбы моей, пусть никто из вас не подумает, что я явился сюда, забыв о своем положении! Только общее дело и общая опасность обязывают каждого, при тревожных обстоятельствах, оказать помощь обществу по мере сил своих. И когда же я отблагодарю вас за ваши великие услуги мне, если теперь останусь без дела, или в каком случае я вам буду полезен, как не во время войны? Знанию этого дела я был обязан своим положением в отечестве, и, непобедимый на войне, я изгнан в мирное время неблагодарными гражданами.

Вам же, ардеяне, представился случай не только отблагодарить римский народ за те великие благодеяния, о которых вы и сами помните (а раз помните, не следует вас ими и попрекать), но и снискать для своего города громкую славу в войне с общим врагом, приближающимся нестройными полчищами. Это народ, которому природа дала тело и душу не столько крепкие, сколько великие; поэтому на всякого рода бой они являются более страшными, нежели сильными. Доказательством этому служит поражение римлян: взяли они город, когда ворота были открыты; из Крепости и Капитолия им сопротивляется ничтожная рать; но им наскучило уже осаждать, и они удаляются от осады и врассыпную бродят по полям. Набросившись с жадностью на пищу и вино и усладив себя ими досыта, они с приближением ночи, без укреплений, без постов и караулов, вблизи ручьев растягиваются, где придется, наподобие диких зверей, и теперь, благодаря успеху, стали еще более неосмотрительными, чем обыкновенно. Если у вас есть желание защищать свои стены и не допускать, чтобы все это стало Галлией, то в первую стражу беритесь за оружие и всею толпою следуйте за мной на бойню, а не на бой. Если я не предам их, скованных сном, на беспощадную бойню, как баранов, я согласен испытать в Ардее ту же участь, что и в Риме».

45. И друзья, и враги – все держались одного и того же мнения, что нигде в ту пору не было более способного к войне человека. Собрание было распущено, и ардеяне ушли подкрепить свои силы, всякую минуту с напряжением ожидая, что будет подан сигнал. Сигнал прозвучал, и вместе с наступлением ночной тишины они стояли уже у ворот, готовые к услугам Камилла. Отойдя недалеко от города, они действительно, как сказано было наперед, находят лагерь галлов незащищенным и оставленным со всех сторон без присмотра и с оглушительным криком нападают на него. Ни в одном месте не было сражения, везде только одна резня: беспощадно режут голых и сонных. Однако находившиеся на другом конце лагеря успели подняться со своих постелей; но от страха не будучи в состоянии дать себе отчета, что за нападение и откуда оно, они бросились бежать, и некоторые неожиданно наткнулись прямо на врага. Бóльшая часть галлов забежала на поля антийцев, и тут жители города, сделав нападение, окружили бродивших врассыпную врагов.

В земле вейской произошло подобное же истребление тусков. У них было мало жалости к городу Риму, уже в течение почти четырехсот лет бывшему их соседом, и теперь, теснимые невиданным и неслыханным врагом, в это самое время сделали набег на римские поля. Нагрузившись там добычей, вздумали напасть и на Вейи, последний оплот и надежду римского народа. Римские воины сначала увидели их, как они рыщут по полям, а потом, как они, собравшись кучею, угоняют добычу. Стали ясно различать и лагерь, расположенный неподалеку от Вей. Сначала ими овладела жалость к себе, потом досада, перешедшая в гнев: этрускам ли, которых они избавили от войны с галлами, навлекши ее на себя, издеваться над их несчастьями? Едва удержались от того, чтобы не броситься на них тотчас же; сдерживаемые центурионом Квинтом Цедицием, которого они сами назначили себе в начальники, они прождали до ночи. Недоставало только вождя, равного Камиллу; все прочее сделано тем же порядком и увенчалось тем же успехом. Даже больше того: взяв себе в проводники пленников, уцелевших от ночной резни, и отправившись с ними к другому отряду тусков, около соляных варниц, они на следующую ночь неожиданно произвели еще бóльшую резню и, торжествуя двойную победу, возвратились обратно в Вейи.

46. В Риме между тем почти все время осада шла вяло, и у обоих противников царила тишина, так как галлы заняты были только тем, чтобы не дать никому из врагов проскользнуть через аванпосты, как вдруг на диво сограждан и врагов появляется римский юноша. В роде Фабиев было установлено особое жертвоприношение на Квиринальском холме. Для совершения его Гай Фабий Дорсуон, препоясанный по-габийски[390], со священными предметами в руках, сошел с Капитолия и, пройдя сквозь неприятельские аванпосты, не обращая при этом никакого внимания ни на чьи оклики и угрозы, благополучно достиг Квиринальского холма. Совершив здесь все положенные обряды, он пошел тою же дорогой с прежним спокойствием на лице и в поступи, вполне полагаясь на милость богов, почитания которых не оставил даже под страхом смерти, и возвратился к своим на Капитолий, потому ли что галлы как громом были поражены его дивной смелостью, или благодаря благочестию, которое далеко не чуждо этому народу.

В Вейях между тем росло со дня на день не только мужество, но и силы. И сходились сюда из деревень не одни римляне, которые бродили врозь, если не со времени несчастного поражения[391], то уже наверное со времени потери плененного города; стекались сюда добровольцы и из Лация, чтобы быть в доле при дележе добычи; теперь уже, казалось, настал час возвратить отечество и вырвать его из вражеских рук; только этому крепкому телу недоставало головы. Все в Вейях напоминало о Камилле; кроме того, тут большинство воинов принадлежало к тем, которые одерживали победы под его личным предводительством и главным начальством. И вот Цедиций, говоривший, что он никогда не допустит ничего такого, из-за чего бы командованию его положил конец кто-нибудь из богов или из людей, а не он сам, помня свое звание, первый потребовал назначения полководца. Единогласно решено было вызвать из Ардеи Камилла, но только после предварительного разрешения сената, пребывавшего в Рим; вот до какой степени во всем руководились чувством долга и старались соблюдать установившиеся порядки даже тогда, когда государство было почти на краю гибели.

Приходилось с огромной опасностью пробираться через неприятельские караулы. Дело это взялся выполнить один энергичный юноша по имени Понтий Коминий: лежа в древесной коре, он течением Тибра снесен был до самого Рима. Отсюда по ближайшему к берегу пути, по чрезвычайно крутой и потому оставленной неприятелями без охранной стражи скале он пробирается на Капитолий и тут, представ перед властями, излагает поручение армии. Получив в ответ сенатское постановление, повелевавшее куриатным комициям возвратить Камилла из изгнания и с соизволения народа назначить его немедленно диктатором, а равно и предоставлявшее воинам право иметь своим полководцем, кого они хотят, Коминий тем же путем сполз вниз и устремился с известием в Вейи. Посланные в Ардею за Камиллом послы привели его в Вейи, или в отсутствии Камилла был издан куриатный закон[392], назначавший его диктатором, – последнее представляется более вероятным, а именно что Камилл оставил Ардею только после того, как получил известие об издании закона, так как только с соизволения народа он мог переменить место жительства и только после назначения своего в диктаторы иметь ауспиции[393] в армии.

47. Пока это происходило в Вейях, в Риме Крепость и Капитолий подверглись огромной опасности. Галлы потому ли, что заметны были человеческие следы в том месте, где прошел гонец из Вей, или сами обратили внимание на скалу с плоским подъемом у храма Карменты, только в довольно светлую ночь, послав сперва вперед безоружного испытать дорогу, упираясь попеременно на оружие, которое передавали друг другу всякий раз в том месте, где встречалось какое-нубудь затруднение, и, то поддерживая друг друга под плечи, то втаскивая один другого, смотря по требованию местности, так тихо вскарабкались на самый верх, что не только не были замечены стражей, но не разбудили даже собак, так чутких ко всякому ночному шороху. Но не ускользнули они от гусей, которых, как посвященных Юноне, несмотря на крайнюю нужду в пище, римляне все-таки сохранили. Это-то обстоятельство и послужило к спасению города. Разбуженный их криком и шумными взмахами крыльев, Марк Манлий, тот самый, который три года тому назад был консулом, человек, отличившийся в боях, схватившись за оружие и призывая и прочих к оружию, идет вперед и, пока все другие в смятении, ударом щита сваливает с крутизны галла, успевшего уже подняться на самый верх, и в то время, когда падение катившегося вниз галла валило ближайших, беспощадно колет других, которые в смятении, бросив оружие, держались руками за камни, крепко повисши на них. Уже и другие дротиками и градом камней стали сваливать вниз врагов, и, покатившись лавиною, целый отряд свалился в пропасть. Когда потом тревога улеглась, остаток ночи был посвящен отдыху, насколько он доступен встревоженным людям, так как и миновавшая опасность поддерживала в них возбужденное состояние.

С рассветом воины сигнальной трубой были созваны на собрание перед трибунами, где правого и неправого ожидало должное воздаяние. Прежде всего слава была воздана доблести Манлия, который был награжден не одними только трибунами, но и единодушным приговором воинов, потому что все снесли к его дому, находившемуся в Крепости, по полуфунту муки и по кварте вина. Награда, по-видимому, пустая! Однако крайний недостаток в съестных припасах делал ее блестящим доказательством непритворной любви, потому что, лишая себя пищи и питья для того только, чтобы почтить одного человека, каждый отдавал то, что отнял у себя из предметов первой необходимости. После того вызваны были стражи, оберегавшие тот пункт, где враг взобрался незамеченным. Когда военный трибун Квинт Сульпиций объявил, что он со всех них взыщет по-военному, воины в один голос закричали, что виноват только один из стражей; и трибун, ввиду этого крика, оставил их в покое и приказал только несомненно виновного сбросить со скалы при всеобщем одобрении. Последствием этого события было то, что оба противника стали бдительнее относиться к караулам: галлы потому, что обнаружены были хождения гонцов между Вейями и Римом, а римляне потому, что не могли забыть о ночной опасности.

48. Но, кроме всех бед, неразлучных с осадой и войной, больше всего давал себя чувствовать и тому и другому войску голод, а галлам еще и моровая язва, – ведь лагерь их расположен был между холмами, где в душном воздухе оказалось много вредных испарений. Кроме того, с выжженных пожарами окрестностей при малейшем дуновении ветра неслась не одна только пыль, но и пепел. Народ, привыкший к влаге и прохладе, совершенно неспособный выносить что-либо подобное, изнывая от жары и духоты, умирал, как скот, от повальных болезней; им стало уже в тягость погребать мертвых поодиночке, и потому они сжигали их целыми кучами, навалив без разбора, откуда и площадь получила наименование Галльских Костров[394].

Затем заключено было с римлянами перемирие, и с разрешения командующих начались переговоры. Во время этих переговоров, когда галлы постоянно ставили римлянам на вид голод и, опираясь на это, предлагали им сдаться, тогда, говорят, с целью разубедить их, во многих местах с Капитолия набросали на неприятельские аванпосты печеного хлеба. Однако дальше невозможно было ни скрывать голода, ни переносить его. Итак, пока диктатор лично производит набор в Ардее, приказав начальнику конницы Луцию Валерию привести войско из Вей, пока он делал приготовления и принимал меры, необходимые для нападения на врагов с силами вполне равными, капитолийская армия, хотя и истомленная сторожевыми постами и ночными караулами, все же преодолевала все людские бедствия, но не могла осилить в борьбе с природой голода и, день изо дня всматриваясь вдаль, не видно ли какого подкрепления от диктатора, в конце концов лишившись не только пищи, но уже и надежды, когда, при выхода на аванпосты, ослабленное тело почти падало под тяжестью оружия, – заявила желание или сдаться, или предложить за себя выкуп на каких бы то ни было условиях, тем более что галлы давали ясно понять о готовности своей удовлетвориться незначительным выкупом за снятие осады. Тогда состоялось заседание сената, и военным трибунам дано было поручение вступить в переговоры о мире. Вслед за тем на переговорах между военным трибуном Квинтом Сульпицием и галльским вождем Бренном состоялась сделка, и народ, которому предстояло вскоре повелевать целым миром, оценен был в тысячу фунтов золота. К постыднейшей уже самой по себе сделке прибавилось еще новое унижение: гири, принесенные галлами, были неверны; когда трибун стал возражать против этого, нахальный галл прибавил еще к гирям свой меч, и римлянам пришлось выслушать тягостные слова: «Горе побежденным!»

49. Но боги и люди не допустили римлян оставаться в положении выкупленных. По какой-то случайности, прежде чем неслыханный выкуп был сполна выплачен, потому что вследствие пререканий еще не все золото было отвешено, как раз в это время подоспел диктатор и приказал убрать золото и удалить галлов. Когда те, упираясь, говорили, что они заключили договор, он стал отрицать действительность договора, заключенного должностным лицом низшего ранга уже после того, как состоялось назначение его диктатором, и без его соизволения; и тут же объявляет галлам, чтобы они готовились к сражению. Своим приказывает сбросить в кучу походную ношу, привести в порядок оружие и железом, а не золотом вернуть себе отечество, имея перед собою на глазах капища богов, а равно жен, детей, отечественную землю, обезображенную бедствиями войны, и все, что защитить и отобрать и за что отомстить составляет для человека священную обязанность. Затем выстраивает войско в боевой порядок, насколько то позволяло местоположение полуразрушенного города и природная неровность местности, и предусмотрительно принимает все меры, какие только военное искусство могло изыскать или заранее приготовить для обеспечения успеха. Галлы, в смятении от неожиданности, берутся за оружие и яростно, без осмотрительности набрасываются на римлян. Уже счастье повернулось, уже силы богов и разум человеческий стали на сторону римлян. Итак, в первой же схватке галлы были разбиты с таким же небольшим напряжением, как они победили при Аллии.

Вслед за этой победой под личным предводительством и главным начальством того же Камилла опять была одержана победа над ними в новом, еще более правильном сражении, у восьмого камня на Габийской дороге, куда они направились, спасаясь бегством. Здесь смерть не пощадила никого; лагерь был взят, и не осталось даже гонца, чтоб дать весть о поражении. Отвоевав у врагов отечество, диктатор с триумфом вернулся в город, и в нескладных песнях-шутках, которые обыкновенно распевают воины, его вполне справедливо величали славными именами Ромула, отца отечества, второго основателя Рима.

Вслед за тем спасенное от войны отечество он бесспорно спас вторично и во время мира, не допустив переселения в Вейи несмотря на то, что и трибуны, после сожжения города, еще настойчивее требовали осуществления этого проекта и что сами плебеи теперь в большей степени выражали расположение к этому плану; это обстоятельство и послужило основанием к удержанию им диктатуры после триумфа, когда сенат заклинал его не оставлять государство в неопределенном положении.

50. Первым делом Камилл как ревностнейший блюститель религии назначил заседание сената для доклада по делам, касавшимся бессмертных богов, и издал сенатское постановление о приведении в порядок всех святых мест, чтобы они были в том же виде, как раньше, до занятия их врагом, о возведении кругом них оград и об очищении их, а равно об отыскании в Сивиллиных книгах через дуумвиров указаний насчет порядка очищения, о заключении с церийцами от имени государства гостеприимного союза за то, что они приютили святыни римского народа и жриц и по милости этого народа не было прервано почитание бессмертных богов; о праздновании Капитолийских игр в благодарность Юпитеру Всеблагому Всемогущему за то, что он при тревожном положении спас свою обитель и твердыню римского народа, а равно и о поручении диктатору Марку Фурию составить для выполнения этого дела коллегию из лиц, живущих на Капитолии и в Крепости[395]. Независимо от этого зашла речь об искуплении вины за пренебрежение к голосу, слышанному ночью и предупреждавшему о несчастии еще до войны с галлами, и повелено было соорудить на Новой улице часовню Аию Локутию[396]. Золото, вырванное из рук галлов, а равно и то, которое снесли из других храмов среди сумятицы в божницу Юпитера, признано «священным» и повелено положить его под трон Юпитера, так как не могли разобраться, куда какое следует отнести обратно. Уже раньше религиозность граждан обнаружилась в том, что, когда в казне недоставало золота для пополнения суммы условленного с галлами выкупа, его взяли от матрон, добровольно предложивших свои услуги, чтобы только не трогать священного золота. За это матрон благодарили, оказав им новую честь, дозволив торжественное прославление их после смерти наравне с мужчинами.

Когда исполнено было все то, что относилось к богам и могло быть сделано только при посредстве сената, тогда, наконец, видя, что трибуны неустанными речами подбивают плебеев бросить развалины и переселиться в готовый город Вейи, Камилл в сопровождении всего сената явился на народную сходку и тут держал такую речь:

51. «Мне, квириты, до такой степени тягостны споры с народными трибунами, что не только единственным утешением моего скорбного изгнания во время пребывания в Ардее была жизнь вдали от этих препирательств, но, имея в виду эти самые препирательства, я никогда и не вернулся бы обратно, хотя бы вы тысячу раз вызывали меня и сенатским постановлением, и повелением народа. И теперь побудила меня вернуться не перемена моего образа мыслей, но ваша судьба, так как дело шло о том, чтобы отечество оставалось на своем прежнем месте, а не о том, чтобы я оставался в отечестве. И теперь я охотно держался бы спокойно и молчал, если бы и настоящая жестокая борьба не была борьбой за отечество, когда не являться на помощь, пока хватает жизни, для других постыдно, а для Камилла еще и преступно. В самом деле, зачем мы его отвоевали, зачем, когда оно было осаждено, вырвали из рук врагов, если, отобрав, сами бросаем на произвол судьбы? Когда победили галлы, когда взяли весь город, все же боги и юноши римские отстояли хоть Капитолий и Крепость и остались в них жить. И неужели, когда победили римляне и отняли обратно город, Крепость и Капитолий будут брошены на произвол судьбы и удача причинит этому городу больше опустошения, чем наши несчастья? Даже если бы вместе с закладкой города не было положено оснований всем религиозным установлениям и они не передавались преемственно из рук в руки, все же в настоящих обстоятельствах вмешательство божества так очевидно содействовало успеху римского дела, что, по моему мнению, этим самым люди лишены всякого права на безразличное отношение к культу богов. Посмотрите, в самом деле, на ряд удач и неудач за эти последние годы, и вы увидите, что все кончалось удачно тогда, когда вы следовали указаниям богов, и неудачно тогда, когда вы ими пренебрегали. Прежде всего, вейская война – сколько лет она тянулась, сколько труда она стоила! – кончена была лишь тогда, когда, следуя велению богов, спустили воду из Альбанского озера. А что сказать мне о нынешнем небывалом бедствии нашего города? Разве оно случилось раньше того, как пренебрегли небесным голосом, предупреждавшим о приближении галлов, раньше того, как нарушена была нашими послами святость международного права, раньше того, как мы, обязанные отстаивать это право, все от того же безразличного отношения к богам оставили нарушение его безнаказанным? Вот для того, чтобы послужить целому миру уроком, мы, побежденные, плененные, выкупленные, и понесли столько кар от богов и людей. Несчастье заставило нас потом вспомнить об обязанностях перед религией. И бежим мы на Капитолий к богам, к престолу Юпитера Всеблагого Всемогущего; видя достояние свое в развалинах, одни святыни мы скрыли в земле, другие удалили с глаз неприятелей, отвезя в соседние города; культы богов мы, даже покинутые богами и людьми, все же не прервали. И вот, благодаря только этому, они вернули теперь нам снова отечество, и победу, и утерянную было старинную военную честь, а страх, вместе с бегством и кровопролитием, обратили на врагов, которые, ослепленные корыстью, вздумали нарушить на весе золота верность договору.

52. Теперь, видя, какое громадное влияние на дела человеческие имеет почитание и непочитание богов, неужели вы, квириты, не соображаете, какой великий грех мы замышляем сотворить теперь, когда едва начинаем оправляться от крушения за первую вину, принесшую нам столько бедствий? У нас есть город, основанный после совершения ауспиций и в пределах, указанных гаданиями; каждое место в нем внушает благоговейный страх пред богами; торжественные жертвоприношения должны совершаться не только в установленные дни, но и на установленных местах. И всех этих богов, общественных и частных, вы, квириты, собираетесь покинуть? Как мало сходства в вашем поступке с тем подвигом, который недавно, во время осады, на глазах врагов, не менее нас удивленных, совершил благородный юноша Гай Фабий, когда среди галльских дротиков, спустившись с Крепости, он совершил на Квиринальском холме обряд, торжественно совершаемый в роде Фабиев! Неужели священнодействия в родах желательно не прекращать и во время войны, а общественные священнодействия и римских богов можно бросить на произвол судьбы даже во время мира? И неужели желательно, чтобы понтифики и фламины с меньшим уважением относились к общественному богослужению, чем частный человек отнесся к торжественному обряду, установленному в его роде? Пожалуй, кто-нибудь может заметить, что мы или будем совершать те же священнодействия в Вейях, или для совершения их будем оттуда посылать сюда жрецов своих. Но ни того ни другого, со строгим соблюдением обрядности, сделать невозможно. И чтоб не перечислять всех разного рода священнодействий и всех богов, – в случае пиршества Юпитеру[397] неужели можно взять на себя приготовить пуловинар где-нибудь в другом месте, кроме Капитолия, а что сказать мне о вечных огнях Весты и об изображении, которое как залог владычества надежно хранится под защитою ее храма? Что сказать о священных щитах ваших, о Марс Градив, и ты, о Квирин-отец? И все эти святыни, по древности равные городу, иные даже древнее основания его, вы решаетесь покинуть на оскверненном месте? Но посмотрите, какое различие между нами и предками. Они передали нам известные священнодействия с тем, чтобы мы совершали их на Альбанской горе и в Лавинии; страшно было переносить священнодействия из вражеских городов к себе в Рим, а мы без святотатства перенесем их отсюда во вражеский город Вейи?

Припомните же теперь все те случаи повторения священнодействий вследствие какого-нибудь упущения в завещанном отцами обряде, происшедшего или по небрежности, или случайно. А между тем что спасло наше государство, изнемогавшее под бременем войны с вейянами, как не повторение священнодействий вместе с возобновлением ауспиций после совершившегося на Альбанском озере чуда? Но, сверх того, соблюдая старинные религиозные обряды, мы еще перенесли в Рим богов из других стран и учредили новых. Юнона Царица, перевезенная из Вей, недавно была освящена на Авентине в столь памятный необычайным усердием матрон и торжественный день! Аию Локутию, по случаю услышанного с неба голоса, мы велели соорудить храм на Новой улице; к другим празднествам мы еще прибавили Капитолийские игры и для того учредили, с утверждения сената, новую коллегию; какая надобность была предпринимать это, если мы вместе с галлами собирались покинуть римский город? Или мы не сами по доброй воле оставались в Капитолии в течение стольких месяцев осады, а только враги и страх удерживали нас там?

Мы говорим все о священных обрядах и храмах; а что же сказать нам еще о жрецах? Неужели нам не приходит на ум, какое при этом совершается святотатство? У весталок – об этом и говорить нечего – есть одна только та обитель, из которой ничто и никогда, кроме взятия города, не могло их заставить выйти; для фламина Юпитера провести одну ночь вне города уже грех. А между тем вы собираетесь их сделать из римских вейскими жрецами, и весталки твои покинут тебя, о Веста, и фламин, живя в чужой стране, каждую ночь будет навлекать на себя и государство вину такого святотатства!

Да что говорить! А все то, что мы совершаем вообще с ауспициями и почти исключительно в пределах померия, какому забвению и какому небрежению мы предаем его? Комиции куриатные, комиции центуриатные, ведающие военные дела, на которых вы избираете консулов и военных трибунов, – где могут происходить с ауспициями, как не на своем обычном месте?

В Вейи ли мы их перенесем? Или, может быть, ради комиций народ будет, несмотря на все неудобства, собираться в этом покинутом богами и людьми городе?

53. Но, возразят нам, действительно, все оскверняется и никакими искупительными жертвами не может быть очищено, но сами обстоятельства заставляют оставить город, опустошенный пожарами и разрушением, переселиться в Вейи на все готовое и не мучить бедных плебеев, заставляя их здесь заниматься постройками. Но, я думаю, и без моего указания вам очевидно, квириты, что это основание только выставляется, а не существует на деле: вы помните, что еще до прибытия галлов, когда целы были общественные и частные здания, когда и город стоял нерушимо, речь шла о том же самом проекте нашего переселения в Вейи. Однако посмотрите, какая разница между мнением моим и вашим, трибуны: вы полагаете, что, если бы тогда и не было надобности сделать это, то теперь оно во всяком случае необходимо; я же, наоборот, того мнения (и не удивляйтесь ему, а сначала выслушайте, в чем оно заключается!), что если бы даже в ту пору, когда весь город стоял нерушимо, и следовало переселиться, то теперь оставлять эти развалины я не находил бы нужным, и вот почему. Тогда поводом к переселению во взятый город могла бы нам служить победа, славная для нас и потомков наших; а теперь это переселение, горестное и постыдное для нас, принесет славу галлам. Ибо будет казаться, что мы не оставили отечества как победители, но потеряли его как побежденные; что это бегство при Аллии, это пленение города, это осада Капитолия вынудили нас покинуть своих пенатов и решиться на изгнание и бегство с того места, которого мы не сумели защитить. И галлы могли разорить Рим, а не будет ли казаться, что римляне бессильны восстановить его? А если они теперь явятся с новыми полчищами (а ведь, как известно, трудно поверить, как они многочисленны!) и пожелают жить в этом городе, взятом ими, покинутом нами, то что остается делать, как не допустить это? Если бы не галлы, но старые наши враги, эквы, вольски, устроили так, чтобы переселиться в Рим, пожелали ли бы вы признавать их за римлян, а себя за вейян? Иль, быть может, вы скорее пожелали бы, чтобы Рим был пустыней, но вашей, чем городом, но неприятельским? Я, по крайней мере, не вижу, чтó более преступно. Неужели вы из-за того только, что вам лень строить, готовы допустить подобные преступления, подобный позор? Если бы в целом городе нельзя было соорудить ни одного здания лучше или обширнее, чем известная всем хижина нашего основателя, то и в этом случае не следует ли нам лучше жить в хижинах, как пастухи и крестьяне, но среди своих святынь и пенатов, чем идти целым государством в изгнание? Предки наши, пришельцы и пастухи, не посмотрели на то, что на этих местах ничего не было, кроме лесов и болот, и соорудили новый город в такое короткое время; а нам, когда Капитолий и Крепость остаются нерушимыми, когда стоят храмы богов, нам лень отстроить сожженные здания? И что каждый из нас в отдельности сделал бы, если бы сгорел его дом, то мы отказываемся делать на общественном пожарище все совместно?

54. Что же еще, наконец? Если бы по злонамеренности или просто случайно произошел пожар в Вейях и пламя, распространившись от ветра, что может всегда случиться, истребило значительную часть города, то мы пожелаем оттуда переселиться в Фидены ли, в Габии ли или в другой какой город? Неужели так мало привязывает родная страна и та земля, которую мы зовем матерью, неужели вся привязанность наша к отечеству тяготеет только к домам и бревнам? Так и быть, признаюсь уж вам, хотя вспоминать об обидах ваших и о моем несчастии и не особенно приятно: когда меня здесь не было, всякий раз, как приходилось мне вспоминать о родине, холмы и луга, Тибр, знакомый для глаз квартал, это небо, под которым я родился и вырос, – все эти предметы рисовались в моем воображении. Пусть же и вас, квириты, привязанность ко всему этому лучше теперь побудит остаться в своем гнезде, чем потом, когда вы его оставите, изнывать от тоски по нему. Недаром боги и люди выбрали для основания города эту именно местность, эти в высшей степени благоприятные для здоровья холмы, эту реку, удобную как для вывоза продуктов с материка, так и для ввоза товаров заморских. Это море настолько недалекое от вас, насколько это нам выгодно, и не настолько близкое, чтобы иноземные флоты удобно могли нападать, это положение в центре Италии, единственное в своем роде и как бы созданное для расширения города. Подтверждением могут служить самые размеры такого молодого города: всего триста шестьдесят пятый год, квириты, идет городу. Среди стольких весьма древних народов вы постоянно ведете войны, а между тем, не говоря о каждом городе в отдельности, ни вольски, соединенные с эквами, владеющие столькими и так сильно укрепленными пунктами, ни вся вместе Этрурия, так могущественная на суше и на море и занимающая вширь громадное пространство Италии между двумя морями, не могут с вами равняться в войне.

А если это так, какой – досадно даже! – смысл, испытав одно только хорошее, стараться испытать нечто другое, когда, допуская даже, что вы можете перенести в другое место свою доблесть, безусловно, невозможно перенести самих судеб этого места? Здесь Капитолий, где некогда была найдена человеческая голова и было дано прорицание, что в этом месте будет глава мира и центр государства. Здесь же, когда согласно указаниям авгурий освобождали Капитолий от святынь, богиня Юности[398] и бог Термин к великой радости ваших предков не допустили сдвинуть себя с места; здесь огни Весты, здесь щиты, ниспосланные с неба, здесь все боги, готовые помогать вам, если останетесь».

55. Сильное, говорят, впечатление произвела речь Камилла, но больше всего те места ее, которые касались религии. Однако дело, все еще не решенное, решил как раз кстати раздавшийся голос центуриона, который в то самое время, когда заседание сената для обсуждения этих вопросов несколько времени спустя происходило в Гостилиевой курии, а когорты, возвращавшиеся с караула, маршировали случайно по форуму, громко скомандовал на комиции: «Знаменосец, поставь знамя! Здесь нам удобнее всего остановиться!» Услыхав эти слова, сенаторы, вышедшие из курии, единогласно объявили, что они принимают это за добрый знак, и кругом обступившие их плебеи тоже одобрили это. Вслед за тем законопроект был отвергнут, и как попало начали обстраивать город. Черепицы были доставлены от казны, дано было право, где кто захочет, ломать камни и рубить лес с тем только условием, чтобы постройки были окончены в тот же год. Поспешность, с какою производили постройку зданий на пустыре, не различая своего от чужого, не дала позаботиться о распланировке улиц. Вот причина того, что старые клоаки, проведенные в первый раз под улицами, ныне проходят везде под частными зданиями и что расположение города напоминает скорее вид города, наскоро занятого, чем правильно распланированного.

Книга VI

Внутренние мероприятия (1). Отпадение союзников; поражение эквов и вольсков, этрусков (2–3). Возвращение бежавших в Вейи римлян; поражение эквов и тарквинийцев (4). Аграрный закон; увеличение числа триб (5). Война с антийцами и поражение их (6–8). Возвращение от этрусков Сутрия, Непета (9-10). Замысел Марка Манлия Капитолина (11). Поражение вольсков и их союзников (12–13). Популярность Манлия (14). Заключение его в тюрьму; триумф Камилла над вольсками (15–16). Освобождение Манлия (17). Новые волнения плебеев, подстрекаемых Манлием; суд над ним и казнь его (18–20). Отпадение колоний и союзников (21). Враждебные действия пренестинцев; победа Марка Фурия над вольсками (22–24). Покорность тускуланцев (25–26). Неудачная попытка привести в известность долговые обязательства плебеев (27). Вторжение пренестинцев в римские пределы (28). Триумф Цинцинната над ними (29). Война с вольсками и новое восстание пренестинцев (30). Опустошение римлянами земли вольсков (31). Победа римлян под Сатриком (32). Покорность антийцев; сожжение латинами Сатрика и занятие Тускула; возвращена Тускула римлянами (33). Сила патрициев и денежная зависимость от них плебеев (34). Законопроекты народных трибунов в пользу плебеев и протесты патрициев (35). Борьба из-за них и уступки плебеев (36–41). Победа над галлами; избрание плебейского консула и двух патрицианских эдилов (42).

1. В пяти книгах я изложил внешние войны и внутренние усобицы, словом, все, что совершили римляне от основания города до взятия его галлами, находясь сперва под властью царей, затем консулов и диктаторов, децемвиров и трибунов с консульской властью. События эти затемняет отдаленная древность, подобно тому как предметы, находящиеся на большом расстоянии, едва видны; кроме того, в те времена мало была развита и редко применялась письменность – этот единственный надежный способ сохранить воспоминание о событиях, – а если что и было занесено в комментарии понтификов и иные государственные и частные письменные памятники, то бóльшая часть их погибла при пожаре города. С большей ясностью и достоверностью будут изложены последующие события из гражданской и военной жизни государства, возродившегося при вторичном устроении его подобно более пышным и живучим молодым побегам, которые пускает древесный пень.

В начале поддерживал государство тот же муж, который помог ему подняться, – Марк Фурий; раньше истечения года ему не позволили сложить диктатуру. Не хотели, чтобы трибуны, во время управления которых взят был город, председательствовали в комициях для избрания магистратов на следующий год. Управление перешло к междуцарю [389 г.]. Граждане неустанно были заняты постройками и работами по возобновлению города, а тем временем народный трибун Гней Марций привлек к суду Квинта Фабия непосредственно после того, как тот сложил с себя должность; обвинение состояло в том, что он, будучи отправлен для переговоров с галлами, несмотря на звание посла, вступил с ними в сражение вопреки международному праву. От этого суда его освободила смерть, приключившаяся так своевременно, что большинство считало ее добровольной. Началось междуцарствие; сперва междуцарем был Публий Корнелий Сципион, после него Марк Фурий Камилл. Этот избирает военных трибунов с консульской властью – Луция Валерия Публиколу во второй раз, Луция Вергиния, Публия Корнелия, Авла Манлия, Луция Эмилия, Луция Постумия.

Вступив в управление немедленно после междуцарствия, они прежде всего совещались с сенатом по религиозным вопросам. Сперва издано было распоряжение об отыскании утраченных договоров и законов – то были законы Двенадцати таблиц и некоторые «царские законы» [399]. Кое-что из них было обнародовано, законы же, касавшиеся священнодействий, были утаены понтификами главным образом с той целью, чтобы при помощи суеверия держать массу населения в зависимости. Затем был возбужден вопрос о «тяжелых» днях[400]; при этом пятнадцатый день до секстильских календ[401], ознаменованный двойным бедствием – в этот день были перебиты у Кремеры Фабии, а затем произошла позорная битва при Аллии[402], погубившая город, – назван был от последнего поражения «аллийским» и отмечен запрещением заниматься каким-нибудь общественным или частным делом. Некоторые полагают, что запрещено было совершать священнодействия и на другой день после ид, так как военный трибун Сульпиций на следующий день после квинктильских ид неудачно приносил жертву[403], и через три дня римское войско, не испросив мира у богов, повстречалось с врагом. Поэтому некоторые думают, что то же суеверие распространялось и на дни, следующие за календами и нонами.

2. Но не долго можно было спокойно думать о восстановлении государства после такого тяжелого несчастья: с одной стороны, старинные враги, вольски, взялись за оружие с целью уничтожить римское имя; с другой стороны, купцы извещали, что старейшины всех народов Этрурии, собравшись у капища Волтумны, согласились начать войну; а тут еще присоединилась новая гроза – отпадение латинов и герников, которые в течение почти ста лет после битвы при Регилльском озере с непоколебимой верностью оставались в дружбе с римским народом. И вот, когда со всех сторон поднимались такие ужасы и всем становилось ясным, что не только враги ненавидят римлян, но даже союзники презирают их, решено было защищать государство под предводительством того же мужа, который восстановил его, и избрать в диктаторы Марка Фурия Камилла. Он назначил начальником конницы Га я Сервилия Агалу и, объявив суды закрытыми, произвел набор из молодых людей; однако и стариков, которые были еще не совсем дряхлы, он привел к присяге и разделил на центурии. Собрав и вооружив войско, он разделил его на три части: первую выставил против Этрурии на полях вейян; второй приказал расположиться лагерем перед городом. Начальниками были военные трибуны – над второю армией Авл Манлий, а над первою, посланною против Этрурии, Луций Эмилий; третью он повел сам против вольсков и приступил к осаде лагеря недалеко от Ланувия – местность эта называется «У Меция». Презирая римлян в том предположении, что галлы истребили почти всю римскую молодежь, вольски начали войну, но слух об избрании вождем Камилла так напугал их, что они, не желая допустить врага к укреплениям, защитили себя валом, а вал оградили собранными отовсюду деревьями. Заметив это, Камилл приказал бросить огонь на находившуюся перед ним преграду; случайно в сторону врагов дул чрезвычайно сильный ветер; таким образом не только был открыт путь для распространения пожара, но, так как пламя тянуло в лагерь, то удушливый запах, дым и треск горевших свежих дров до такой степени смутил врагов, что римлянам легче было перебраться в вольскский лагерь через вал, защищенный воинами, чем пройти через изгородь, истребленную огнем. Рассеяв и истребив врагов и взяв штурмом лагерь, диктатор отдал добычу воинам, которая была им тем приятнее, чем меньше они надеялись получить ее от вождя, не отличавшегося щедростью. Затем, преследуя бегущих и опустошив все поля вольсков, на семидесятый год войны он принудил их наконец к сдаче. Из земли вольсков Камилл победоносно вступил в страну эквов, которые тоже готовились к войне; он разбил их войско около Бол и при первом же нападении взял не только их лагерь, но и город.

3. Так шли дела там, где находился первый человек в Римском государстве – Камилл; но с другой стороны в это время надвигалась огромная опасность: этруски, вооружившись чуть не поголовно, начали осаду Сутрия, находившегося в союзе с римским народом. Послы их, обратившиеся в сенат с просьбою пособить им в беде, вернулись с постановлением, повелевавшим диктатору возможно скорее двинуться на помощь сутрийцам. Положение осажденных, однако, не позволяло им ждать осуществления этой надежды: граждане, вследствие их немногочисленности изнуренные работой, караулами и ранами, тяжесть которых обрушивалась все на одних и тех же лиц, согласно условию передали город врагам и безоружные, в одной одежде, печальной толпою покидали свои пенаты; в это время подошел Камилл с римским войском. В отчаянии толпа повалилась ему в ноги; словам старейшин, вызванным их крайне печальным положением, вторил плач женщин и детей, которые тащились за ними в изгнание. Диктатор приказал перестать плакать, говоря, что вопль и слезы несет он этрускам. Затем он велел сутрийцам остановиться под прикрытием небольшого отряда, воинам же, сложив ранцы, взять с собой только оружие. Отправившись таким образом с войском налегке к Сутрию, он, согласно ожиданию, находит там полную беспечность, вызываемую обыкновенно удачей: караулов перед стенами не было, ворота были открыты, победители врассыпную выносили добычу из неприятельских домов. Таким образом, вторично в один и тот же день Сутрий был взят; новый враг повсюду бил победителей-этрусков, не давая им времени ни сомкнуться, ни собраться, ни взяться за оружие. Каждый поодиночке бежал к воротам, пытаясь как-нибудь выскочить в поле, но ворота оказывались запертыми – таково было первое распоряжение диктатора. Затем одни стали хватать оружие, другие, которых суматоха случайно застала вооруженными, созывали своих начинать сражение; и оно возгорелось бы вследствие отчаяния врагов, если бы глашатаи, разосланные по городу, не приказали складывать оружие, щадить безоружных и бить только вооруженных. Тогда, получив надежду остаться в живых, даже те, которые твердо решили сражаться, ввиду своего отчаянного положения стали толпами бросать оружие и безоружными предаваться врагу, что представлялось более безопасным. Большое число было отдано под стражу; до наступления ночи город был возвращен сутрийцам невредимым и не подвергшимся никаким бедствиям войны, так как он не был взят штурмом, а передан этрускам согласно договору.

4. Победоносно окончив зараз три войны, Камилл с триумфом вернулся в Рим. Громадное большинство этрусских пленников вел он перед колесницей; продав их под копьем[404], он выручил столько денег, что заплатил матронам за золото, а из остатка сделал три золотых чаши, которые, как известно, до пожара на Капитолии[405] лежали в святилище Юпитера у подножия Юноны[406] с посвящением от имени Камилла.

В этом году [388 г.] получили право гражданства те из вейян, капенцев и фалисков, которые перебежали в течение последних войн к римлянам, и этим новым гражданам отмежеваны были поля. Вызваны также обратно из Вей в город сенатским постановлением те, которые ушли туда, ленясь принимать участие в постройках в Риме, и поселились там в покинутых жилищах. Сперва они подняли шум, презрительно относясь к этому распоряжению; но затем, когда был назначен день и определено уголовное наказание тем, кто к этому дню не вернется в Рим, каждый испугался за себя, а это заставило отдельных лиц повиноваться, хотя в толпе они были свирепы. Между тем в Риме и население увеличивалось, и одновременно росли дома по всему городу; покрывать издержки помогало государство, эдилы работали, точно дело шло об общественных сооружениях, частные лица сами спешили окончить постройки, к чему склоняла необходимость иметь жилье; так в течение одного года вырос новый город.

В конце года созваны были комиции для выбора военных трибунов с консульской властью. Выбраны были Тит Квинкций Цинциннат, Квинт Сервилий Фиденат в пятый раз, Луций Юлий Юл, Луций Аквилий Корв, Луций Лукреций Триципитин, Сервий Сульпиций Руф. Одну армию они двинули в страну эквов, не с целью вести войну – они признали себя побежденными, – но из ненависти, для опустошения полей, чтобы не оставалось сил для каких-нибудь новых затей; другую армию повели в страну тарквинийцев. Там были взяты этрусские города Кортуоза и Контенебра. У Кортуозы вовсе не было битвы; напав внезапно, римляне взяли город при первом крике и при первом натиске; он был разграблен и сожжен. Контенебра выдерживала осаду лишь немного дней; беспрерывное напряжение – и днем и ночью – сломило жителей. Римское войско разделено было на шесть частей, и каждая по очереди шла в битву на шесть часов, а утомленные граждане вследствие своей малочисленности дрались без отдыха; наконец они вынуждены были отступить и дали римлянам напасть на город. Трибуны хотели продать добычу с аукциона, но распоряжением замедлили, а тем временем воины овладели ею, и отнять ее было невозможно, не возбуждая негодования.

В том же году, чтобы не одни частные сооружения увеличивали город, и Капитолий был укреплен квадратными плитами – сооружение, заслуживающее внимания даже при нынешнем великолепии.

5. Хотя граждане были заняты постройками, но народные трибуны стали пытаться оживить сходки, собираемые ими для обсуждения аграрных законов. Указывали на возможность получить Помптинское поле, только тогда впервые несомненно присоединенное, после того как Камилл сокрушил могущество вольсков. Жаловались, что полю этому гораздо больше грозит знать, чем грозили вольски: те делали нападения только до тех пор, пока имели силы и оружие; знатные же люди стремятся завладеть общественным полем, и не будет там места плебеям, если раздел не опередит захвата. Произвести этим сильного движения в среде плебеев не удалось, так как их было мало на форуме вследствие хлопот по постройкам; кроме того, они были истощены издержками и не думали о земле, снабдить которую всем необходимым для обработки у них не хватало сил.

Государство вообще было объято религиозным страхом, а тогда вследствие недавнего поражения и люди знатные впали в суеверие; и вот, с целью восстановления ауспиций, назначено было междуцарствие. Один за другим следовали междуцари – Марк Манлий Капитолин, Сервий Сульпиций Камерин и Луций Валерий Потит. Только этот созвал комиции для избрания военных трибунов с консульской властью; избраны были Луций Папирий, Га й Корнелий, Га й Сергий, Луций Эмилий (во второй раз), Луций Менений, Луций Валерий Публикола (в третий раз). Они вступили в управление непосредственно после междуцарствия.

В тот год [387 г.] Тит Квинкций, духовный дуумвир, освятил храм Марса[407], обещанный во время войны с галлами. Из новых граждан образовано было четыре трибы: Стеллатинская, Троментинская, Сабатинская, Арниенская, и они дополнили число триб до двадцати пяти.

6. Народный трибун Луций Сициний завел речь о Помптинском поле перед толпой народа уже более многочисленной и более склонной овладеть им, чем то было до сих пор. Суждение в сенате о войне с латинами и герниками было отложено вследствие заботы о более серьезной войне, так как Этрурия взялась за оружие. Управление перешло к военному трибуну с консульской властью – Камиллу; товарищами его были пять человек: Сервий Корнелий Малугинский, Квинт Сервилий Фиденат (в шестой раз), Луций Квинкций Цинциннат, Луций Гораций Пульвилл, Публий Валерий. Но в начале года [386 г.] пришлось забыть об этрусской войне, так как внезапно появившаяся в городе толпа беглецов из Помптинской области принесла известие, что антийцы взялись за оружие и что латинские племена послали на эту войну своих юношей, хотя и отрицали участие государства в этом предприятии, так как, по их словам, они только не запрещали добровольцам служить там, где они хотят. Перестали уже небрежно относиться к каким бы то ни было войнам. Итак, сенат возблагодарил богов, что Камилл находится в должности, так как, если бы он был частным лицом, то его пришлось бы избрать диктатором. И товарищи его соглашались, что, если грозит какая-нибудь война, то власть должна быть в руках одного, и заявляли о своем решении подчиняться Камиллу, нисколько не считая для себя унизительным преклониться пред величием этого мужа. Сенат похвалил трибунов, и сам Камилл в смущении благодарил их; он говорил, что римский народ, избрав его уже в четвертый раз диктатором[408], возлагает на него великое бремя; великое же бремя возлагает на него сенат, выразив такое мнение о нем, а еще величайшее – товарищи своим столь почетным для него подчинением. Итак, если можно увеличить еще сколько-нибудь труд и бдительность, то он постарается превзойти себя с тою целью, чтобы так единодушно выраженное всем государством высокое мнение о нем стало и постоянным. Что касается войны с антийцами, то тут больше угроз, чем опасности; тем не менее он столько же советует ничего не бояться, сколько ничем не пренебрегать. Рим окружен проникнутыми завистью и ненавистью соседями; поэтому на помощь государству должно быть готово много вождей и много армий. «Я хочу, – сказал он, – чтобы ты, Публий Валерий, вел легионы вместе со мною против антийцев, разделяя со мною власть и планы; чтобы ты, Квинт Сервилий, снарядив и приготовив другую армию, расположился лагерем у города, внимательно следя, не вздумает ли тем временем подняться Этрурия, как это было недавно, или эти новые враги, латины и герники; я уверен, что ты будешь действовать, как это достойно твоего отца и деда, тебя самого и шести твоих трибунатов. Третью армию для защиты городских стен наберет Луций Квинкций из уволенных по болезни и из стариков[409]. Луций Гораций будет заботиться об оружии, стрелах, хлебе и ином, что потребуется по ходу войны. Тебе, Сервий Корнелий, мы, твои сотоварищи, поручаем председательство в этом государственном совете, охрану религии, комиций, законов и всех городских учреждений». Все охотно обещали свое содействие в пределах данного им поручения, а Публий Валерий, выбранный участником власти, прибавил, что Марк Фурий будет для него диктатором, а он его начальником конницы; поэтому присутствующие должны надеяться, что исход войны будет соответствовать их мнению об этом единственном вожде. Обрадованные сенаторы громко заявили, что они ждут всего лучшего и для войны, и для мира, и для всего государства; никогда не понадобится государству диктатор, если власть будет находиться в руках таких мужей, обнаруживающих такое великое единодушие, одинаково готовых повиноваться и повелевать, которые скорее принесут в жертву общим интересам свою славу, чем станут присваивать себе общую славу.

7. Объявив суды закрытыми и произведя набор, Фурий и Валерий отправились к Сатрику, куда антийцы собрали не только вольскских юношей последнего поколения, но и огромное количество латинов и герников, пользуясь тем, что вследствие продолжительного мира племена эти не были ослаблены. Итак, присоединение нового врага к старому повлияло на мужество римских воинов. Камилл строил уже войско, когда центурионы возвестили ему, что воины смущены, что они вяло взялись за оружие, медленно и с остановками вышли из лагеря, слышны были даже заявления, что каждому воину придется сражаться с сотней врагов, что трудно устоять против такой массы даже безоружной, не говоря уже о вооруженной; тогда вождь вскочил на коня и, обратившись к строю пред знаменами и объезжая следующие ряды, говорил: «Что это за уныние, воины, что это за необычная медлительность? Врага вы не знаете, меня или себя? Враг все тот же, который всегда служил предметом для обнаружения вашей доблести и славы; вы же под моим начальством только что отпраздновали тройной триумф за тройную победу над этими самыми вольсками, и над эквами, и над Этрурией, – я не говорю уже о взятии Фалерий и Вей и об избиении галльских легионов в плененном родном городе; или вы не узнаете во мне вождя, так как знак вам подал не диктатор, а трибун? Не хочу я чрезвычайной власти над вами, и вам следует видеть во мне только меня, так как диктатура никогда не придавала мне мужества, равно как даже изгнание никогда не отнимало его у меня. Итак, все мы те же самые, и так как мы идем на эту войну со всеми теми же качествами, с какими шли в предыдущие войны, то и исхода войны должны ожидать того же самого. При первом же столкновении каждый сделает то, что умеет и к чему привык: вы победите, а они побегут».

8. Затем, когда был подан знак, Камилл соскакивает с коня и, схватив ближайшего знаменосца за руку, увлекает его за собой на неприятеля, крича: «Неси вперед знамя, воин!» Видя, что сам вождь, который вследствие старческой слабости уже не годен был для исполнения обязанностей, требующих телесной силы, идет на врага, воины разом устремляются вперед, взывая: «Не отставай от вождя!» Рассказывают даже, что по приказанию Камилла знамя было брошено в ряды неприятелей, и в воинах первой шеренги возгорелось желание вернуть его. Здесь был нанесен первый удар антийцам, и ужас объял не только передовых воинов, но и резервы. Не только сила воинов, воспламененная присутствием вождя, пугала вольсков: для них ничего не было ужаснее случайной встречи с самим Камиллом: где он ни показывался, несомненная победа следовала за ним. Особенно это ясно стало, когда, прискакав на коне со щитом пехотинца на левый фланг, почти уже обращенный в бегство, он одним своим появлением восстановил битву, указывая на победу остального войска. Успех клонился уже на сторону римлян, но, с одной стороны, многочисленность приведенных в замешательство врагов мешала им бежать, с другой – утомленным воинам приходилось убивать такое множество людей; в это время неожиданно разразившийся ливень, сопровождаемый страшной бурей, остановил скорее верную победу, чем сражение. Дан был знак отступить, а последовавшая за сим ночь, без всякого труда со стороны римлян, положила конец войне, так как латины и герники, покинув вольсков, ушли по домам; таким образом злые планы привели к соответствующему им концу. Вольски, видя себя покинутыми теми самыми, в надежде на кого было поднято восстание, бросив лагерь, заперлись в стенах Сатрика. Камилл сперва принялся окружать их валом и теснить земляными и иными сооружениями; но, видя, что ему не пытаются мешать вылазками, и полагая, что враг сильно пал духом, чтобы так долго ждать победы над ним, он увещевал воинов не утруждать себя продолжительными работами, точно при осаде Вей, так как победа у них в руках; при огромном воодушевлении воинов он напал со всех сторон на стены и, придвинув лестницы, взял город. Вольски, бросив оружие, сдались.

9. Но мысли вождя были направлены на более важное предприятие – осаду Антия, так как, думал он, это столица вольсков, и там зародилась последняя война. Но так как такой сильный город нельзя было взять без больших приготовлений, без метательных орудий и иных машин, то он, оставив при войске товарища, отправился в Рим убеждать сенат разрушить Антий. Но, я полагаю, боги желали продлить существование антийской общины, так как во время этой речи явились из Непета и Сутрия послы, прося помощи против этрусков и заявляя, что возможность подать ее непродолжительна. Сюда-то судьба обратила от Антий силы Камилла. Так как эти местности лежали перед Этрурией и представляли собою, так сказать, ключ и ворота для выхода из нее, то и этруски при всяком новом предприятии старались захватить их, и римляне – отнять и защитить. Итак, сенат решил просить Камилла, оставив Антий, взяться за этрусскую войну. Городские легионы, находившиеся под начальством Квинкция, назначены были ему. Хотя Камилл предпочитал иметь испытанное и привыкшее к его начальству войско, которое находилось в земле вольсков, но он не протестовал и только выпросил, чтобы товарищем его был Валерий. Квинкций и Гораций были посланы в землю вольсков на место Валерия. Фурий и Валерий, отправившись из города в Сутрий, нашли, что часть его уже захвачена этрусками, а в другой, перегородив дороги, горожане едва сдерживали напор врагов. Прибытие римской помощи, равно как и имя Камилла, славное среди врагов и союзников, не только остановили в данную минуту поражение, но и дали время прийти на помощь. Разделив войско, Камилл приказал товарищу отвести отряд в ту сторону, которая была в руках врагов, и напасть на стены, не столько в надежде, что город можно взять, придвинув лестницы, сколько с целью отвлечь врага и тем облегчить труд утомленных уже битвою горожан, а самому выиграть время для того, чтобы без боя вступить в город. То и другое было исполнено одновременно, и опасность представилась этрускам с обеих сторон: видя, что и стены усиленно штурмуются, и неприятель находится в городе, они в ужасе кучею бросились в ворота, которые случайно не были осаждены. И в городе, и в поле произошла страшная резня бегущих. Большее число избили воины Фурия в стенах города, воины же Валерия, которые были легче вооружены для того, чтобы преследовать, прекратили избиение только с наступлением ночи, лишившей возможности видеть. Отняв Сутрий и отдав его союзникам, войско отправилось к Непету, который сдался и уже всецело находился во власти этрусков.

10. Казалось, что возвращение этого города потребует больше труда не только потому, что он весь был в руках неприятелей, но и потому, что сдача последовала вследствие измены части непетян. Однако решено было отправить к старейшинам требование отделиться от этрусков и явить ту добросовестность, о которой они умоляли римлян. Когда оттуда принесен был ответ, что они ни в чем не властны, что этруски знали стены и держат караулы у ворот, то прежде всего горожане были напуганы опустошением полей; затем, когда оказалось, что они более верны сдаче, чем союзу, придвинуто было к стенам войско: наносив с полей вязанки хвороста и наполнив ими рвы, воины подставили лестницы и при первом крике, сопровождавшем нападение, взяли город. Затем непетянам дано было распоряжение положить оружие и приказано щадить безоружных; этруски же, как вооруженные, так и безоружные, были перебиты. Равным образом непетянам, виновным в сдаче, отрублены были головы; ни в чем не повинному населению возвращено были имущество, в городе же оставлен гарнизон. Таким образом, отняв у врагов два союзных города, трибуны с великою славой привели назад в Рим победоносное войско.

В том же году потребовано было удовлетворение от латинов и герников и сделан запрос, почему в течение этих лет они не предоставляли, согласно уговору, воинов. Многочисленное собрание обоих племен ответило, что община не виновата в том, что некоторые из юношей служили у вольсков, и что не было на то общественного решения; что все они наказаны за свой злой умысел, и никто из них не вернулся; причиной же того, что они не поставляли воинов, был постоянный страх перед вольсками, этой язвой, поселившейся у них по соседству, которой не могли искоренить многочисленные войны, следовавшие непосредственно одна за другой. Получив такой ответ, сенаторы усмотрели основание начинать войну, но нашли ее несвоевременной.

11. В следующем году [385 г.] при военных трибунах с консульской властью Авле Манлии, Публии Корнелии, Тите и Луции Квинкциях Капитолинов, Луции Папирии Курсоре (во второй раз), Гае Сергии (во второй раз) возникла тяжелая внешняя война и еще более тяжелый внутренний мятеж: войну начали вольски, и к ней присоединилось восстание латинов и герников, мятежу же положил начало – чего меньше всего можно было ожидать – славный муж патрицианского рода, Марк Манлий Капитолин. Будучи чрезвычайно высокого о себе мнения, он презирал всех других лиц, стоящих во главе государства, а одному, выдававшемуся и почетным положением, и доблестью, Марку Фурию, завидовал, огорчаясь, что он один пользуется властью, один находится при войске и до того уже возвысился, что избранных одними с ним ауспициями считает не товарищами, а слугами своими, а между тем, если кто пожелает судить по справедливости, Марк Фурий не мог бы освободить отечество от вражеской осады, если бы предварительно он, Манлий, не спас Капитолий и Крепость; и Фурий напал на галлов, когда они получали золото и в надежде на мир были невнимательны, тогда как он, Манлий, прогнал их, когда они с оружием в руках хотели взять Крепость. Львиная доля того славного подвига должна принадлежать воинам, которые вместе с ним, Фурием, победили; его, Манлия, победу не делит с ним никто из смертных. Возгордившись от такого самомнения, будучи к тому же по характеру своему человеком пылким и несдержанным и видя, что могущество его среди отцов не выдается в такой мере, как он считал бы справедливым, он первый из патрициев сделался сторонником народа и начал делиться своими планами с плебейскими магистратами; обвиняя патрициев и приманивая к себе плебеев более внешним расположением к народу, чем рассудительностью, предпочитал пользоваться широкой известностью, а не доброй славой. Не довольствуясь аграрными законами, которые всегда служили для народных трибунов поводом к смутам, он начал колебать кредит[410]: большие-де бедствия соединены с долговыми обязательствами, которые не только грозят нищетой и позором, но даже пугают свободного человека кандалами и оковами. И действительно, бремя долговых обязательств было очень велико и возникло оно из-за построек, дела в высшей степени обременительного даже для богатых. Поэтому война с вольсками, тяжелая сама по себе, осложненная еще отпадением латинов и герников, выставляется для вида, как основание требовать более сильной власти; главным же образом новые планы Манлия побудили сенат избрать диктатора. Избран был Авл Корнелий Косс, который назначил начальником конницы Тита Квинкция Капитолина.

12. Хотя диктатор видел, что внутри государства предстоит более ожесточенная борьба, чем вне его, однако или в виду быстроты, требуемой военными операциями, или в том предположении, что победа и триумф усилят и самую диктатуру, он, произведя набор, устремился в Помптинскую область, куда, по слухам, вошли войска вольсков. Я не сомневаюсь, что читатели, до пресыщения читая в стольких книгах о постоянных войнах с вольсками, тоже подумают о том, что удивило и меня при пересказе историков, более близких к тому времени, именно – откуда брались воины у вольсков и эквов после стольких поражений? Если древние писатели обходят этот вопрос молчанием, то что же могу высказать я, кроме гадательного мнения, которое у каждого может быть свое? Правдоподобно, что вследствие промежутков между войнами они всякий раз, возобновляя войны, пользовались новым поколением юношей, как это теперь бывает при римских наборах, или армии набирались не всегда из одних племен, хотя войну затевал всегда один и тот же народ, или же бесчисленное множество свободных людей было тогда в тех местах, где в настоящее время едва остается небольшой источник пополнения воинов и которые только римские рабы спасают от безлюдья. Во всяком случае, по единогласному свидетельству всех авторов, армия вольсков была огромная, несмотря на недавнее поражение их под личным предводительством и главным начальством Камилла. К ним присоединились латины и герники, а также некоторые граждане Цирцей и даже римские колонисты из Велитр.

Разбив в этот день лагерь, диктатор на следующий день совершил гадания и, принеся жертвы, испросил благоволения богов; после этого он бодро вышел к воинам, которые на рассвете уже, согласно приказанию, брались за оружие, так как выставлено было знамя, служившее сигналом к битве. «Победа наша, воины, – сказал он, – если только боги и их прорицатели могут видеть будущее. Итак, положив дротики у ног, вооружимся только мечами, как приличествует уверенным в себе и идущим на бой с неравным противником. Я хочу даже, чтобы вы не выступали вперед из рядов, а встретили нападение врагов, твердо стоя на месте. Когда они бесполезно бросят в вас свои дротики и врассыпную нападут на стройные ряды ваши, тогда должны блеснуть мечи, и каждый пусть помнит, что боги помогают римлянам, что боги, даровав счастливые предзнаменования, послали их в бой. Ты, Тит Квинкций, с напряженным вниманием держи конницу наготове до начала боя; как только увидишь, что войска уже сошлись и битва идет, сделай нападение и рассей ряды сражающихся; так ты напугаешь своими всадниками врага, видящего пред собою другую опасность». И конница, и пехота сражались, как было приказано; и вождь не обманул войска, и счастье не изменило вождю.

13. Масса врагов, надеясь исключительно на свое численное превосходство и измеряя взорами обе армии, безрассудно начала бой, безрассудно и прекратила его: их стремительность проявилась лишь в крике, метании дротиков и вообще в начале боя; но битвы мечами лицом к лицу с врагом и сверкающих воинским воодушевлением взоров противников они не могли вынести. Первый ряд дрогнул, и смятение перешло на резервы; в то же время ужас навели всадники; таким образом ряды во многих местах были прорваны, все пришло в движение, и войско походило на волнующееся море. Первые бойцы пали, всякий видел, что опасность приближается к нему, и тогда враги обратились в бегство. Римляне перешли в наступление; и пока враги бежали с оружием и толпою, их преследовала пехота; когда же увидали, что повсюду бросают оружие и неприятельский строй рассеивается по полям, тогда по данному знаку выпущены были отряды конницы, чтобы избиение отдельных лиц не дало массе возможности убежать: довольно, если они помешают бегству, пугая дротиками, и задержат строй, перерезывая путь, а тем временем подоспеет пехота и произведет настоящее избиение врага. Бегство и преследование окончилось лишь с наступлением ночи. В тот же день был взят и разграблен лагерь вольсков, и вся добыча, кроме свободных людей, отдана воинам. Огромное большинство пленников были латины и герники, и притом не плебеи, что позволяло бы думать, что они служили по найму, – но оказались тут и некоторые знатные юноши – очевидное доказательство, что помощь врагам вольскам была оказана от лица общины. Узнали также некоторых из граждан Цирцей и колонистов из Велитр. Все они были отосланы в Рим и на допросе у старейших отцов не колеблясь показали то же, что и диктатору – именно каждый засвидетельствовал об отпадении своего племени от Рима.

14. Диктатор оставался с войском в лагере, нимало не сомневаясь, что отцы предпишут начать войну с этими народами, но усилившиеся затруднения внутри государства потребовали вызова его в Рим, так как мятеж разрастался со дня на день, а личность виновника его внушала необыкновенный страх перед ним. Внимательный наблюдатель настроения видел уже не речи только Марка Манлия, но и действия, на взгляд, угодные народу, но в то же время мятежные. Увидав, что ведут известного своими военными подвигами центуриона, приговоренного за долг, он выбежал со своей шайкой на средину форума, положил на осужденного руку[411] и стал громко кричать о гордости патрициев, жестокости ростовщиков, страданиях плебеев, доблести и судьбе этого мужа. «В таком случае, – говорит он, – напрасно я спасал вот этой рукой Капитолий и крепость, если я должен видеть, как ведут в рабство и в оковы моего соотечественника и сослуживца, точно будто победители-галлы взяли его в плен». Затем, заплатив на глазах народа кредитору долг, он отпустил должника на волю[412], а тот заклинал богов и людей отблагодарить Марка Манлия, его освободителя, отца римских плебеев. Окруженный сразу шумной толпою, он увеличивал шум сам, указывая на раны, полученные в вейскую, галльскую и другие последующие войны; служа в войске, восстановляя разрушенный кров, он подавлен тяжестью долга, так как, хотя уже неоднократно выплатил капитал, но проценты всегда поглощали взносы; дневной свет, форум и своих сограждан он видит благодаря только Марку Манлию; все благодеяния, получаемые от родителей, получил он от него; ему посвящает он остаток своего тела, жизни и крови; все обязательства, связывавшие его с отечеством, общественными и частными пенатами, связывают его теперь с одним человеком.

Возбужденные такими речами плебеи все уже стали на сторону этого одного человека, как вдруг явилось новое обстоятельство, которое еще более должно было взволновать умы. Поместье под Вейями, главную часть отцовского наследства, Манлий передал глашатаю для продажи, объяснив: «Я делаю это, квириты, не желая видеть, как кого-нибудь из вас ведут по произнесении обвинительного приговора в рабство, пока у меня есть что-нибудь». Это так воспламенило сердца, что очевидно стало: законно или незаконно, но плебеи последуют за защитником их свободы.

К тому же и у себя дома, совсем как народный оратор, он держал речи, переполненные обвинениями против патрициев; между прочим, забыв о различии между правдой и ложью, он бросил упрек, что предназначенное галлам золото утаено отцами и они не удовлетворяются уже обладанием общественным полем, если не присвоят себе еще и общественных денег; если это разоблачится, то плебеи могут освободиться от долгов. Ввиду этой надежды действительно возмутительным казалось, что когда для выкупа государства от галлов приходилось собирать золото, то назначен был поголовный налог, а когда это золото было отнято у врагов, оно досталось лишь немногим. И вот путем расспросов хотели узнать у него, где скрывается это громадное похищенное сокровище; он же стал отнекиваться и говорил, что в свое время укажет; тогда, бросив все остальное, все стали думать только об одном этом, и было очевидно, что благодарность за справедливое указание и оскорбление за ложное не будут обыкновенными.

15. Ввиду такого напряженного положения государства диктатор отозван был от войска и явился в город. Созвав на следующий день сенат и достаточно ознакомившись с настроением членов его, он запретил сенаторам расходиться, окруженный ими, поставил свое кресло на Комиции и послал курьера к Марку Манлию. Приглашенный по приказанию диктатора, он дал знак своим, что наступает бой, и явился к трибуналу в сопровождении огромной толпы. Точно войско, стали с одной стороны сенаторы, с другой – плебеи, взирая на своих вождей. Здесь, когда воцарилась тишина, диктатор сказал:

«О если бы я и римские отцы были по всем другим вопросам так согласны с плебеями, как согласны мы – в этом я уверен – относительно тебя и того дела, о котором я намерен допросить тебя! Я вижу, ты внушил гражданам надежду, что, не подрывая кредита, долги можно уплатить из галльских сокровищ, которые скрывают старшие отцы. Я не только не мешаю осуществлению этой надежды, но даже прошу тебя, Марк Манлий, освободи от долгов римских плебеев и исторгни тайную добычу из рук похитителей общественных сокровищ. Если же ты этого не сделаешь, с целью ли получить тоже часть добычи или потому, что донос твой ложен, я прикажу заковать тебя и не позволю тебе долее волновать население ложными надеждами!»

На это Манлий отвечал, что не ускользнул от его внимания факт выбора диктатора не против вольсков, которые столько раз являлись врагами, сколько это было нужно патрициям, и не против латинов с герниками, которых они вынуждают к войне ложными обвинениями, а против него, Манлия, и римских плебеев; но вот уже, оставив вымышленную войну, нападают на него, вот уже диктатор обещает ростовщикам защиту против плебеев, уже в расположении к нему населения ищут основания, чтобы обвинить и погубить его. «Если тебе, Авл Корнелий, – сказал он, – и вам, сенаторы, обидно, что меня окружает толпа, то старайтесь каждый поодиночке отвлечь ее от меня своими благодеяниями, вступаясь за своих сограждан, освобождая их от оков, не позволяя уводить их после произнесения обвинительного приговора, облегчая нужду других от преизбытка своего. Но к чему я прошу вас пожертвовать что-нибудь из вашего состояния? Будьте довольны хоть какой-нибудь суммой, исключите из капитала полученные вами проценты – и окружающая меня толпа не будет обращать на себя большего внимания, чем та, которая окружит любого из вас. Но вы спрашиваете, почему это я один так забочусь о гражданах; на это я могу дать такой же ответ, как если бы ты спросил, почему это я один спас Капитолий и Крепость; тогда я по мере сил своих помог всем, теперь буду помогать отдельным лицам. А что касается галльских сокровищ, то допрос делает затруднительным дело, само по себе легкое: почему вы спрашиваете о том, что знаете? Если тут нет какого-нибудь коварного замысла, то почему вы приказываете вытряхнуть то, что у вас за пазухой, а не выкладываете его сами? Чем более вы настаиваете на том, чтобы уличить ваши проделки, тем более я опасаюсь, чтобы вы не лишили наблюдателей даже зрения. Итак, не вам следует заставлять меня указать вашу добычу, а мне вас – выложить ее».

16. Предлагая оставить намеки, диктатор стал принуждать его или доказать основательность своего доноса, или сознаться в покушении путем ложного обвинения возбудить подозрение против сената и вызвать раздражение против него за мнимую кражу; когда же тот заявил, что он не станет давать показаний по желанию своих врагов, он приказал свести его в тюрьму. Арестованный курьером, Манлий воскликнул: «Юпитер Всеблагой Всемогущий, Юнона Царица, Минерва и прочие боги и богини, обитающие на Капитолии и в Крепости! Вы ли позволяете так терзать врагам вашего воина и защитника? Или эта десница, которой я отразил от ваших капищ галлов, будет уже скована кандалами?» Никто не в силах был видеть или слышать о таком возмутительном деле, но величайшее уважение граждан к законной власти сделало некоторые распоряжения ее ненарушимыми, и против мощи диктатора не дерзали ни взглядом, ни словом протестовать ни плебейские трибуны, ни сами плебеи. Достоверно известно, что, когда Манлий был заключен в темницу, то большая часть плебеев облачилась в траур, многие отпустили волосы и бороду, и унылая толпа бродила у преддверия темницы.

Диктатор праздновал триумф над вольсками, но триумф этот послужил скорее к возбуждению ненависти против него, чем к его прославлению, так как плебеи роптали, что он приобретен дома, а не на войне и отпразднован над согражданином, а не над врагом; не доставало одного только проявления надменности, что Марка Манлия не вели перед колесницей. И уже дело близилось к мятежу. Чтобы успокоить его, сенат добровольно, без предложения с чьей-либо стороны, неожиданно проявил щедрость, приказав вывести в Сатрик колонию в 2000 римских граждан; каждому назначено было по два с половиной югера земли. Но эта мера, которая должна была успокоить мятеж, обострила его, так как плебеи говорили, что дано мало и немногим, и объясняли ее как плату за преданного ими Марка Манлия. И уже траурная одежда, как и выражение лиц подсудимых, делали толпу приверженцев Марка Манлия все более и более заметной, а последовавшее за триумфом сложение диктатуры уничтожило страх, развязало языки и освободило мысли.

17. И вот стали раздаваться громкие заявления людей, порицавших толпу, что расположением своим она ставит своих защитников в критическое положение, а затем в минуту решительной опасности покидает их. Так погиб Спурий Кассий, звавший плебеев на поля, так погиб Спурий Мелий[413], отведший за свой счет голод от сограждан, так предан врагам Марк Манлий, который хотел возвратить свободу и вернуть на божий свет часть граждан, окончательно подавленную ростовщическими процентами. Плебеи откармливают своих радетелей на заклание! [414] Разве такому наказанию подлежал муж, бывший консулом, если он не дал ответа по мановению диктатора? Предположим, что он ранее солгал, и потому в данную минуту ему нечего было отвечать; но какой же раб когда-нибудь за ложь был наказан тюремным заключением? Не восстала в памяти та ночь, которая едва не сделалась последнею и вечною для римского имени? Не предстал воображению вид галльского отряда, взбиравшегося по Тарпейской скале? Не вспомнили о самом Манлии, каким его видели, когда он, с оружием в руках, покрытый потом и кровью, исторг из рук неприятелей почти самого Юпитера? Или полуфунтом мукиотблагодарили спасителя отечества? И вы позволяете, чтобы тот, которого вы почти причислили к небожителям, по крайней мере по прозвищу приравняли к Юпитеру Капитолийскому[415], влачил жизнь связанным в темнице, во мраке, находясь в зависимости от произвола палача? Итак, одного человека было достаточно, чтобы помочь всем, а такая толпа вовсе не в силах помочь одному человеку? Уже и с наступлением ночи толпа не расходилась оттуда и грозила разрушить тюрьму, как вдруг Манлий был освобожден сенатским постановлением: так плебеи получили то, что были готовы исторгнуть силою. Однако это обстоятельство не положило конца мятежу, а только дало ему вождя.

В те же дни дан был суровый ответ латинам и герникам, а вместе с ними и колонистам из Цирцей и Велитр, желавшим оправдаться от обвинения в участии в вольскской войне и требовавшим выдачи пленников, чтобы наказать их по своим законам; ответ колонистам был еще суровее, так как они, будучи римскими гражданами, составили преступный план осадить родной город. Итак, не только было отказано в выдаче пленных, но было приказано от имени сената, чтобы они поспешили убраться из города с глаз римского народа, под угрозою, что их не защитит право послов, учрежденное для чужеземцев, а не для граждан; к союзникам, однако, эта мера применена не была.

18. Когда мятеж Манлия снова разгорался, под конец года были созваны комиции и избраны военными трибунами с консульской властью Сервий Корнелий Малугинский (во второй раз), Публий Валерий Потит (во второй раз), Марк Фурий Камилл (в пятый раз), Сервий Сульпиций Руф (во второй раз), Гай Папирий Красс, Тит Квинкций Цинциннат (во второй раз). В начале этого года [384 г.], как нельзя более кстати для патрициев и для плебеев, извне господствовал мир; плебеи, не отвлекаемые набором, надеялись при помощи такого сильного вождя отбиться от ростовщиков; патриции радовались, что никакой страх извне не отвлекает их внимания от усмирения внутренних несогласий. Итак, ввиду сильного ожесточения обеих партий в близком будущем предстоял бой, и Манлий, приглашая плебеев к себе на дом, днем и ночью совещался с главарями относительно переворота, причем его решимость и раздражение значительно усилились сравнительно с прежним. Раздражение воспламенял недавний позор, так как дух Манлия не привык к оскорблениям; решимость давало ему то обстоятельство, что диктатор не дерзнул применить к нему ту же меру, какую применил Квинкций Цинциннат к Спурию Мелию, ненависти же, вызванной заключением его в оковы, не только убоялся диктатор, сложивший власть, но не мог выдержать даже сенат. Ободренный и раздраженный всем этим, он волновал такими речами и без того уже возбужденные умы плебеев: «Докуда же, наконец, вы будете оставаться в неведении относительно сил своих, тогда как природа не пожелала допустить этого даже у животных? Сосчитайте, по крайней мере, сколько вас и сколько противников. Если бы вам предстояло идти одному на одного, то я все же думал бы, что вы будете храбрее биться за свободу, чем они за господство; но ведь теперь против каждого патриция будет столько противников, сколько клиентов окружало его. Объявите только войну, и вы получите мир. Пусть только они увидят, что вы готовы прибегнуть к насилию, и они сами сократят свои права. Всем вам сообща необходимо решиться на что-нибудь, или же вы поодиночке должны будете выносить все притеснения. Докуда вы будете оглядываться на меня? Я не покину никого из вас, но смотрите, как бы не покинуло вас мое счастье! Защищая вас, я сам вдруг обратился в ничто, как только враги пожелали этого! И вы все видели, как ведут в тюрьму того, который отдельных лиц из вас освободил от оков! На что надеяться мне, если враги решатся прибегнуть к более крутым мерам? Или мне ждать того же конца, как Кассий и Мелий? Вы хорошо делаете, что выражаете негодование: боги не допустят этого! Но ради меня они никогда не сойдут с неба; пусть они дадут вам дух сопротивления, как давали мне в военное и мирное время, чтобы я защищал вас от врагов-варваров и от высокомерных сограждан! Или мужество такого великого народа столь ничтожно, что вы всегда довольствуетесь тем, что вам помогли против врагов, и не знаете иной борьбы против патрициев, как из-за того только, чтобы положить предел власти над вами? И не природа установила так, а в силу привычки вы стали предметом собственности. Почему, в самом деле, против иноземцев вы настолько решительны, что считаете справедливым господствовать над ними? Потому, что вы привыкли бороться с ними за господство, а против этих вы только пытаетесь защищать свободу, а не отстаиваете ее на самом деле. И тем не менее до сих пор или силою, или благодаря счастью вы добивались выполнения всех ваших требований, каковы бы ни были ваши вожди, каковы бы ни были вы сами. Пора уже сделать более серьезную попытку. Испробуйте только свое счастье и меня, которого, надеюсь, вы достаточно изведали, к вашему же благу. Вам легче будет поставить господина над патрициями, чем было поставить лиц, сопротивляющихся их власти. С землей сровнять следует диктатуры и консульства, чтобы римские плебеи могли поднять голову. Итак, будьте готовы, не допускайте разбирать денежные дела; я обещаю быть защитником плебеев – это имя дала мне моя заботливость и моя верность[416] вашим интересам; чем более блестящим титулом власти или должности назовете вы вашего вождя, тем более у него будет сил осуществить ваши желания». По преданию, это послужило началом разговоров о царской власти; но не ясны свидетельства, с кем обсуждались и до какого предела дошли эти планы.

19. С другой стороны, сенат совещается об удалении плебеев в частный дом, который случайно находился в Крепости, и об опасности, угрожающей свободе. Бóльшая часть громко заявляет, что нужен новый Сервилий Агала, который не станет раздражать врага государства распоряжением свести его в тюрьму, а, пожертвовав одним гражданином, окончит междоусобную войну. Прибегают к решению, более мягкому на словах, но имеющему ту же силу: чтобы должностные лица следили, как бы от пагубных замыслов Марка Манлия государство не понесло какого-нибудь ущерба. Тогда трибуны с консульской властью и плебейские трибуны – и они подчинялись воле сената, так как видели, что конец свободы будет концом и их власти, – все совещаются о том, что следует предпринять. Никому не приходило в голову ничего дурного, кроме насилия и убийства, но все понимали, что это вызовет жестокую борьбу; тогда Марк Менений и Квинт Публилий, плебейские трибуны, сказали: «Зачем мы превращаем в борьбу патрициев с плебеями то, что должно быть борьбою государства против одного преступного гражданина? Зачем мы преследуем этого человека, отожествляя его с плебеями, тогда как безопаснее преследовать его при помощи самих же плебеев, чтобы он пал под ударами собственной силы? Мы намерены привлечь его к суду. Нет ничего менее популярного, чем царская власть. Как только толпа поймет, что борьба ведется не против нее, как только плебеи из защитников превратятся в судей и увидят обвинителей – из плебеев же, подсудимого – патриция и обвинение в домогательстве царской власти, они будут заботиться о своей свободе более, чем о каком бы то ни было человеке».

20. При всеобщем одобрении они назначают Манлию день явиться на суд. После этого плебеи сперва взволновались, особенно после того, как увидели, что подсудимый в траурной одежде, а между тем ее не надел никто не только из патрициев, но даже из родственников и свойственников, наконец даже братья его Авл и Тит Манлии; никогда доселе не бывало, чтобы при таком критическом положении все родственники не надели бы траура: когда увели в тюрьму Аппия Клавдия, облачился в траур враг его, Гай Клавдий, и весь род Клавдиев; значит-де согласились погубить угодного народу мужа за то, что он первый из патрициев перешел на сторону плебеев.

Ни у одного автора я не нахожу указаний на то, какие обстоятельства, кроме созыва плебеев, его мятежных речей, щедрых раздач и ложного показания, относящиеся собственно до обвинения в домогательстве царской власти, выставлены были обвинителями, когда наступил день суда; но я уверен, что улики были очень вески, так как не сущность дела, а только место, где происходил суд, помешало плебеям произнести обвинительный приговор. Я считаю нужным отметить это, чтобы люди знали, какие и сколь важные заслуги позорная жажда царской власти сделала не только неприятными, но и ненавистными. Рассказывают, что Манлий выставил около четырехсот человек, которым он дал денег без процентов, не допустив их таким образом до продажи имущества и отдачи по суду в рабство; кроме того, он не только упомянул о своих военных отличиях, но и предъявил их – до тридцати доспехов, снятых с убитых врагов, до сорока подарков главнокомандующих, в числе которых замечательны два «стенных» венка и восемь «гражданских» [417], вывел граждан, спасенных им от врагов, в том числе по имени назвал отсутствовавшего Гая Сервилия, начальника конницы; упомянув и о своих военных подвигах в блестящей речи, соответствовавшей значению самых деяний, и воспользовавшись словом, приличным делу, он обнажил грудь, испещренную ранами, полученными на войне; неоднократно взирая на Капитолий, он призывал Юпитера и других богов на помощь своей судьбе и молил их, ввиду грозящей ему опасности, так же воодушевить римский народ, как воодушевлен был он, когда защищал Капитолийскую крепость на благо римского народа; вместе с тем он просил всех и каждого произносить приговор о нем, взирая на Капитолий и Крепость и обратясь к бессмертным богам.

Когда на Марсовом поле спрашивали народ по центуриям, а подсудимый, простирая руки к Капитолию, обратил свои мольбы от людей к богам, трибуны ясно увидали, что подкупленные благодеяниями люди не допустят справедливого обвинения, если и взоры их не будут отвлечены от предметов, напоминающих о такой великой заслуге. Итак, суд был отсрочен и народное собрание назначено в Петелинской роще за Флументанскими воротами, откуда не видно было Капитолия. Здесь обвинение восторжествовало, и, скрепя сердце, судьи произнесли им самим ненавистный суровый приговор. Некоторые свидетельствуют, что Манлий осужден был дуумвирами, которые расследуют дела о государственных преступлениях. Трибуны свергли его с Тарпейской скалы, и таким образом одно и то же место стало памятником величайшей славы и последней кары одного и того же человека. Имя погибшего было заклеймено двумя бесчестиями: одним общественным, так как внесено было предложение в народное собрание, чтобы ни один патриций не жил в Крепости или на Капитолии (дом Манлия находился там, где теперь храм Монеты и монетный двор); другим родовым, так как постановлением рода Манлиев запрещено было именоваться кому-либо из них Марком Манлием.

Таков был конец мужа, который был бы знаменит, если бы не родился в свободном государстве. Вскоре народ, освободившись от опасности, пожалел о нем, так как вспоминал об одних его доблестях; а последовавшая вскоре моровая язва, за отсутствием других видимых причин бедствия, была признана большинством как наказание за казнь Манлия: считали, что Капитолий осквернен кровью своего спасителя, и богам не понравилось, что почти пред их взорами казнили того, кто исторг их храмы из рук врагов.

21. За моровой язвой последовал неурожай, а вследствие распространения известий об этих бедствиях с разных сторон возникли войны в следующем году [383 г.], когда военными трибунами с консульской властью были Луций Валерий (в четвертый раз), Авл Манлий (в третий раз), Сервий Сульпиций (в третий раз), Луций Лукреций (в третий раз), Луций Эмилий (в третий раз), Марк Требоний. Кроме вольсков, которые, как бы волею рока, предназначены были почти постоянно держать римских воинов в напряженном состоянии, кроме колоний Цирцей и Велитр, уже давно замышлявших отпасть, и Лация, находившегося в подозрении, внезапно появились еще новые враги – ланувийцы, остававшиеся до сих пор вполне верными. Будучи убеждены, что это происходит вследствие презрения, так как их соотечественники, граждане Велитр, так долго не были наказаны за отпадение, отцы решили как можно скорее войти с предложением к народу об объявлении им войны. А чтобы плебеи тем охотнее шли на эту службу, избрали пять мужей для разделения между ними Помптинского поля и трех мужей для выведения колонии в Непет. Затем народу предложено было приказать быть войне, и, несмотря на противодействие плебейских трибунов, все трибы высказались за предложение. Приготовления к войне были сделаны в этом году, но войска не выступали вследствие моровой язвы: это замедление дало возможность колонистам просить пощады у сената; и большинство населения склонялось к тому, чтобы отправить посольство в Рим просить прощения, если бы с опасностью общественной не соединена была, как это обыкновенно бывает, опасность отдельных лиц, и если бы виновники отпадения от римлян не отклонили колонистов от намерения помириться, опасаясь, как бы не были выданы для утоления раздраженных римлян одни виноватые. И не только в сенате они остановили решение об отправке посольства, но склонили большую часть плебеев напасть на римские поля с целью грабежа. Эта новая обида уничтожила всякую надежду на мир. В том году впервые пришло известие и об отпадении пренестинцев; несмотря на обвинения их со стороны тускуланцев, габийцев и лабиканцев, пределы которых подверглись нападению, сенат дал мягкий ответ, и очевидно было, что обвинениям не вполне доверяют, не желая знать правду.

22. В следующем году [382 г.] новые военные трибуны с консульской властью Спурий и Луций Папирии повели войска на Велитры, оставив для защиты города и на случай получения известий о движении в Этрурии, возбуждавшей сильное подозрение, четырех товарищей – Сервия Корнелия Малугинского, бывшего военным трибуном в третий раз, Квинта Сервилия, Гая Сульпиция, Луция Эмилия – в четвертый раз. Под Велитрами дана была удачная битва едва ли не более многочисленным вспомогательным силам из пренестинцев, чем было самих колонистов. Близость города побудила врага скорее обратиться в бегство и дала ему единственное возможное убежище. Трибуны воздержались от осады города, потому что взятие его было сомнительно, и они думали, что не следует доводить войну до гибели колонии. Письменное донесение, отправленное в Рим сенату с известием о победе, указывало на пренестинцев как на бóльших врагов, чем жители Велитр. Вследствие этого на основании сенатского постановления и по воле народа объявлена была война пренестинцам, которые, соединившись в следующем году с вольсками, завоевали колонию римского народа Сатрик, несмотря на упорную защиту ее колонистами, и гнусно воспользовались победой по отношению к пленникам. Огорченные этим римляне избрали в шестой раз военным трибуном Марка Фурия Камилла. Товарищами его были Авл и Луций Постумии Регилльские и Луций Фурий с Луцием Лукрецием и Марком Фабием Амбустом.