Возгордившись таким легким успехом в Орее, Сульципий устремился оттуда с победоносным флотом в Халкиду, но исход этого предприятия совсем не оправдал его надежд. Море, с обеих сторон открытое, здесь сужается и на первый взгляд представляется двойной бухтой с двумя выходами – трудно найти другую стоянку, более опасную для флота. С очень высоких гор, окаймляющих оба берега, внезапно налетают бурные вихри, да и в самом проливе Еврипа приливы и отливы бывают не по семь раз в день и не в определенные часы, как гласит о том молва[952], но различно, подобно течению ветра, направляющемуся то туда, то сюда, как поток, низвергающийся с крутой горы. Поэтому кораблям там нет покоя ни днем ни ночью. Столь опасная бухта дала пристанище римскому флоту; вместе с тем и город, прикрытый с одной стороны морем, а с суши превосходно укрепленный и защищен сильным гарнизоном, но главном образом благодаря неподкупной верности начальников и старейшин (которая была ненадежна и непостоянна у орейцев) представлял собою непреодолимую твердыню. Как в деле, предпринятом наудачу, римский вождь поступил уже в том отношении благоразумно, что, усмотрев все эти затруднения и не желая напрасно тратить время, отказался от своего предприятия и направил отсюда свой флот к Кину, в Локриде; это торговая пристань Опунта, находящегося от морского берега на расстоянии тысячи шагов.

7. Хотя сигнальные огни со стороны Орея послужили Филиппу первым предостережением, но вследствие коварства Платора они были зажжены позже, чем следовало; вместе с тем Филиппу нелегко было с флотом приблизиться к острову, так как его морские силы далеко не были равны силам врага; поэтому вследствие его нерешительности дело было проиграно; на помощь Халкиде Филипп проворно устремился, как только заметил условленный сигнал; хотя этот город находится на том же острове, но отделен от материка весьма узким проливом, через который перекинут мост, и подойти к городу поэтому легче с суши, чем с моря. Итак, Филипп, вытеснив гарнизон и рассеяв этолийцев, засевших в Фермопильском ущелье, отправился из Деметриады в Скотусу и, выступив отсюда в третью стражу, загнал испуганных неприятелей в Гераклею, а сам за сутки успел дойти до фокидской Элатии, сделав более шестидесяти миль. Почти в тот же самый день царь Аттал, захватив город опунтиев, стал грабить его: эту добычу уступил царю Сульпиций потому, что за несколько дней до того римские воины разграбили Орей без участия царских войск. Когда римский флот удалился к Орею, Аттал, не зная о приближении Филиппа, тратил время, вымогая деньги от местных старейшин; и появление Филиппа было до того неожиданно, что Аттала можно было бы захватить врасплох, если бы несколько критян, вышедших за фуражом, не зашли случайно довольно далеко от города и не приметили издали неприятельского войска. Аттал с безоружным и не успевшим сомкнуть своих рядов войском бросился в беспорядочном бегстве на берег к флоту; в то время как они старались отчалить, подошел Филипп и произвел переполох среди морского экипажа также и с суши. Отсюда он возвратился в Опунт, обвиняя богов и людей в том, что у него почти из рук вырвали счастливый случай одержать такую блестящую победу. Под влиянием того же гнева, он упрекал и жителей Опунта за то, что они, увидев неприятеля, тотчас же сдались ему почти добровольно, хотя могли затянуть осаду до его прихода.

Уладив дела в Опунте, Филипп отправился в Троний. Аттал сначала пошел в Орей, но, получив известие, что вифинский царь Прусий проник в пределы его царства, бросил все и даже войну с этолийцами и переправился в Азию. Так же точно и Сульпиций отступил с флотом в Эгине, откуда он вышел в начале весны. Так же легко Филипп взял Троний, как перед этим Аттал – Опунт. Этот город был населен беглецами из Фив Фтиотийских. Когда их родной город был взят Филиппом и они прибегли к покровительству этолийцев, последние дали им для заселения место, где прежде находился город, опустошенный и покинутый жителями в предыдущую войну с тем же самым Филиппом. Взяв, таким образом, снова Троний, он двинулся к Титронию и Друмии, небольшим и малоизвестным городам Дориды, и овладел ими. Оттуда прибыл в Элатию, где приказал ждать себя послам Птоломея и родосцев. В то время как здесь разрешался вопрос об окончании этолийской войны, так как эти послы незадолго перед тем принимали участие в собрании римлян и этолийцев, бывшем в Гераклее, пришло известие, что Маханид собирается напасть на элейцев, которые в то время были заняты приготовлениями к торжественному празднованию Олимпийских игр. Считая необходимым предупредить этот план Маханида, царь отпустил послов с благосклонным ответом такого рода, что, не будучи виновником этой войны, он точно так же не будет мешать и заключению мира, если только он может состояться на справедливых и почетных условиях. С легким отрядом Филипп отправился через Беотию в Мегару, оттуда в Коринф, а сделав здесь запас провианта, двинулся в Флиунт и Феней. И только по прибытии в Герею он узнал, что Маханид, напуганный слухом о его приближении, убежал в Лакедемон. Тогда Филипп отправился в Эгий на собрание ахейцев, надеясь вместе с тем найти там карфагенский флот, который он пригласил для того, чтобы иметь также какую-нибудь силу и на море. Между тем за несколько дней до того карфагеняне направились к Оксеям[953], а отсюда устремились в акарнанскую гавань, услыхав, что Аттал и римляне отплыли от Орея, и опасаясь, что последние идут на них и захватят их в Рионе (так называется самое узкое место Коринфского залива).

8. Филипп печалился и беспокоился тем, что куда бы он не спешил явиться, он ни в одном случае не поспел вовремя, и судьба, издеваясь над быстротой его действий, всякий раз перед его глазами вырывала у него все. Однако на собрании, скрывая свою досаду, призывая в свидетели богов и людей, он самоуверенно утверждал, что везде и всегда он был наготове, устремляясь с возможною скоростью туда, где только раздавалось бряцание неприятельского оружия. Но едва ли можно решить вопрос о том, что было сильнее в этой войне, его ли отвага или склонность неприятелей к бегству: так ускользнули из его рук – у Опунта Аттал, Сульпиций у Халкиды и на самых последних днях Маханид. Но бегство не всегда приносит счастье, и нельзя считать трудной ту войну, где победа несомненна при первой же встрече с неприятелем. Сами враги сознают, что они ему не равны по силам, а это первое дело; вскоре он одержит и несомненную победу, и исход битвы для неприятелей будет так же плох, как их надежды.

С удовольствием слушали союзники царя. Потом Филипп возвратил ахейцам Герею и Трифилию[954], а Алиферу – мегалополитанам, так как они убедительно доказали, что она принадлежала к их области. После того, получив от ахейцев три квадриремы и столько же бирем, царь переправился в Антикиру. Отплыв с семью пентерами и более чем с двадцатью мелкими судами, которые ранее были посланы им в Коринфский залив для соединения с карфагенским флотом, он высадился у этолийского города Эрифрам, что подле Евпалия. Но скрыть своих действий от этолийцев ему не удалось: все бывшие на полях и в ближайших крепостцах Потидании и Аполлонии бежали в леса и горы; скот же, которого они второпях не могли угнать с собой, был захвачен неприятелем и согнан на суда. С ним и с остальной добычей царь послал в Эгий ахейского претора Никия и, отправившись в Коринф, велел вести оттуда пешие войска сухим путем через Беотию. Сам же он двинулся с флотом от Кенхрей вдоль берегов Аттики за мыс Суний[955] и прибыл в Халкиду, плывя почти между неприятельскими флотилиями. Он похвалил жителей за их верность и доблесть, так как ни угрозы, ни обещания не поколебали их стойкости, и посоветовал им и на будущее время так же твердо держаться союза с ним, если они желают разделить судьбу его, а не орейцев и опунтийев. Из Халкиды он отплыл в Орей, вверив управление этим городом и охрану его тем из старейшин, которые по взятии города предпочли бежать, а не предаться римлянам, а сам переправился из Эвбеи в Деметриаду, откуда он выступил в начале кампании для подачи помощи союзникам. Затем, совершив в Кассандре закладку ста военных кораблей и набрав для их постройки огромное число корабельных мастеров, он вернулся в свое царство, с намерением предпринять войну против дарданов, так как удаление Аттала и своевременно оказанная Филиппом помощь его союзникам, находившимся в затруднительном положении, содействовали успокоению Греции.

9. В конце того лета, когда произошли в Греции эти события, Квинт Фабий, сын Максима, явился в Рим к сенату послом от консула Марка Ливия с известием, что консул находит достаточным для защиты Галлии присутствия Луция Порция с его легионами и потому считает возможным для себя удалиться оттуда и взять с собою вверенное ему войско; тогда отцы повелели возвратиться не только Марку Ливию, но и его товарищу Гаю Клавдию. Постановление сената относительно их различалось только тем, что предписано было только Марку Ливию привести войско обратно, а легионам Нерона оставаться в провинции для противодействия замыслам Ганнибала. Обменявшись письмами, консулы согласились между собой, сохраняя единодушие, с каким действовали они в интересах отечества, одновременно прибыть к стенам столицы, хотя шли с противоположных сторон: кто первый из них прибудет в Пренесту, тот должен дожидаться там товарища. Случилось так, что оба консула прибыли в Пренесту в один и тот же день. Отправив отсюда предварительно указ о том, чтобы через три дня сенат в полном составе собрался в храме богини Беллоны, они подступили к стенам столицы, в то время как весь народ высыпал им навстречу. Все граждане, окружив консулов, не только восторженно их приветствовали, но каждый желал пожать победоносные их руки; при этом одни их поздравляли, другие же выражали свою признательность за то, что, благодаря их усердию, спасено отечество. Затем консулы, по обычаю всех главнокомандующих, изложили сенату о своих деяниях и потребовали за отважное и счастливое руководство военными действиями воздать благодарность бессмертным богам и разрешить им самим с триумфом вступить в город. Сенат ответил, что он конечно согласен выполнить их требования из благодарности: сначала к богам за их благодеяния, а после богов и к консулам за их заслуги. И вот когда назначено было молебствие от имени обоих консулов и обоим им разрешен триумф, то они, не желая, ввиду единодушных их действий на войне, отдельно праздновать триумф, условились между собой так: так как сражение происходило в провинции Марка Ливия и в день сражения право ауспиций принадлежало ему и так как войско Ливия приведено обратно в Рим, а войско же Нерона двинуть из провинции было нельзя, то Марк Ливий должен вступить в город в сопровождении воинов на колеснице, запряженной четверкою лошадей, а Гай Клавдий должен въехать верхом на коне, без воинов.

Столь дружное празднование триумфа увеличило славу обоих консулов, но особенно того, который превосходил своего товарища заслугою, но уступил в почете. Этот всадник, говорил народ, в шесть дней промчался по Италии из конца в конец, и в тот день, когда Ганнибал был в полной уверенности, что Нерон стоит лагерем против него в Апулии, он со всем войском сражался против Газдрубала в Галлии; таким образом один консул защитил две части Италии против двух неприятельских вождей, против двух главнокомандующих, противопоставив одному свой военный гений, другому – свою грудь. Одного-де имени Нерона было достаточно, чтобы удержать Ганнибала в лагере. А чем иным Газдрубал был подавлен и уничтожен, как не его приходом? А потому пусть один консул шествует на высокой триумфальной колеснице, запряженной несколькими лошадьми, если он того желает; истинный виновник триумфа едет по городу верхом на коне, и даже если бы Нерон шел пешком, он останется навсегда в их памяти, благодаря славе, приобретенной им на этой войне, и благодаря той славе, которую он стяжал себе равнодушием к почестям триумфа. Такие речи толпы, устремившей свои взоры на Нерона, раздавались вслед ему вплоть до Капитолия.

Консулы внесли в государственную казну 300 000 сестерциев и 80 000 медных ассов. Марк Ливий дал воинам по пятьдесят шесть ассов каждому, столько же обещал раздать Гай Клавдий своим отсутствующим воинам, по возвращении своем к ним. Замечено, что в этот день в песнях воинов и их шутках[956] чаще упоминалось имя Гая Клавдия, чем их собственного консула. Всадники осыпали похвалами легатов Луция Ветурия и Квинта Цецилия и убеждали плебеев избрать их консулами на ближайший год. Эта рекомендация всадников нашла себе подтверждение в консулах, которые на следующий день засвидетельствовали перед народным собранием, какою отважной и верной службой преимущественно этих двух легатов они пользовались.

10. Так как время комиций приближалось и решено было, чтобы на них председательствовал диктатор, то консул Гай Клавдий назначил диктатором своего товарища Марка Ливия, а Ливий – начальником конницы Квинта Цецилия. Диктатором Марком Ливием были избраны консулами Луций Ветурий и Квинт Цецилий – тот самый, который в то время был начальником конницы. Вслед за тем происходили преторские комиции; выбраны были: Гай Сервилий, Марк Цецилий Метелл, Тиберий Клавдий Азелл, Квинт Мамилий Туррин, бывший в то время плебейским эдилом. По окончании выборов диктатор сложил должность и, распустив войско, отправился, в силу решения сената, в провинцию Этрурию для производства следствия о том, какие народы из этрусков и умбров замышляли перед самым его прибытием перейти от римлян к Газдрубалу и кто из них помогал ему людьми, провиантом или каким-либо иным способом. Вот события этого года на месте военных действий и в Риме [207 г.].

Римские игры три раза полностью были повторены курульными эдилами Гнеем Сервилием Цепионом и Сервием Корнелием Лентулом. Также и Плебейские игры один раз в полном составе были повторены плебейскими эдилами Марком Помпонием Матоном и Квинтом Мамилием Туррином.

В тринадцатый год Пунической войны [206 г.] обоим консулам этого года, Луцию Ветурию Филону и Квинту Цецилию Метеллу, провинцией была назначена земля бруттийцев, где они должны были вести войну с Ганнибалом. Затем преторы разделили по жребию между собою обязанности так: Марку Цецилию Метеллу досталась городская претура, Квинту Мамилию – решение дел иноземцев, Гаю Сервилию – управление Сицилией, а Тиберию Клавдию – управление Сардинией. Войска были распределены таким образом: один из консулов должен был принять то войско, которое было под начальством консула предыдущего года Гая Клавдия, а другой – находившееся под начальством пропретора Квинта Клавдия; в том и другом войске было по два легиона. Вместе с тем было решено, чтобы проконсул Марк Ливий, которому на год была продлена власть, принял от пропретора Гая Теренция два легиона добровольцев и чтобы Квинт Мамилий, передав решение дел между иноземцами своему товарищу, пребывал в Галлии с войском, начальником которого до того был пропретор Луций Порций; ему же приказано было опустошать поля галлов, с приходом Газдрубала перешедших на сторону карфагенян. Гаю Сервилию поручено было защищать Сицилию с двумя каннскими легионами, как то делал ранее Гай Мамилий. Из Сардинии было отозвано старое войско, которым командовал Авл Гостилий; консулы набрали новый легион, с которым должен был туда переправиться Тиберий Клавдий. Продлена была власть на один год Квинту Клавдию и Гаю Гостилию Тубулу с тем, чтобы первый из них управлял Тарентом, а второй – Капуей. Проконсулу Марку Валерию, которому была вручена охрана сицилийского побережья, приказано было сдать тридцать кораблей претору Гаю Сервилию и вернуться со всем остальным флотом в город.

11. Так как государство было встревожено такими большими опасностями войны и причины всех удач и неудач относило к богам, то стали приходить вести о многих чудесных знамениях. В Таррацине молния ударила в храм Юпитера, а в Сатрике – в храм Матери Матуты; жители Сатрика не менее напуганы были и тем, что в храм Юпитера прямо через двери вползли две змеи; из Ания пришло известие о том, что жнецы видели покрытые кровью колосья; в Цере родился поросенок о двух головах и ягненок полумужского и полуженского пола; ходила молва, что в Альбе видели два солнца, и в Фрегеллах ночью стало светло; говорили и о том, что под Римом заговорил бык и что во Фламиниевом цирке на алтаре Нептуна не раз выступали капли пота; кроме того, молния ударила в храмы Цереры, Спасения и Квирина. Консулам было приказано отвратить эти предзнаменования принесением в жертву крупных животных и назначить общественное молебствие на один день. Это было сделано на основании постановления сената. Но одно обстоятельство взволновало человеческие умы более, чем все предзнаменования, как возвещенные извне, так и виденные в самом Риме, а именно: в храме Весты погас священный огонь; весталка, охранявшая в эту ночь огонь, была наказана ударами плетью, по приказанию понтифика Публия Лициния. Хотя в этом событии нельзя было видеть никакого предзнаменования, посылаемого богами, а явилось оно следствием человеческой небрежности, однако решили принести в жертву крупных животных и назначить общественное молебствие у храма Весты.

Прежде чем консулы отправились на войну, сенат поручил им озаботиться о том, чтобы плебеи возвратились к полям, так как, благодаря милости богов, война отдалена от города Рима и от Лация и можно безбоязненно жить на полях: было бы весьма странно больше заботиться об обработке земель Сицилии, чем Италии. Но исполнить это народу было совсем нелегко, так как война истребила много свободных земледельцев, в рабах ощущался недостаток, скот был расхищен, а усадьбы или разрушены, или выжжены. Тем не менее, подчинившись влиянию консулов, значительная часть земледельцев вернулась к своим полям. Вопрос же этот был поднят послами Плацентии и Кремоны; они жаловались на то, что их поля разоряются набегами соседних галлов, что большинство колонистов разбежалось, что города их теперь уже не многолюдны, а поля их совсем пусты и безлюдны. Претору Мамилию было поручено защищать эти колонии от неприятелей; а консулы, в силу постановления сената, издали указ о том, чтобы все граждане Кремоны и Плацентии к известному дню возвратились в свои колонии. Затем в начале весны консулы тоже отправились на войну.

Консул Квинт Цецилий принял войско от Гая Нерона, а Луций Ветурий – от пропретора Квинта Клавдия и пополнил его новыми воинами, набранными им самим. Консулы повели войско к Консенции и опустошали ее окрестности; и вот, когда войско было уже обременено добычей, в одном ущелье оно подверглось неожиданному нападению бруттийцев и нумидийских стрелков. Не только добыча, но и сами воины находились в опасности; впрочем, больше было тревоги, чем борьбы: отправленная вперед консулами добыча и легионы, без всяких потерь, достигли вполне безопасных мест. Отсюда они отправились в пределы луканцев; этот весь народ без сопротивления вновь подчинился власти римского народа.

12. Против Ганнибала в этом году не было никаких дел, ибо и сам он не искал сражения под влиянием удара, так недавно нанесенного его отечеству и ему самому, да и римляне не вызывали его, так как он сидел спокойно: такое огромное значение придавали одному только ему, как вождю, хотя все окружавшее его разрушалось. Да и не знаю, не более ли он заслуживал удивления в несчастье, чем в счастье: ведя войну в течение тринадцати лет в неприятельской стране, так далеко от родины, с переменным успехом, с войском, состоявшим не из своих граждан, но представлявшим сброд всех племен, без общих законов, обычаев, языка, различавшихся друг от друга и по наружности, и по одежде, и по оружию, и по обрядам и религиозным верованиям, и имевших почти различных богов, всех их он так удивительно сумел связать общими узами, что не проявилось несогласия между ними самими, не произошло возмущения против полководца; а между тем и денег часто не хватало на жалованье воинам, и не находилось провианта в неприятельской стране, недостаток которого в Первую Пуническую войну вызвал много ужасных столкновений между полководцами и воинами. А кому не покажется удивительным, что не произошло никакого волнения в лагере после гибели войска Газдрубала с вождем, тогда как в них заключалась вся надежда карфагенян на победу, и после того как, отступая в отдаленный уголок Бруттия, Ганнибал очистил остальную Италию? Ведь к прочим невзгодам присоединилось также и то, что вся надежда на продовольствие для войска заключалась только в стране бруттийцев, которая была бы недостаточна для прокормления такого огромного войска, даже если бы была и вся обрабатываема; а в то время большую часть молодежи отвлекала от обработки полей война и сверх того укоренившийся дурной обычай этого племени вести войну путем грабежа. А из Карфагена не приходило никакой помощи, так как там были озабочены мыслью о том, как бы удержать Испанию, как будто бы в Италии все было благополучно.

Дела в Испании в некоторых отношениях имели ту же участь, а в некоторых – совсем иную. Ту же – в том смысле, что карфагеняне, побежденные в битве, потеряв вождя, были оттеснены на край Испании, к самому Океану, иную – в том, что Испания, вследствие характера страны и ее жителей, не только более, чем Италия, но и более, чем всякая другая страна в мире, давала средства к возобновлению войны. Поэтому-то вот она и была первой провинцией, по крайней мере на материке, куда вступили римляне, но покорена она была после всех, в наш только век, под личным предводительством и главным начальством Августа Цезаря. В то время там, в надежде возобновить войну, снова появился из Гадеса Газдрубал, сын Гисгона, величайший и славнейший вождь той войны, после вождей из фамилии Барки, и, произведя набор в дальней Испании с помощью сына Гамилькара, Магона, вооружил до 50 000 человек пехоты и до 4500 всадников. Относительно числа конницы все почти писатели согласны между собой, что же касается пехоты, то некоторые утверждают, что пехотинцев было приведено к городу Сильпии 70 000 человек. Там, на открытых равнинах, расположились два карфагенских вождя, решившись не уклоняться от боя.

13. Когда до Сципиона дошел слух о сформировании такого большого войска, он посчитал, с одной стороны, невозможным только с одними римскими легионами равняться с такою силою неприятеля, не противопоставив, хоть бы для вида, вспомогательные войска варваров, с другой стороны, понимал, что не следует полагаться на эти силы до такой степени, чтобы от их измены, уже послужившей причиной поражения его отца и дяди, могла зависеть его участь. Он отправил вперед Силана к Кулху, царствовавшему над двадцатью восемью городами, чтобы принять от него всадников и пехотинцев, которых тот обещал набрать в течение зимы; сам же он отправился из Тарракона и, присоединяя мимоходом небольшие вспомогательные отряды от союзников, живших по пути, прибыл в Кастулон. Сюда Силан привел союзнические войска, в количестве 3000 пеших и 500 всадников. Отсюда Сципион двинулся со всем войском, как римским, так союзническим, состоявшим из 45 000 пеших и конных воинов, к городу Бекула.

Когда они строили лагерь, на них напали Магон и Масинисса со всей своей конницей и привели бы в замешательство воинов, занимавшихся укреплением лагеря, если бы на напавших внезапно не бросился отряд конницы, скрытый Сципионом за холмом, как будто бы нарочно для того здесь возвышавшимся. Самых храбрых из неприятельских воинов, которые ближе всех подошли к валу и первыми напали на занятых его укреплением, отбили, едва началось сражение. С остальным неприятельским войском, которое выступило под знаменами и в строгом боевом порядке, битва была продолжительнее, и долгое время исход ее оставался сомнительным. Но когда стали подходить на помощь уставшим войскам в большем числе и с новыми силами сначала легковооруженные когорты, снятые с постов, а потом и оторванные от работ воины, которым было приказано взяться за оружие, и когда таким образом из лагеря направлялось в битву уже большое вооруженное войско, то, бесспорно, карфагеняне и нумидийцы обратились в бегство. Сначала уходили они с поля сражения по турмам[957], нисколько не смешав своих рядов вследствие страха и поспешности; но потом, когда римляне стали сильнее теснить задние ряды карфагенян и невозможно было выдержать этого натиска, совершенно уже забыв о сохранении строя, они бросились врассыпную, спасаясь в бегстве, куда кому было ближе. Хотя вследствие этого сражения римляне значительно ободрились, а неприятели пали духом, однако в продолжение нескольких последующих дней беспрерывно с обеих сторон продолжались стычки конницы и легковооруженных воинов.

14. Достаточно испытав силы в этих легких схватках, Газдрубал первый вывел свои войска в боевом порядке, а затем выступили и римляне. Оба войска стояли перед валом построившись, и так как ни те ни другие не начинали боя, а между тем день клонился уже к вечеру, то сначала карфагенский вождь, а потом и римский, отвели свои войска назад в лагерь. То же самое повторялось в течение нескольких дней. Карфагенский вождь всегда первым выводил войска из лагеря и первым же давал сигнал к отступлению, когда они уставали стоять. Ни с той ни с другой стороны не было сделано ни шага вперед, не было пущено ни одного дротика, не было произнесено ни одного слова. В центре с одной стороны стояли римляне, с другой – карфагеняне вместе с африканцами, а по флангам находились союзники; то были испанцы – у тех и у других. Впереди флангов карфагенского войска стояли слоны, которые издали казались целыми укреплениями.

В обоих лагерях толковали уже, что сражение будет дано в том же порядке, в каком они стояли на поле битвы, что центр войск римских и карфагенских, между которыми собственно и идет борьба, сразится с одинаковой силой духа и оружия. Лишь только Сципион заметил, что в это твердо верят, он нарочно изменил весь порядок строя на тот день, в который намерен был дать сражение. Он с вечера отдал приказание по лагерю, чтобы до рассвета всадники позавтракали и накормили лошадей и чтобы они в полном вооружении держали взнузданных и оседланных коней. Чуть стало светать, как Сципион двинул всю конницу и легковооруженных воинов на передовые посты карфагенян; вслед за тем сам он выступил с тяжеловооруженными легионами, укрепив фланги римскими воинами, а в середину поместив союзников, сверх всякого ожидания, укоренившегося в умах как его воинов, так и противников. Газдрубал, пробужденный криками всадников, выскочил из палатки и, видя тревогу перед валом и смятение своих воинов и заметив вдали блестевшие знамена легионов и равнины, покрытые неприятельскими войсками, тотчас направил всю свою конницу на конницу неприятелей, а сам выступил из лагеря с пехотой, не сделав никакой перемены в обычном порядке ее построения.

В битве конницы уже долгое время счастье склонялось то на ту, то на другую сторону, и сама по себе она не могла быть решена, так как те, которые были отбиты – а это случалось почти поочередно, – могли безопасно отступить в ряды пехоты. Но когда между боевыми линиями оставалось уже расстояние не более пятисот шагов, то Сципион, дав сигнал к отступлению и приказав рядам раздвинуться, пропустил в середину всю конницу и легковооруженных и, разделив их на две части, поместил в виде резерва за флангами. Затем, когда пришло уже время начать бой, он приказывает испанцам, составлявшим центр его боевой линии, идти вперед медленным шагом, а сам с правого фланга, которым он командовал, отправляет гонца к Силану и Марцию с приказанием растянуть их фланг налево так же, как они видели движение у него направо, и пустить в бой с неприятелем легкую пехоту и конницу, прежде чем центры обеих армий успеют сойтись. Когда таким образом оба фланга развертывались, вожди на каждой стороне с тремя когортами пехоты и тремя отрядами конницы, не считая копейщиков, ускоренным шагом шли на неприятеля, а остальные отряды следовали за ними по косой. В середине образовался изгиб, так как испанцы шли довольно медленно. И уже на флангах завязался бой; между тем как главная сила неприятелей – карфагенские ветераны и африканцы – не подошли еще на расстояние полета стрелы и не осмеливались расходиться по флангам для помощи сражающимся, чтобы не открыть этим центра строя приближающемуся с противоположной стороны врагу. Фланги были сжаты с двух сторон: всадники, легковооруженные и копейщики, сделав обходное движение, теснили их с боков, а когорты наступали с фронта, чтобы отрезать фланги от остального войска.

15. Битва эта была далеко не равной, как во всех других отношениях, так и особенно в том, что толпа балеарцев и испанских новобранцев была противопоставлена римским и латинским воинам. По мере того как день подвигался вперед, в войске Газдрубала стал ощущаться недостаток сил, так как происшедшая ранним утром тревога застигла его воинов врасплох и заставила их поспешно выйти в боевом порядке, прежде чем они успели подкрепить свои силы пищей. К тому же Сципион нарочно затягивал время, чтобы битва происходила поздно: только в седьмом часу пехота бросилась на фланги; до центра же войска битва дошла значительно позже, для того, чтобы зной полуденного солнца, изнурение, вызываемое необходимостью стоять под оружием, а вместе с тем ощущения голода и жажды обессилили карфагенян прежде, чем они вступят в рукопашный бой с римлянами. Таким образом карфагеняне стояли, опираясь на щиты. К довершению всего, уже слоны, испуганные шумным нападением конницы, копейщиков и легковооруженных, бросились с флангов в центр строя. Поэтому неприятели, утомленные физически и упав духом, отступили, но в полном порядке, совершенно так, как будто бы шло нисколько не пострадавшее войско, повинуясь приказанию своего полководца. Но когда победители, увидав, что счастье склоняется на их сторону, с большим ожесточением стали наступать со всех сторон и выдержать этот натиск было нелегко, то, хотя Газдрубал и силился сдержать свое войско и остановить отступление, крича, что позади есть холмы, которые могут служить им убежищем, если они будут отступать неторопливо, все же страх стал брать верх над стыдом, когда ближайшие к неприятелю ряды стали отступать, и они, вдруг повернув тыл, все бросились бежать. И сначала они старались удержаться у подошвы холмов и вернуть воинов в строй, так как римляне медлили занять своим войском противолежащий холм. Но затем, увидав, что начинается дружная атака, они снова бросились в бегство и в ужасе были загнаны в лагерь.

Римляне находились уже недалеко от вала и, стремительно несясь, овладели бы им, если бы после палящего зноя, какой бывает среди обильных дождем туч, не разразился такой ливень, что победители едва успели отступить в свой лагерь, а некоторых даже объял суеверный страх перед попыткой еще что-либо предпринимать в этот день. Хотя ночь и ливень призывали изнемогавших от труда и ран карфагенян к необходимому покою, однако страх и угрожавшая опасность не позволяли им медлить; поэтому, ввиду возможности, что на рассвете лагерь будет осажден неприятелем, и желая защитить себя укреплениями, так как на оружие мало надежды, они натаскали камней с ближайших окрестных долин и тем увеличили высоту вала. Но переход союзников на сторону неприятелей заставил признать бегство более надежным, чем дальнейшее пребывание на том же месте. Начало отпадения было положено царьком турдетанов Аттеном, который перешел на сторону римлян с большим отрядом соплеменников. Затем два укрепленных города и их гарнизоны были переданы их начальниками римскому вождю. Боясь, чтобы эта зараза не получила более широкого распространения, раз уж обнаружилась склонность к отпадению, Газдрубал в тиши ближайшей ночи снялся с места.

16. На рассвете, как только стоявшие на караулах донесли Сципиону об уходе неприятеля, он сейчас же приказал выступить в поход, послав вперед конницу; и войско шло так быстро, что несомненно настигло бы неприятеля, если бы шло прямым путем следом за ним; но поверили проводникам, что есть другой, более короткий, путь к реке Бетис, где они могут напасть на неприятеля во время его переправы. Так как переход через реку был отрезан, то Газдрубал повернул к Океану, а оттуда начал уже отступать далее, как будто обратившись в бегство, благодаря чему он успел уйти на значительное расстояние от римских легионов. Между тем конница и легкая пехота, нападая на них то с тыла, то с флангов, не давали им покоя и задерживали их отступление. Но так как им на каждом шагу приходилось останавливаться и отражать то конницу, то копейщиков, то вспомогательные пешие войска, – успели подойти легионы. Тогда началась уже не битва, а резня, вроде бойни скота, пока сам полководец не дал примера к бегству и не выбрался на ближайшие холмы приблизительно с 6000 полувооруженных воинов, так как остальные были частью перебиты, частью взяты в плен. Карфагеняне поспешно укрепили на самом высоком холме наскоро разбитый лагерь и легко защищались там, так как, вследствие крутизны подъема, попытки врага взобраться на него были безуспешны. Но осаду, в месте голом и бесплодном, можно было выдержать лишь в течение немногих дней; поэтому воины стали переходить на сторону неприятеля, а наконец и сам полководец, призвав корабли – а море отсюда было недалеко, – ночью бросил войско и сам бежал в Гадес.

Услыхав о бегстве неприятельского вождя, Сципион оставил Силану для продолжения осады лагеря 10 000 пехотинцев и 1000 всадников, а сам с остальным войском, сделав безостановочно семьдесят дневных переходов, возвратился в Тарракону, чтобы, удостоверяясь в верности царьков и общин Испании, иметь возможность вознаградить их согласно со справедливой оценкой их заслуг. После его ухода Масинисса, тайно переговорив с Силаном, чтобы подготовить к перемене плана действий и подчиненное ему племя, переправился в Африку с немногими из соотечественников; в то время не вполне ясна была причина, побудившая его к измене, но его непоколебимая верность после этого до последних дней жизни является доказательством того, что даже и тогда он действовал не без основательного повода. На присланных обратно Газдрубалом кораблях Магон направился в Гадес; остальное войско, покинутое своими полководцами, частью перешло к врагам, частью рассеялось в бегстве по ближайшим общинам, причем ни один отряд не выдавался сколько-нибудь своей численностью или силами. Вот каким образом были изгнаны из Испании карфагеняне под личным предводительством и главным начальством Публия Сципиона на четырнадцатый год после начала войны и на пятый после того, как Публий Сципион принял провинцию и войско. Немного спустя Силан возвратился в Тарракон к Сципиону с известием об окончании войны.

17. Луций Сципион со многими знатными пленными был послан в Рим, чтобы возвестить там о завоевании Испании. В то время как все остальные обнаруживали величайшую радость и прославляли это дело, один виновник его, человек с ненасытной жаждой к подвигам и истинной славе, считал завоевание Испании делом ничтожным сравнительно с тем, что предвидел в будущем его великий гений. Он уже видел перед собою Африку и великий Карфаген и верил в то, что слава этой войны как бы сосредоточена там для того, чтобы дать ему почетное имя.

И вот, считая необходимым принять к этому предварительные меры и расположить к себе сердца царей и народов, он решил прежде всего испытать Сифака, царя масесулиев. Масесулии, племя, родственное маврам, обитает как раз против берегов Испании, где расположен Новый Карфаген. В то время царь их был связан договором с карфагенянами: предполагая, что этот договор не более важен и священен для Сифака, чем вообще для варваров, верность которых зависит от счастья союзников, Сципион отправляет к нему послом Гая Лелия с дарами. Польщенный этим и руководясь тем, что римлян везде сопровождала удача, у карфагенян же в Италии дела были не удачны, а в Испании уже не было никаких дел, варвар согласился на дружбу с римлянами, заявив, что обмен клятв, скрепляющих эту дружбу, должен произойти не иначе, как в присутствии самого римского полководца. Таким образом Лелий, получив от царя обещание только относительно того, что, прибыв к нему, Сципион не подвергнется опасности, возвратился назад. Так как он имел виды на Африку, то для него было во всех отношениях весьма важно склонить на свою сторону Сифака: это был богатейший царь той страны, он испытал уже счастье в войне с самими карфагенянами, да и пределы его царства были удобно расположены относительно Испании, так как отделялись от нее узким проливом. Поэтому Сципион, считая это дело стоящим того, чтобы стремиться к нему, даже подвергаясь большой опасности, так как иначе было невозможно, оставил для защиты Испании Луция Марция в Тарраконе и Марка Силана в Новом Карфагене, куда тот пришел из Тарракона сухим путем, сделав большие переходы. Сам он отправился из Карфагена с Гаем Лелием на двух пентерах и прибыл в Африку, причем плыл большей частью на веслах, пользуясь тихой погодой, и только изредка помогал им легкий ветер. Случайно вышло так, что в это самое время Газдрубал, прогнанный из Испании, вошел с семью триремами в гавань и, бросив якорь, готовился пристать к берегу, как вдруг замечены были две пентеры, принадлежность которых неприятелю была для всех несомненна и которые они могли, пользуясь численным превосходством, захватить прежде, чем те войдут в гавань; но произошла только тревога и переполох, там как воины и моряки в одно время старались приготовить к бою оружие и снарядить корабли. Действительно, пользуясь усилившимся с моря ветром, пентеры вошли на парусах в гавань прежде, чем карфагеняне успели вытащить якоря, а в царской гавани никто более не осмелился беспокоить их. Таким образом первым высадился на землю Газдрубал, а за ним и Сципион с Лелием – и отправились к царю.

18. В Сифаке вызвало чувство гордости – да оно и не могло быть иначе – то обстоятельство, что вожди двух могущественнеших в то время народов явились к нему в один и тот же день с просьбой о мире и дружбе. Обоих их Сифак пригласил, как гостей, и, так как случай свел их под одной кровлей и у одних и тех же пенатов, то он попытался свести их для беседы с целью прекратить вражду; но Сципион заявил, что лично у него нет против карфагенян никакой ненависти, которую бы могла уничтожить беседа, вступать же с врагом в какие бы то ни было переговоры по государственным вопросам без приказания сената он не может; а так как царь главным образом настаивал на том, чтобы не показалось, будто один из гостей не допущен к столу, то Сципион согласился присутствовать на пире. Таким образом они обедали у царя вместе, и Сципион с Газдрубалом возлежали даже на одном ложе, как того желал царь. Сципион обладал такою обходительностью, таким природным тактом во всем, что своей приятной беседой привлек к себе не только Сифака, варвара, незнакомого с римскими обычаями, но даже и заклятого врага Газдрубала. Последний говорил, что этот человек при личном свидании вызвал в нем большее удивление, чем своими военными подвигами, и что он уже не сомневается в переходе Сифака и его царства во власть римлян: таким искусством привлекать к себе человеческие сердца владеет этот муж. Таким образом карфагенянам следует не столько искать причины, почему они потеряли Испанию, сколько подумать о том, как им удержать за собою Африку. Ведь не с целью путешествия и не для того только, чтобы побродить около красивых берегов, такой великий римский полководец, покинув только что покоренную им провинцию, оставив войска, переправился с двумя кораблями в Африку, во вражескую страну, отдавшись во власть царя, верность которого не испытана, но потому, что он питает надежду подчинить себе Африку. Этот план давно уже созрел в уме Сципиона, и он открыто выражал неудовольствие, что он, Сципион, не ведет войну в Африке подобно тому, как Ганнибал в Италии.

Заключив договор с Сифаком, Сципион покинул Африку и после борьбы в открытом море с непостоянными и большей частью бурными ветрами на четвертый день вошел в гавань Нового Карфагена.

19. Хотя Испания и успокоилась от волнения, вызываемого Пунической войной, все-таки было ясно, что некоторые общины, сознавая свою вину, оставались спокойными скорее под влиянием страха, чем из верности; из них особенно выдавались по своему могуществу и по степени виновности Илитургис и Кастулон. Жители Кастулона, бывшие союзниками римлян при счастливых обстоятельствах, перешли на сторону пунийцев после гибели Сципионов с войсками. Жители Илитургиса к отпадению присоединили злодеяние, выдавая и умерщвляя бежавших к ним после этого побоища римлян. Сурово расправиться с этими народами тотчас по прибытии, когда дела в Испаниях были сомнительны, было бы не столько полезно, сколько справедливо; теперь же, когда все уже успокоилось, и так как, по-видимому, наступило время наказать изменников, Сципион, вызвав из Тарракона Луция Марция, отправил его с третьей частью войск для осады Кастулона; а сам с остальным войском подступил к Илитургису, сделав около пяти переходов. Ворота были заперты, и сделаны все необходимые распоряжения и приготовления для того, чтобы отразить осаду: до такой степени сознание заслуженной, по их убеждению, кары было для них равносильно объявлению войны.

Указывая на это, и начал Сципион свое увещание к воинам: сами испанцы, запирая ворота, показали, какого наказания они заслужили; поэтому с ними следует вести войну с бóльшим ожесточением, чем с карфагенянами, так как с последними почти без озлобления идет борьба за владычество и славу, а первых следует наказать за их вероломство, жестокость и преступление. Наступило время отомстить и за гнусное избиение сотоварищей, и за коварство, которое оказалось бы приготовленным и для них самих, если бы они, обратившись в бегство, попали туда же, и серьезным примером навеки установить, чтобы никто никогда не считал возможным безнаказанно оскорбить римского гражданина или воина, в каком бы он ни был положении. Воодушевленные таким увещанием вождя, они раздают лестницы избранным воинам из каждого манипула. Разделив войско так, чтобы одной частью его командовал легат Лелий, они одновременно нападают на город с двух сторон, наводя таким образом двойной страх на защитников. Не один вождь и не несколько старейшин увещевали горожан, но собственный страх каждого, основанный на сознании своей вины, побуждал его к энергичной защите города, и сами они ни на минуту не забывали и другим напоминали, что их хотят не победить, а наказать. Так как всем им предстоит умереть, то важно то, умрет ли каждый из них в битве и в строю, где общее военное счастье часто придает силу побежденному и унижает победителя, или испустит дух после сожжения и разрушения города, на глазах взятых в плен жен и детей, под ударами и в цепях, подвергшись всевозможному позору и поруганию.

Поэтому не только способные носить оружие и вообще мужчины, но даже женщины и дети принимали участие в защите города свыше своих душевных и телесных сил, подавали сражающимся стрелы и носили на стены камни тем, которые воздвигали укрепления. Дело шло не только о свободе, которая воодушевляет лишь сердца храбрых мужей, но они видели перед собой ужасные истязания и позорную смерть. Их мужество воспламенялось и вследствие соревнования в перенесении трудов и опасностей, и тем, что они видели друг друга. Поэтому осажденные вступили в сражение с таким жаром, что славное войско, покорившее всю Испанию, не раз было отбито от стен молодежью одного города и приходило в замешательство в этой битве, унижавшей его славу. Заметив это и боясь, как бы, вследствие бесполезных попыток осаждающих, враги не воспрянули духом, а его воины не пришли в уныние, Сципион решил, что время ему самому приняться за дело и разделить с ними опасность: упрекнув воинов в трусости, он приказывает нести лестницы, грозя, что он сам полезет на стену, если они будут медлить. Он уже был под стенами города, подвергаясь большой опасности, как со всех сторон воины, встревожившись за участь своего главнокомандующего, подняли крик и стали подставлять лестницы сразу во многих местах; а с другой стороны стал наступать Лелий. Тогда упорство горожан было сломлено, и, сбросив защитников, воины овладели стенами. Среди этого переполоха была взята также крепость с той стороны, где она казалась неприступной.

20. В то время как жители города обратили все свое внимание на защиту тех пунктов, которые подверглись очевидной опасности, а римляне наступали там, где это было возможно, африканские перебежчики, служившие тогда в числе римских вспомогательных войск, заметили, что самая возвышенная часть города, прикрываемая очень высокой скалой, не укреплена никакими сооружениями и не имеет защитников. Как люди, обладающие легкостью и проворством, приобретенными частым упражнением, они взбираются на нее с железными крючьями в руках, пользуясь, где возможно, неровными выступами скалы. Как только где-нибудь им встречалась слишком крутая и гладкая скала, они втыкали крючья на небольшом расстоянии один от другого и, устроив как бы лестницу, причем первые втаскивали за руки следующих за ними, а последние поддерживали тех, которые шли впереди, они взобрались на вершину скалы. Отсюда с криком сбежали они в город, уже взятый римлянами. Тогда-то обнаружилось, что осада города была предпринята под влиянием озлобления и ненависти: никто не думал о том, чтобы брать в плен врагов живыми, никто не думал о добыче, хотя все было открыто для разграбления. Они избивали одинаково безоружных и вооруженных, одинаково женщин и мужчин. В безжалостном озлоблении дошли даже до избиения детей. Потом они предали пламени жилища и разрушили то, чего нельзя было уничтожить огнем: так им хотелось истребить даже следы города и стереть с лица земли память о месте жительства врагов.

Затем Сципион повел свое войско к Кастулону, который защищали не только люди, сошедшиеся из разных мест Испании, но и остатки карфагенского войска, собравшиеся сюда отовсюду после бегства. Но приходу Сципиона предшествовало известие о поражении жителей города Илитургиса, и всех объял ужас и отчаяние; и так как, вследствие различия интересов, каждый желал думать только о себе, не заботясь о другом, то сначала скрытое подозрение, а затем и открытая вражда вызвали разрыв между карфагенянами и испанцами. Во главе испанцев стоял Кердубел, открытый сторонник сдачи, а во главе пуниийских вспомогательных войск был Гимилькон. Тайно условившись с римлянами, Кердубел предал карфагенян вместе с городом. Эта победа была более миролюбива: горожане были менее виновны, да и добровольная сдача значительно смягчила гнев победителей.

21. Затем Марций был послан во владения тех варваров, которые еще не были покорены, чтобы окончательно подчинить их. Сципион возвратился в Новый Карфаген для исполнения обетов, данных богам, и для устройства гладиаторских игр, к которым он уже приготовился, желая почтить память своего отца и дяди. Гладиаторские игры состояли не из того рода бойцов, из которых их обыкновенно набирают учителя гладиаторских школ, не из рабов и людей свободных, продававших свою кровь; но все приняли на себя труд состязания добровольно и безвозмездно. Ибо одни были посланы царьками для того, чтобы представить образец врожденной их племени доблести, другие сами заявили о своем желании участвовать в состязании в угоду полководцу. Иных увлекало соперничество и соревнование, так что они или сами вызывали на поединок, или, будучи вызваны, не отказывались от него. Некоторые решили мечом споры, которых не могли или не хотели покончить судом, условившись, чтобы спорный предмет поступал в собственность победителя; то были люди не темного происхождения, но известные и знатные. Двоюродные братья Корбис и Орсуя, которые спорили из-за власти над общиной, именуемой Ибес, заявили о своем желании решить этот спор оружием. Корбис по летам был старшим, а отец Орсуи в последнее время стоял во главе общины, приняв власть от старшего брата после его смерти. Когда Сципион хотел словесно решить дело и примирить враждующих, то оба ответили, что они уже отвергли подобное посредничество со стороны общих родственников и не намерены иметь судьей кого бы то ни было из богов или людей, кроме Марса. Старший брат отличался физической силой, а младший цветущим возрастом; они желали скорее умереть в поединке, чем подчиниться один другому, и потому невозможно было разнять их ввиду их сильного озлобления, поэтому они представляли славное зрелище войску и доказали, какое великое зло среди смертных властолюбие. Старший, благодаря навыку владеть оружием и хитрости, легко одолел грубую силу младшего. Этот гладиаторский бой завершился погребальными играми, устроенными сообразно со средствами провинции и с лагерной обстановкой.

22. Между тем легаты продолжали действовать. Марций, перейдя реку Бетис, которую туземцы называют Кертис, без боя взял две богатых общины. Город Астапа был всегда на стороне карфагенян. Но не столько это обстоятельство вызвало гнев, сколько то, что они питали к римлянам особенную ненависть, которая вовсе не вызывалась ходом войны. У них не было защищенного местоположением или искусственными укреплениями города, что могло бы придать им более отваги, но природная склонность жителей, увлекавшихся грабежом, побудила их делать набеги на соседние области союзников римского народа и перехватывать бродивших по полям римских воинов, маркитантов и купцов. Когда даже прошел через их пределы большой караван, так как для небольшого числа людей путь был довольно рискован, то они, устроив засаду, окружили его в опасном месте и перебили.

Когда подошло войско для осады этого города, то жители его вследствие сознания своих злодейств, считая опасным сдаться столь враждебно настроенному неприятелю и не видя вместе с тем надежды на спасение в своих стенах и в своем оружии, совершают позорное и жестокое преступление. Они назначают на форуме место, чтобы снести туда все свои драгоценности. Приказав сесть на эту кучу драгоценностей женам и детям, они нагромождают бревна и набрасывают связки хвороста. Затем отдают приказание пятидесяти вооруженным юношам охранять в этом месте их богатства и их семьи, которые дороже богатств, до тех пор пока будет неизвестен исход битвы. Если они заметят, что счастье склоняется на сторону врага и дело близится к взятию города, то пусть знают, что все, которых они видят выступающими на сражение, падут в самой битве. Их же они умоляют именем богов неба и преисподней о том, чтобы они, помня о свободе, которая в этот день должна закончиться или почетной смертью, или позорным рабством, не оставляли ничего, на чем бы раздраженный враг мог сорвать свой лютый гнев. В их руках меч и огонь; пусть лучше дружественные и верные руки истребят то, что обречено на погибель, чем позволить врагу гордо издеваться над этим. За этим увещанием следовало страшное проклятие тому, кто под влиянием надежды или по мягкости сердца отступит от этого решения.

Затем, открыв ворота, они стремительно бросаются со страшным шумом. Им не было противопоставлено ни одного достаточно надежного отряда, так как менее всего можно было бояться, чтобы осажденные осмелились выйти из-за стен города. Навстречу им выступило несколько отрядов конницы и легковооруженные, которые поспешно были высланы с этой целью из лагеря. Битва отличалась большим ожесточением вследствие стремительности нападения, чем правильностью в каком-либо отношении. Таким образом, всадники, выступившие первыми навстречу врагу, были отбиты и тем навели страх на легковооруженных. И произошло бы сражение под самым валом, если бы ядро легионов, несмотря на то что им было дано мало времени для приведения рядов в порядок, не успело выстроить боевой линии. Здесь также на короткое время произошло смятение вокруг знамен, так как неприятель, ослепленный яростью, шел с безрассудной отвагой, открывая свою грудь ударам оружия. Но затем воины, привыкшие стойко выдерживать безумные нападения, перебив первые ряды, остановили следующих. Вскоре после того они сами попытались перейти в наступление, но, увидев, что никто не отступает и каждый обрек себя на смерть тут же на месте, они раздвинули ряды, что легко было сделать при многочисленности вооруженных воинов, и, окружив фланги неприятеля, перебили всех до одного, сражавшихся в кругу.

23. Все же эти неистовства совершаемы были раздраженными неприятелями в пылу битвы, при стремительном нападении, по праву войны по отношению к вооруженным людям, оказывавшим сопротивление. Но другая, более позорная, резня происходила в городе, когда свои же сограждане избивали беззащитную и безоружную толпу женщин и детей, бросали в зажженный костер большей частью полуживые тела и когда потоки крови гасили занимавшееся пламя; наконец сами они, утомленные горестным избиением своих, бросились в полном вооружении в середину пламени. Победители-римляне подошли тогда, когда избиение было уже кончено. При первом взгляде на это отвратительное зрелище они остолбенели на минуту от удивления. Но затем, когда, по врожденной человеку жадности, они хотели выхватить из пламени расплавившееся в куче других вещей золото и серебро, то одни из них были объяты пламенем, другие погибли от страшного дыма, так как напиравшая толпа не давала передним возможности отступить. Таким образом Астапа была уничтожена огнем и мечом, не доставив добычи воинам. Приняв покорность остальных народов этой страны, подчинившихся под влиянием страха, Марций возвратился с победоносным войском в Карфаген к Сципиону.

В те же самые дни пришли из Гадеса перебежчики с обещанием предать город, находящийся в нем карфагенский гарнизон, его начальника и флот. Там Магон утвердился после бегства и, собрав корабли, находившиеся в Океане, стянул при посредстве префекта Ганнона несколько вспомогательных отрядов, как с той стороны моря из Африки, так и из ближайших мест Испании. После обмена клятвами с перебежчиками Марций был послан туда с легкими когортами, а Лелий с семью триремами и одной пентерой, чтобы действовать с суши и с моря по одному плану.

24. То обстоятельство, что сам Сципион впал в тяжкий недуг, который, впрочем, преувеличила молва, так как каждый по врожденной людям страсти нарочно раздувать слухи прибавлял что-нибудь к тому, о чем слышал, взволновало всю провинцию и особенно отдаленные ее части; и стало ясно, какую бурю вызвала бы настоящая беда, если уже ложный слух породил такие смуты. Союзники отказались от повиновения, войско забыло свои обязанности. Мандоний и Индибилис, которые мысленно наметили себе владычество над Испанией по изгнании оттуда карфагенян, но надежды которых вовсе не осуществились, подняли соплеменников – то были лацетаны – и, возмутив кельтиберийскую молодежь, как враги опустошили области свессетанов и седетанов, союзников римского народа.

Другого рода безумное предприятие затеяно было римскими воинами в лагере под Сукроном. Там было 8000 воинов, оставленных для охраны племен, живших по сю сторону Ибера. Волнение умов их началось не тогда, когда дошли смутные слухи о болезни главнокомандующего, но уже ранее вследствие произвола как обычного результата продолжительной бездеятельности и отчасти потому, что находили стеснительной жизнь в мирное время, привыкши жить широко грабежами в неприятельских странах. И сначала слышался только тайный ропот: если война продолжается в провинции, то что им делать среди мирных жителей? Если война уже окончена и провинция покорена, то почему их не везут назад в Италию? Также требовали жалованья с назойливостью, несвойственной обычной военной скромности; стража наносила оскорбления словами трибунам, обходившим ночные караулы, и по ночам некоторые отправлялись за добычей в окрестные мирные владения; наконец днем открыто они стали уходить без отпуска от знамен. Все делалось по прихоти и произволу воинов и ничего не делалось в установленном порядке, или согласно с военной дисциплиной, или по приказанию начальства. Однако внешний вид римского лагеря сохранялся в том только, что воины позволяли трибунам чинить суд на главной площади лагеря, получали от них пароль и шли на посты и ночные караулы, сохраняя порядок, в надежде на то, что трибуны, заразившись дурным влиянием этого безумного предприятия, примут участие в восстании и отпадении. И если, с одной стороны, они уничтожили силу настоящей власти, то, с другой стороны, они наружно сохранили вид послушных, сами отдавая себе приказания.

Наконец разразилось восстание, после того как воины поняли, что трибуны порицают и не одобряют их действий, пытаются помешать им и открыто отказываются принять участие в их безумном предприятии. Итак, когда трибуны были изгнаны с главной площади, а через несколько времени и из лагеря, то с общего согласия власть была передана главарям этого восстания, рядовым Гаю Альбию из Кал и Гаю Атрию, умбрийцу. Не довольствуясь знаками власти трибунов, они дерзнули присвоить себе атрибуты верховной власти – связки и секиры; им и в голову не пришло, что эти прутья и секиры, которые они приказывают носить перед собой для внушения страха другим, угрожают их же собственным спинам и шеям. Ложная уверенность в смерти Сципиона ослепляла их умы, и они не сомневались, что с дальнейшим распространением этого слуха возгорится война во всей Испании, что под шум этого смятения можно будет приказывать союзникам доставлять деньги, разграбить соседние города и что среди всеобщего волнения, когда все решаются на все, не так будут заметны их деяния.

25. С часу на час они ожидали новых известий не только о смерти, но даже и о похоронах Сципиона, а когда никто не являлся и возникший без всякого основания слух стал исчезать, то начали разыскивать первых его виновников. И так как каждый отрекался, чтобы могло показаться, что он скорее безрассудно поверил подобному известию, а не сам его выдумал, то покинутые вожаки восстания уже сами стали страшиться своих знаков отличия и скорого возмездия со стороны истинной и законной власти за тот пустой призрак главного начальствования, который они еще сохраняли. Когда возмущение стало таким образом утихать и из верных источников начали появляться известия сперва о том, что Сципион жив, а вскоре также и о том, что он совершенно здоров, пришли семь военных трибунов, посланных самим Сципионом. Сначала их прибытие вызвало раздражение, но затем, когда они кроткою речью стали убеждать знакомых, с которыми они ранее встречались, воины успокоились. Трибуны сначала обходили воинские палатки, а затем на главной площади лагеря, перед преторской палаткой, видя кружки беседующих между собой воинов, повсюду они обращались с речью, не столько порицая сам факт, сколько расспрашивая о причинах, вызвавших внезапное раздражение и возмущение. Все указывали на то, что им не выдавали своевременно жалованья и что хотя в то самое время, когда обнаружились преступные деяния илитургийцев после поражения двух полководцев и двух войск, благодаря именно их доблести спасена честь римского имени и удержана в повиновении провинция, илитургийцы понесли достойное по своей вине наказание, между тем нет никого, кто бы вознаградил их за доблестные подвиги. На эти жалобы трибуны отвечали, что требования их справедливы и что об этом они доведут до сведения главнокомандующего; они радуются, что не случилось ничего более печального и непоправимого: по милости богов остались невредимы Сципион и государство и в состоянии отблагодарить воинов за службу.

Сципион, привыкший к войнам, но незнакомый с бурными восстаниями, беспокоился, как бы или войско не перешло границ в своих заблуждениях, или сам он не превысил меры в наказании. В данную минуту он решил действовать мягко, как и начал, и разослал сборщиков податей по общинам, платившим дань, чтобы тем самым подать надежду на скорое получение жалованья. Вскоре был издан приказ собраться для получения жалованья в Карфаген, или в разное время по частям, или всем вместе, по желанию. Восстание, уже ослабевавшее само по себе, улеглось, когда неожиданно успокоились взбунтовавшиеся испанцы: Мандоний и Индибилис возвратились в свою страну, оставив свой замысел, когда пришло известие о том, что Сципион жив; и уже не было ни согражданина, ни чужестранца, кто бы мог быть сообщником римских воинов в их безрассудном предприятии. Обсуждая все возможные планы, они не видели другого исхода, как, подвергаясь большой опасности, отказаться от своих злых замыслов и предать себя или справедливому гневу главнокомандующего, или его милосердию, в котором не следует отчаиваться: ведь он прощал даже врагов, с которыми сражался с оружием в руках; их же возмущение не сопровождалось ни ранами, ни кровопролитием, не отличалось суровостью и не заслуживает строгого наказания; так человеческий ум чересчур красноречив, когда смягчает собственную вину. Колебались они только в том, идти ли за получением жалованья отдельными когортами или всем вместе. Взяло верх мнение – идти всем вместе, так как это они считали более безопасным.

26. В те же дни, когда они обсуждали эти вопросы, в Новом Карфагене происходило совещание о них, и спорили о том, наказать ли только зачинщиков возмущения, которых было не более тридцати пяти, или казнью большего числа виновных покарать это возмущение, подающее столь гнусный пример и скорее заслуживающее наименование «отпадение». Верх одержало более снисходительное мнение – ограничиться наказанием зачинщиков, а для толпы было признано достаточным сделать ей строгий выговор. Военный совет распускают и объявляют войску, стоявшему в Новом Карфагене, поход против Мандония и Индибилиса, так что казалось, будто это и было предметом совещания, и приказывают запастись на несколько дней съестными припасами. Посланным навстречу войску семи трибунам, которые уже ранее находились в Сукроне, с целью успокоить возмущение, было указано по пять имен зачинщиков восстания с тем, чтобы они через подручных людей, с ласковым видом и радушной речью, пригласили их к себе в гости и, усыпив вином, связали.

Бунтовщики были уже недалеко от Нового Карфагена, как узнали от встречных, что все войско во главе с Марком Силаном выступает назавтра против лацетанов. Эта новость не только освободила их от всякого страха, скрывавшегося в глубине их сердца, но и вызвала в них сильную радость, так как, думали они, одинокий полководец будет в их руках, а не они сами попадут в его власть. Они вошли в город перед заходом солнца и увидали другое войско готовящим все к походу. Встретили их нарочно приготовленными приветствиями в таком духе, что их приход приятен для главнокомандующего и случился кстати, так как они подошли как раз ко времени выступления другого войска, и они подкрепили себя пищей. Вожаки восстания, заманенные трибунами через подручных людей в гости, без всякого шума были схвачены и связаны. В четвертую стражу начал выступать обоз войска, поход которого был объявлен только для виду; на рассвете подняты были знамена, но у ворот войско было остановлено и вокруг всех ворот была поставлена стража, для того чтобы никто не мог выйти из города.

Затем те, которые пришли накануне, будучи приглашены на сходку, с угрожающим видом устремились на площадь к трибуналу главнокомандующего, рассчитывая запугать его своими криками. Одновременно главнокомандующий вступил на трибунал, и приведенные обратно от ворот вооруженные воины окружили с тыла безоружную толпу. Тогда пропала всякая отвага и, как после они сознавались, ничто их так не устрашило, как неожиданная бодрость и цветущий вид главнокомандующего, которого они думали найти немощным, и его взгляд, какого они, по их словам, не припомнят даже во время боя.

Сципион сидел некоторое время молча, пока не сообщили ему о том, что виновники восстания приведены на форум и что все готово.

27. Тогда, водворив через глашатая тишину, он начал так: «Никогда я не думал, что у меня не хватит слов, с которыми бы я мог обратиться к моему войску, не потому, чтобы я упражнялся более в красноречии, чем занимался делами, но потому, что, живя почти с детства в лагере, я изучил военные нравы. Но как говорить с вами, на это у меня не хватает ни мыслей, ни слов; я даже не знаю, каким именем должен назвать вас. Гражданами? Вас, которые отказались от своего отечества. Воинами? Вас, которые отвергли власть главнокомандующего и ауспиции, нарушили святость клятвы! Врагами? Я узнаю строение тела, лица, одежду и внешний вид граждан, но вижу поступки, слова, намерения и настроение врагов. В самом деле, чего другого вы желали или на что иное надеялись, как не на то, чего желали илергеты и лацетаны? Но они все-таки последовали в своем безумном предприятии за Мандонием и Индибилисом, мужами царской крови, вы же вручили аустиции и власть главнокомандующего умбрийцу Атрию и Альбию из Кал. Скажите, воины, что вы не все это сделали и не все этого желали, что это безумное предприятие немногих, и я охотно поверю, если вы это скажете. Ведь это преступление не такого рода, чтобы можно было искупить его, не прибегая к страшным наказаниям, раз оно совершено всем войском.

Я поневоле касаюсь этих событий, словно ран; но их нельзя исцелить, если не прикоснуться к ним и не ощупать их. Изгнав карфагенян из Испании, я, по крайней мере, верил в то, что нет ни одного места во всей провинции, ни одного человека, кому жизнь моя была бы ненавистна: так я вел себя не только с союзниками, но и с врагами. И вот в моем лагере – так обманулся я в своих ожиданиях! – вести о моей смерти не только поверили, но даже ждали ее с нетерпением. Не то чтобы я хотел приписать это злодеяние всем, я, по крайней мере, если бы уверился в том, что все войско желает мне смерти, не задумался бы умереть немедленно здесь же, на ваших глазах, меня бы не прельщала жизнь, ненавистная моим согражданам и воинам; но подобно тому, как море, по природе своей неподвижное, волнуется под влиянием дуновения ветра, так и в целой толпе, в вас таятся и покой, и бури; причина и источник всего зла в ваших руководителях, вы же поступили безумно вследствие заразительности примера. Мне кажется, даже сегодня вы не отдаете себе отчета в том, до какого безумия вы дошли, на какое преступление дерзнули вы против меня, против отечества, родителей и детей ваших, против богов, свидетелей присяги, против святости ауспиций, под покровительством которых вы служите, против военных обычаев и дисциплины предков, против величия верховной власти.

О себе самом я молчу; положим, что вы поверили скорее легкомысленно, чем радостно; положим, наконец, я таков, что совсем неудивительно, если войску надоело повиноваться мне. Чем же провинилось перед вами отечество, которое вы собирались предать, соединившись с Мандонием и Индибилисом? Что вам сделал римский народ, что вы отняли власть у трибунов, избранных голосованием народа, и вручили ее частным лицам? Не довольствуясь возведением их в звание трибунов, вы, римское войско, вручили связки вашего главнокомандующего людям, никогда не имевшим и раба, которым бы они могли повелевать; в палатке главнокомандующего жили Альбий и Атрий; у них раздавался сигнал, у них просили пароля. Они восседали на трибунале Публия Сципиона, при них находился ликтор, перед ними расступалась толпа и несли связки с секирами. Вы считаете чудовищными предзнаменованиями, если нисходят с неба молнии, если идет каменный дождь, если у животных рождаются детеныши необыкновенного вида; но это вот чудовищное явление, которое не может быть искуплено никакими общественными молебствиями, без пролития крови тех, кто дерзнул на такое злодеяние.

28. И хотя ни одно преступление не имеет разумного основания, все же, насколько это возможно в деле беззаконном, я желал бы знать, какие мысли, какая цель была у вас. Некогда легион, посланный в Регий для охраны, злодейски избив старейшин общины, держал в своих руках этот богатый город в течение десяти лет; за это преступление весь легион, 4000 человек, был обезглавлен на римском форуме. Но прежде всего они приняли сторону не умбрийца Атрия, какого-то полумаркитанта, вождя, само имя которого достойно презрения, но военного трибуна Деция Вибеллия, и не соединились ни с Пирром, ни с самнитами или луканцами, врагами римского народа; вы же вступили в сговор с Мандонием и Индибилисом и намерены были соединить свое оружие с их оружием. Затем те, подобно кампанцам, отнявшим Капую у этрусков, ее старинных обитателей, подобно мамертинцам[958], захватившим Мессану в Сицилии, думали найти себе постоянное местожительство в Регии и не намерены были сами тревожить войною ни римский народ, ни союзников римского народа. Не собирались ли и вы обосноваться в Сукроне? Если бы я, уходя из покоренной провинции, как главнокомандующий, вздумал оставить вас там, вы должны были бы взывать к помощи богов и людей, потому что вы не возвращаетесь к своим женам и детям. Но пусть вы вырвали из сердца память о них так же, как об отечестве и обо мне. Я желаю проследить развитие вашего преступного, но все же еще не до последней степени безумного замысла. Неужели вы, при жизни моей, при целости остального войска, с которым я в один день взял Новый Карфаген, с которым я разбил, обратил в бегство и выгнал четырех главнокомандующих, четыре карфагенские армии, вы, восемь тысяч человек, все, конечно, стоящие менее Альбия и Атрия, которым вы подчинились, думали вырвать из рук римского народа провинцию Испанию? Я оставляю в стороне и отодвигаю на задний план свое имя. Вы оскорбили меня только тем, что легко поверили моей смерти. Что же? Если бы я был на краю могилы, то неужели бы вместе со мною предстояло погибнуть государству и власть римского народа была бы близка к падению? Пусть Юпитер Всеблагой Всемогущий не допустит того, чтобы город, основанный по совершении гаданий, по воле богов, на вечные времена, погиб вместе с моим бренным и смертным телом. Потеряв в одну войну столько таких славных полководцев, как Гай Фламиний, Эмилий Павел, Семпроний Гракх, Постумий Альбин, Марк Марцелл, Тит Квинкций Криспин, Гней Фульвий и родные мне Сципионы, Римское государство осталось цело и будет существовать после гибели от меча или болезни тысячи других. И вдруг моя смерть повлекла бы гибель государства? Вы сами здесь, в Испании, после смерти двух полководцев, отца моего и дяди, избрали себе предводителем Септима Марция, чтобы он вел вас против карфагенян, возгордившихся недавней победой. И я говорю так, как будто бы Испании суждено было остаться без полководца. Но разве не явились бы мстителями за оскорбление верховной власти Марк Силан, посланный в провинцию с теми же правами, с тою же властью, как и я, и легаты – мой брат Луций Сципион и Гай Лелий? Неужели можно было сравнивать одно войско с другим, или одних полководцев с другими, или достоинство, или дело? Если бы во всем этом вы оказались выше, то пошли ли бы вы с оружием в руках вместе с пунийцами против отечества, против ваших сограждан? Желали ли бы вы, чтобы Африка царила над Италией, Карфаген над Римом? За какую провинность отечества? 29. Некогда Кориолана несправедливое обвинение, жалости достойное и незаслуженное изгнание, вынудило осаждать свой родной город; но все же личное чувство удержало его от страшного преступления против общего блага. Вас какая обида, какой гнев побудил к тому? Или уплата жалованья несколькими днями позже вследствие болезни главнокомандующего была основательной причиной для того, чтобы объявить войну отечеству, отложиться от римского народа, перейти на сторону илергетов и попрать все божеское и человеческое? Вы обезумели конечно, воины, и ваши умы объял такой же сильный недуг, как мое тело. Душа моя содрогается, когда я представляю себе, чему верили люди, на что надеялись, чего желали! Пусть все исчезнет во мраке забвения, если можно, а если нет, то пусть будет покрыто молчанием. Я не стану отрицать, что речь моя показалась вам мрачной и жестокой. Насколько ваши действия, думаете вы, превосходят жестокостью мои слова? Я, по вашему мнению, должен терпеть ваш поступок, а вы не переносите равнодушно даже того, что я говорю обо всем этом. Но даже и в этих самых упреках я не пойду далее. О, если бы вы так же легко забыли об этом, как забуду я! Итак, что касается до всех вас, то если в вас есть раскаяние в своем заблуждении, этого возмездия для меня более чем достаточно. Альбий из Кал, Атрий умбриец и остальные вожаки преступного восстания смоют кровью свое злодеяние; для вас видеть их казнь должно быть не только не горько, но, напротив, радостно, если к вам возвратился здравый рассудок: ведь ни к кому они не относились так враждебно, никому так не желали зла, как вам!»

Едва он окончил свою речь, как, по заранее обдуманному плану, сразу зрение и слух мятежников поразили всевозможные ужасы. Войско, кольцом окружавшее собрание, ударило мечами о щиты, послышался голос глашатая, объявлявшего имена осужденных в собрании; их нагими вытащили на средину площади и вместе с тем выставили все орудия казни. Их привязали к позорному столбу, высекли розгами и обезглавили секирами, причем присутствовавшие так онемели от ужаса, что не только не раздавалось ропота на жестокость наказания, но даже не слышно было и стона. Затем все трупы были унесены, и, когда место было очищено, воины, вызываемые поименно, присягнули перед военными трибунами Публию Сципиону, и им, каждому отдельно, было уплачено следуемое жалованье. Вот каков был конец и исход возмущения воинов, затеянного под Сукроном.

30. В то же самое время Ганнон, префект Магона, посланный из Гадеса с небольшим отрядом африканцев к реке Бетис, соблазняя испанцев платой, вооружил до 4000 молодых людей. Но затем, изгнанный из лагеря Марцием, потеряв бóльшую часть воинов среди смятения при взятии лагеря, а некоторых и во время бегства, когда их поодиночке преследовала неприятельская конница, сам спасся, бежав с немногими.

В то время как это происходило у реки Бетис, Лелий, пройдя пролив, вышел в Океан и подступил с флотом к Картее. Этот город расположен на берегу Океана в том месте, где за проливом начинается открытое море. Сначала надеялись, как раньше было сказано, взять Гадес без боя, путем измены, так как в римский лагерь по собственному побуждению приходили люди с подобным предложением; но прежде чем заговор успел созреть, он был открыт, и, схватив всех заговорщиков, Магон поручил претору Адгербалу отвезти их в Карфаген. Посадив заговорщиков на пентеру и отправив ее вперед, так как она была медленнее на ходу, чем трирема, сам следовал за ней на незначительном расстоянии с восемью триремами. Пентера входила уже в пролив, когда Лелий вышел из картейского порта тоже на пентере, в сопровождении семи трирем, и устремился на Адгербала, рассчитывая на то, что пентера, захваченная быстрым течением пролива, не может вернуться против течения. Пуниец, застигнутый врасплох, некоторое время был в замешательстве и не знал, на что решиться: следовать ли за пентерой или обратить суда свои против неприятеля. Эта медлительность отняла у него возможность уклониться от сражения, так как они были уже на расстоянии полета стрелы и со всех сторон наступали враги; кроме того, морское течение не позволяло им свободно управлять кораблями. И сражение это совсем не походило на морское, так как в нем нельзя было действовать по желанию и не было места ни искусству, ни плану. Единственно естественное волнение пролива управляло всем боем и наталкивало свои и чужие корабли один на другой, причем гребцы напрасно старались грести в противную сторону; и можно было видеть, как убегавшее судно, водоворотом отброшенное назад, попадало в руки победителей, а преследовавшее, попав в поток против течения, обращалось вспять, как бы спасаясь бегством. Во время самого боя один корабль, собираясь нанести носом тяжелый удар неприятельскому судну, поворачивался в сторону и сам получал удар носом другого судна; другой, несшийся на неприятеля сбоку, внезапно поворачивался к нему носом. Когда между триремами происходило сражение с переменным счастьем, где случай играл первую роль, римская пентера, потому ли, что она, имея надлежащий вес, крепче держала свой курс или потому, что, будучи управляема большим числом весел, легче могла совладать с быстротой течения, потопила две триремы, а у одной, промчавшись мимо, отбила с одной стороны все весла; она побила бы и прочие суда, которые догнала, если бы Адгербал не переправился с остальными пятью судами на парусах к берегам Африки.

31. Лелий возвратился победителем в Картею; услыхав о том, что произошло в Гадесе, а именно: что измена открыта и заговорщики отправлены в Карфаген; и увидав, что это обстоятельство разрушило то, в надежде на что они прибыли, он отправил вестников к Луцию Марцию с сообщением о том, что следует возвратиться к главнокомандующему, если только они не желают даром тратить время, бесполезно сидя у Гадеса. Когда Марций изъявил на это свое согласие, они оба, спустя несколько дней, возвратились в Новый Карфаген. С удалением их Магон не только свободно вздохнул, так как прежде на него наводили страх с двух сторон, с моря и с суши, но даже, узнав о возмущении илергетов, получил надежду снова овладеть Испанией и отправил к сенату в Карфаген вестников, чтобы они, изобразив в преувеличенном виде, как бунт граждан в римском лагере, так и измену союзников, постарались убедить карфагенян послать вспомогательные войска, при содействии которых можно было бы вновь восстановить владычество в Испании, перешедшее к ним от предков.

Мандоний и Индибилис, возвратившись в свои пределы, некоторое время бездействовали, в нерешительности выжидая сведений о том, чем кончится дело о восстании, веря в возможность получить прощение и себе, если простят заблуждение граждан. После того как разнесся слух о жестоком наказании виновных, они, ожидая и за свое преступление такого же наказания, снова призвали к оружию своих соотечественников и, собрав вспомогательные войска, которыми прежде располагали, с 20 000 пехотинцев и 2500 всадников перешли в область седетанов, где они имели постоянный лагерь в начале восстания.

32. Легко возвратив к себе расположение воинов, как добросовестностью в уплате жалованья одинаково виновным и невиновным, так и кротким видом и разговорами со всеми, Сципион, прежде чем выступить с войском из Нового Карфагена, созвал собрание и здесь, горячо порицая вероломство мятежных царьков, заявил, что он отправляется мстить им за их преступления совсем не с тем настроением, с каким недавно уврачевал заблуждение своих сограждан. Тогда он, как бы разрезывая свои внутренности, с воплем и слезами казнил тридцать человек и тем искупил или неразумие, или вину 8000 человек; теперь же в веселом и бодром настроении он идет бить илергетов: ведь они не родились в одной с ним стране и не связаны никакими узами; единственную связь, которая существовала между ними – узы верности и дружбы, – сами они разорвали своим преступлением.

При взгляде на свое войско, помимо того что он видит кругом себя или граждан, или союзников латинского племени, его трогает и то, что тут нет почти ни одного воина, который не был бы привезен из Италии или его дядей Гнеем Сципином, первым римским полководцем, вступившим в эту провинцию, или его отцом консулом, или им самим; ведь они привыкли к имени и ауспициям Сципионов, он желает отвести их обратно в отечество для получения заслуженного ими триумфа и надеется, что они окажут ему содействие при соискании консульства, как будто бы это касается общего почета их всех.

Относительно же предстоящего похода, то тот, кто считает его войною, забывает о своих собственных подвигах. Право, ему больше беспокойства внушает Магон, который с немногими кораблями убежал на край света, на омываемый волнами Океана остров, чем илергеты, так как там и вождь карфагенян и, какой бы то ни было, все же пунийский гарнизон, здесь же только разбойники и вожди разбойников; в какой мере у них хватает сил опустошать поля соседей, жечь жилища и похищать скот, настолько же они не способны сражаться в правильном боевом порядке: они вступят в бой, скорее полагаясь на быстроту в случае бегства, чем на оружие. Итак, он признал необходимым подавить илергетов прежде удаления своего из провинции не потому, что усматривает оттуда какую-нибудь опасность, или видит там зародыш более значительной войны, но для того, чтобы, во-первых, столь преступная измена не оставалась безнаказанной, и во-вторых, чтобы нельзя было сказать, что в провинции, усмиренной с такой доблестью и счастьем, остался хоть один враг. А потому, с милостивой помощью богов, пусть они последуют за ним не столько для ведения войны, так как предстоит борьба не с равным врагом, сколько для того, чтобы наказать преступных людей.

33. Сказав эту речь, Сципион распустил воинов, приказал им на следующий день быть готовыми к походу и, отправившись в путь, в десять переходов достиг реки Ибер. Затем он перешел реку и на четвертый день стал лагерем в виду неприятелей. Лежавшая перед лагерем равнина была со всех сторон окружена горами. Приказав, с целью разжечь диких варваров, выгнать в эту долину скот, захваченный по большей части на неприятельских полях, Сципион послал для прикрытия стад копейщиков и велел Лелию сделать с конницей нападение из засады, когда копейщики, выбегая вперед, начнут бой с неприятелем. Гора, кстати выступающая вперед, скрыла засаду конницы; сражение немедленно завязалось. Испанцы бросились на стада, увидав их издали, а копейщики ударили на испанцев, занявшихся грабежом. Сначала они навели на них страх стрелами, но потом, набросав стрелы, которые скорее могли разжечь бой, чем решить его, обнажили мечи, и завязался рукопашный бой; успех сражения пеших был бы сомнителен, если бы не подоспела конница. Римские всадники, не только напав с фронта, смяли всех, кто попадался им навстречу, но некоторые из них, сделав обходное движение по подножию холма, бросились на неприятеля с тыла, чтобы отрезать большинству путь к отступлению; и крови было пролито больше, чем это обыкновенно бывает при небольших стычках легковооруженных.

Впрочем, несчастный исход этого сражения скорее вызвал у варваров ожесточение, чем ослабил их мужество, а потому, чтобы не показать себя побежденными, они на рассвете следующего дня выступили на поле сражения. Узкая, как ранее было сказано, долина не вмещала всех войск. В боевую линию стали почти две трети пехоты неприятеля и вся его конница; остальную пехоту они расположили по откосу холма. Сципион, считая тесноту места благоприятной для себя, так как, по-видимому, бой в тесном месте представлял более удобств для римских воинов, чем для испанских, и так как неприятельское войско было заведено в такое место, которое не вмещало всей его массы, придумал еще следующий новый прием. Сообразив, что и сам он в таком тесном месте не может подкрепить фланги конницей, да и неприятельская конница, будучи выведена в долину вместе с пехотой, не может принести врагу никакой пользы, приказал Лелию провести свою кругом по холмам самыми скрытыми путями и отделить, насколько можно, сражение конницы от сражения пехоты, сам же все свои пешие силы обратил на неприятеля. Во фронте он поставил четыре когорты, так как шире развернуть строя он не мог.

Ни минуты не медля, он вступил в сражение, чтобы самим боем отнять у неприятеля возможность видеть переход конницы по холмам. И действительно, неприятели тогда только заметили, что они окружены, когда с тыла услыхали шум конного сражения. Таким образом завязались два сражения: вдоль равнины сражались два пеших войска и два конных, потому что теснота места не позволяла соединенного сражения тех и других. Так как ни пехота испанцев, ни конница не могли оказать помощи друг другу, и пехоту, опрометчиво бросившуюся в долину, в надежде на поддержку конницы, избивали, а окруженная конница не могла сопротивляться ни с фронта пешему войску – ибо испанская пехота была уже истреблена, – ни с тыла конному, то они тоже все до одного были перебиты, хотя долгое время защищались, поставив лошадей в круг, и из сражавшихся в долине неприятельских пехотинцев и всадников не уцелело ни одного. Третья часть неприятельской пехоты, которая стояла на холме скорее для того, чтобы безопасно смотреть на бой, чем для того, чтобы принять в нем участие, имела достаточно времени и места, чтобы спастись бегством. Вместе с ними бежали также и царьки, ускользнув во время переполоха прежде, чем вся линия испанцев была окружена.

34. В тот же день был взят испанский лагерь со всей находившейся в нем добычей и, кроме того, почти с 3000 человек; римлян и союзников пало в этом бою до 1200 человек, а ранено более 3000. Победа стоила бы меньше крови, если бы сражение происходило в месте, более открытом и удобном для бегства.

Отказавшись от своих воинственных замыслов и, при таком печальном положении, не видя для себя никакого более надежного выхода, как обратиться к испытанной верности и милосердию Сципиона, Индибилис посылает к нему своего брата Мандония. Пав к ногам Сципиона, он обвинял во всем роковое ослепление того времени, когда, как бы вследствие какой-то гибельной заразы, впали в безумие не только илергеты и лацетаны, но и римский лагерь. Теперь же он, Мандоний, брат его и прочие соотечественники находятся в таком положении, что должны или отдать Публию Сципиону уже раз сохраненную им жизнь[959], если он того желает, или, если они будут вторично помилованы им, то, дважды будучи обязаны жизнью одному и тому же человеку, они должны посвятить эту жизнь ему навеки. Прежде, не испытав его милосердия, они надеялись на правоту своего дела, а теперь, напротив, всю свою надежду они исключительно полагают на милосердие победителя, а не на сущность дела.

У римлян издревле было в обычае: тот народ, с которым не заключена была дружба ни путем договора, ни на равных условиях, принимать под свое покровительство, как умиротворенный, только тогда, когда он выдаст все божеское и человеческое, когда получены заложники, отнято оружие и расставлены по городам вооруженные отряды. Осыпав в длинной речи упреками бывшего налицо Мандония и отсутствовавшего Индибилиса, Сципион прибавил, что они бесспорно погубили себя своим собственным вероломством, но, благодаря милости его и римского народа, им будет дарована жизнь. Но он не отнимет у них оружия, не будет требовать заложников, так как такие залоги нужны тем, кто боится восстания. Он оставляет им детей, оставляет оружие и тем освобождает их сердца от страха; и если они вздумают отпасть, то он сурово расправится не с невинными заложниками, а с ними самими, и покарает не безоружного, но вооруженного врага. Так как они испытали то и другое, то он предоставляет на их выбор, предпочитают ли они иметь в римлянах друзей или врагов. С таким назиданием Мандоний был отпущен, причем было только заявлено требование на такую сумму денег, которой хватило бы на выдачу жалованья воинам. Отправив вперед Марция в Дальнюю Испанию и отослав Силана в Тарракон, сам Сципион обождал несколько дней, пока илергеты заплатили требуемую сумму денег, а затем с легковооруженным отрядом настиг Марция, когда тот уже приближался к Океану.

35. Еще прежде начатые переговоры с Масиниссой все откладывались по тем или другим причинам, так как Нумидиец, во что бы то ни стало, желал сойтись с самим Сципионом и освятить верность союза, пожав его правую руку; вот это-то и было тогда для Сципиона основанием, побудившим его предпринять столь длинное и трудное путешествие. Масинисса, который был в то время в Гадесе, извещенный Марцием о приближении Сципиона, ссылаясь на то, что лошади, запертые на острове, становятся негодными и что их присутствие вызывает недостаток во всем необходимом и для других, и для них самих, к тому же и всадники слабеют от бездействия, добился от Магона разрешения переправиться на континент для опустошения ближайших земель Испании. Перейдя туда, он посылает вперед трех нумидийских старейшин, чтобы назначить место и время свидания. Двух из них Сципион должен удержать в качестве заложников, третьего же отослать обратно с тем, чтобы он привел Масиниссу в назначенное место; таким образом, они явились на свидание с небольшой свитой. Уже раньше слава о военных подвигах Сципиона внушила Нумидийцу удивление к этому мужу, и он представлял себе также и наружность его величественной и прекрасной. Но еще большим благоговением проникся он при виде его. Действительно, помимо дарованной ему самой природой величавости, в Сципионе поражали длинные волосы и вся его осанка, не прикрашенная нарядами, но приличная истинному мужу и воину, и возраст его в полном расцвете сил, которым как бы возродившаяся после болезни юность придавала блеск и полноту.

Почти пораженный при самой встрече, Нумидиец благодарил Сципиона за освобождение своего племянника. Он уверял его, что с того времени искал случая встретиться с ним, и вот, когда наконец, по милости богов, представился подобный случай, он не упустил его. Он-де сгорает желанием служить ему и римскому народу с таким усердием, что решительно ни один иностранец не будет в состоянии больше заботиться о римских интересах. В Испании, стране чужой и ему неизвестной, он имел меньше средств доказать это, хотя давно уже того желал; в той же стране, в которой он родился и воспитан в надежде занять престол своего отца, он легко это докажет. Если только римляне пошлют в Африку полководцем того же самого Сципиона, то он имеет достаточно основания надеяться, что дни Карфагена сочтены. С удовольствием смотрел на него и слушал его Сципион, так как знал, что Масинисса был душою всей неприятельской конницы, и в самом юноше все говорило о его великом духе. Обменявшись обещаниями, Сципион отправился обратно в Тарракон; Масинисса же, опустошив соседние поля с согласия римлян, чтобы не казалось, что он без всякого основания переправился на материк, возвратился в Гадес.

36. Потеряв возможность осуществить в Испании те предприятия, надежду на которые оживило в нем сначала восстание воинов, а затем отпадение Индибилиса, Магон готовился переправиться в Африку, но в это время ему сообщено было из Карфагена повеление сената переправить в Италию флот, который стоял у него в Гадесе, наняв там возможно больше галльской и лигурийской молодежи, соединиться с Ганнибалом и не допускать ослабления войны, начатой с величайшей стремительностью, но с большим еще счастьем. На этот предмет Магону были привезены деньги и из Карфагена, да и сам он взыскал, сколько мог, от жителей Гадеса, ограбив не только их государственную казну, но даже и храмы, и заставив всех частных лиц сносить на площадь золото и серебро.

Плывя мимо берега Испании, Магон высадил недалеко от Нового Карфагена воинов и опустошил ближайшие поля, а затем стал на якорь со своим флотом вблизи города. Здесь, продержав днем воинов на кораблях, ночью он высадил их на берег и повел к той части стены, с которой Карфаген ранее был взят римлянами, полагая, что город защищен недостаточно сильным гарнизоном и что некоторые из горожан произведут волнение в надежде на переворот. Но прибежавшие с полей перепуганные вестники одновременно сообщили об опустошениях, о бегстве поселян и о приходе неприятелей; вместе с тем днем виден был флот, и было ясно, что место стоянки недаром выбрано перед городом. Поэтому, готовые к бою и в полном вооружении, горожане держались у ворот, обращенных к болоту и морю.

Лишь только неприятели – толпа, состоявшая из воинов вперемешку с моряками – врассыпную подступили к городским стенам с больше с шумом, чем силою, как вдруг открылись ворота, римляне с криком бросились из них и, приведя в замешательство врагов, которые при первом же натиске и залпе стрел обратились в бегство, преследовали их до самого берега и перебили многих из них. И если бы растерявшихся карфагенян не приняли приставшие к берегу корабли, то от этого бегства и боя не осталось бы в живых ни одного человека. На самих кораблях также царило смятение: боясь замешкаться, убирали лестницы и рубили якорные канаты, чтобы неприятели не ворвались вместе с бегущими. Многие позорно погибли, плывя к кораблям, не видя во мраке, куда стремиться или чего избегать. На следующий день, когда флот поспешно отплыл обратно к Океану, откуда он прибыл, между городской стеной и берегом было найдено до 800 трупов и до 2000 всякого оружия.

37. Магон, возвратившись к Гадесу, куда его не пустили, причалил с флотом к Кимбиям – местечку, находящемуся недалеко от Гадеса. Отправляя в город послов с жалобой на то, что перед ним, союзником и другом, были закрыты ворота, причем горожане оправдывались тем, что это произошло вследствие стечения народа, враждебно настроенного против карфагенян за произведенные кое-где сходившими с кораблей воинами грабежи, он выманил для переговоров их суфетов[960] (представители высшей власти у карфагенян) с квестером и, истерзав их ударами плетей, приказал распять на крестах. Отсюда Магон направился с флотом к острову Питиусе[961], лежащему от материка приблизительно в ста милях и населенному тогда карфагенянами. Поэтому флот принят был дружественно и не только охотно снабжен съестными припасами, но для пополнения его доставили молодых людей и оружие. Полагаясь на них, пунийский вождь переправился к Балеарским островам, находившимся отсюда в пятидесяти милях. Балеарских островов два: один из них больше и богаче оружием и мужами; там есть и гавань, где Магон – как раз был уже конец осени – надеялся с удобством прозимовать. Но флот его был встречен так неприязненно, как будто бы на этом острове жили римляне. В употреблении у них, главным образом, и теперь, а тогда исключительно было одно оружие – пращи, и решительно ни один человек из другого племени не дошел до такого искусства в употреблении этого оружия, каким отличаются балеарцы перед всеми остальными. Поэтому они пустили такую массу камней, сыпавшихся подобно чрезвычайно частому граду, на приближавшийся уже к острову флот, что неприятели, не осмелившись вступить в гавань, повернули корабли в открытое море. Отсюда они переправились на меньший из Балеарских островов, почва которого была плодородна, но по силе мужей и оружия он уступал первому. И вот, сойдя с кораблей, выше гавани, в укрепленном месте они располагаются лагерем. Овладев без боя городом и островом, набрав здесь 2000 человек вспомогательного войска и отправив их в Карфаген, они вытащили на берег корабли на зимовку. После удаления Магона от берегов жители города Гадеса сдались римлянам.

38. Вот что было совершено в Испании под личным предводительством и главным начальством Публия Сципиона. Сам он, передав управление провинцией Луцию Лентулу и Луцию Манлию Ацидину, с десятью кораблями возвратился в Рим и в заседании сената, происходившем за чертою города в храме Беллоны, дал отчет о своих действиях в Испании: сколько раз он победил врагов в открытом поле, сколько неприятельских городов взял штурмом, какие племена подчинил римскому народу. По его словам, он шел в Испанию против четырех главнокомандующих, против четырех победоносных войск и не оставил ни одного карфагенянина в этих землях. Скорее была сделана попытка, можно ли за эти подвиги надеяться на триумф, чем высказано настойчивое требование, так как было известно, что до того времени никто не получал триумфа, кто вел войну, не занимая высшей государственной должности. По закрытии заседания сената он вступил в город и внес в государственную казну 14 342 фунта серебра и большое количество чеканной монеты.

Затем Луций Ветурий Филон председательствовал в комициях для избрания консулов, и все центурии с большим жаром провозгласили консулом Публия Сципиона. В товарищи ему дают Луция Лициния Краса, верховного понтифика. Между прочим рассказывают о том, что никогда за эту войну не было большего наплыва народа на комициях, чем в данном случае. Сходились со всех сторон не только для того, чтобы подавать голоса, но и для того, чтобы взглянуть на Сципиона; толпа стекалась в его дом и на Капитолий, когда он приносил в жертву сотню быков, обещанных им в Испании Юпитеру. Все твердо верили в то, что, как Гай Лутаций окончил предшествовавшую Пуническую войну, так и Публий Корнелий положит конец настоящей, и как изгнал он карфагенян из всей Испании, так же изгонит их и из Италии, и уже назначали ему в управление провинцию Африку, как будто бы в Италии война была окончена. Затем происходили комиции для избрания преторов. Избраны были двое, бывшие тогда плебейскими эдилами, – Спурий Лукреций и Гней Октавий, и из частных лиц Гней Сервилий Цепион и Луций Эмилий Пап.

Когда на четырнадцатый год Пунической войны [205 г.] вступили в должность консулы Публий Корнелий Сципион и Публий Лициний Красс, им назначены были провинции: Сицилия – Сципиону, без жребия, с согласия его товарища, так как забота о священнодействиях удерживала верховного понтифика в Италии, а Крассу – Бруттий. Затем по жребию были распределены провинции между преторами. Городская претура досталась Гнею Сервилию, Ариминий – так называли Галлию – Спурию Лукрецию, Сицилия – Луцию Эмилию и Гнею Октавию – Сардиния.

Заседание сената происходило на Капитолии. Здесь, по докладу Публия Сципиона, состоялось постановление сената, чтобы игры, обещанные им во время военного бунта в Испании, были отпразднованы на те деньги, которые сам он внес в государственную казну.

39. Затем он приказал ввести в сенат сагунтийских послов, из которых старший держал такую речь: «Хотя, сенаторы, нет бедствий выше тех, которые мы претерпели, чтобы до конца доказать вам свою верность, все же ваши заслуги и заслуги ваших полководцев по отношению к нам так велики, что мы не досадуем за испытанные нами несчастья. Из-за нас вы предприняли войну и, предприняв, четырнадцатый год ведете ее так упорно, что часто и сами доходили до критического положения, и доводили до него карфагенян. В то время как в Италии у вас была такая жестокая война и с таким врагом, как Ганнибал, вы отправили в Испанию консула с войском, как бы для того чтобы собрать останки от постигшего нас крушения. Публий и Гней Корнелии, со времени своего прибытия в провинцию, не упускали ни одной минуты, чтобы делать все благоприятное для нас и вредное для врагов наших. Уже прежде всего они возвратили нам наш город; затем, разослав по всей Испании людей разыскивать наших сограждан, проданных в рабство, они возвратили их из рабства к свободе. Когда дело уже было близко к тому, чтобы нам переменить свое самое жалкое существование на желанную судьбу, оба ваши полководца, Публий и Гней Корнелии, погибли, повергнув в большую печаль нас, чем вас. Тогда-то нам казалось, что мы возвращены из разных мест на старое пепелище лишь для того, чтобы снова погибнуть и вторично видеть разрушение своего родного города. Чтобы погубить нас, вовсе не нужно было ни полководца, ни войска карфагенского; с нами могут легко справиться турдулы, исконные враги наши, которые были причиною и первого нашего несчастья; но вдруг, сверх всякого ожидания, вы послали нам вот этого Публия Сципиона, и мы считаем себя счастливейшими из всех сагунтийцев, так как видим его, всю нашу надежду и спасение, провозглашенным консулом и можем возвестить согражданам, что видели это. Когда в Испании он овладевал многими городами ваших врагов, он всегда из числа пленных выбирал сагунтийцев и отправлял их обратно на родину; наконец Турдетании, до того враждебной нам, что Сагунт не мог бы существовать, пока это племя было цело, нанес войною такой удар, что не только нам – да не навлечем мы ненависти этим словом! – но даже нашим потомкам нечего их бояться. Мы видим разрушенным город тех людей, в угоду которым Ганнибал разрушил Сагунт; с их земель мы получаем подать, которая приятна нам не столько по приносимой ею выгоде, сколько потому, что удовлетворяет нашу жажду мщения. Принести благодарность за все эти благодеяния, а бóльших мы не могли бы ни ждать, ни желать от бессмертных богов, и послал нас, десять послов, сагунтийский сенат и народ; а вместе с тем поздравить вас, что за эти десять лет вы с большим успехом вели свои дела в Испании и в Италии: покорив Испанию оружием, вы владеете ей не до реки Ибер, но до крайних пределов, омываемых Океаном, и в Италии вы оставили Пунийцу только столько места, сколько охватывает вал его лагеря. Нам приказано не только вознести благодарность за это Юпитеру Всеблагому Всемогущему, охранителю Капитолия, но также, если вы позволите, принести на Капитолий в память победы вот этот дар – золотую корону. Мы просим у вас позволения на это и просим о том, чтобы вы, если соизволите, вашим решением утвердили и увековечили те блага, которые доставили нам ваши главнокомандующие».

Сенат ответил сагунтийским послам, что как разрушение, так и восстановление Сагунта для всех народов будет доказательством соблюдения союзнической верности обеими сторонами. Римские предводители правильно, в порядке и согласно с волею сената, восстановили Сагунт и освободили от рабства сагунтийских граждан, и равным образом все прочие милости оказаны им согласно воле сената; они позволяют им возложить дар на Капитолий. Затем приказывают предоставить им квартиру и содержание на государственный счет и дать в подарок на каждого не менее десяти тысяч медных ассов. После того были введены в сенат и выслушаны остальные посольства. По просьбе сагунтийцев позволить им осмотреть Италию в тех пределах, где это может быть сделано безопасно, им дали проводников и разослали по городам письма, чтобы испанцам оказывали дружественный прием. Тогда сделан был доклад о государственных делах, о наборе войск и о разделе провинций.

40. Когда среди народа ходил слух, что Африка, как новая провинция, предназначается без жребия Публию Сципиону, сам он, уже не удовлетворяясь заурядной славой, говорил, что он провозглашен консулом не только для ведения войны, но и для окончания ее, и что этого нельзя иначе достигнуть, как только самому переправиться с войском в Африку, и если сенат будет противиться, то он будет действовать в этом духе через народ. Это его намерение совсем не понравилось влиятельнейшим из отцов, причем, однако, они, из страха или из желания пользоваться расположением народа, не решались громко высказывать свое неодобрение.

Только Квинт Фабий Максим, когда спросили его мнение, сказал так: «Я знаю, многим из вас, сенаторы, кажется, что сегодня идет вопрос о деле решенном и что напрасно будет держать речь тот, кто станет высказывать свой взгляд относительно провинции Африки, точно вопрос о ней открыт.

Я же прежде всего не понимаю того, каким образом провинцию Африку уже наверное можно считать за отважным и предприимчивым консулом, когда на этот год ни сенат не высказался за включение ее в число провинций, и не последовало на то приказания со стороны народа. Затем, если это решено, то, по моему мнению, неправильно поступает консул, когда, предлагая на рассмотрение уже решенный вопрос, насмехается над сенатом, а не только над каждым отдельно сенатором, который подает мнение по данному вопросу в свою очередь.

Не уверен, что если я буду говорить против тех, которые стоят за поспешную переправу в Африку, то мне придется выслушать два упрека. Один – во врожденной мне медлительности, которую пусть, пожалуй, называет молодежь боязнью и бездеятельностью, лишь бы только все признавали, что до сих пор всегда планы других оказывались на первый взгляд более блестящими, а в результате мои оказывались лучшими. Другой упрек – в недоброжелательстве и зависти к возрастающей с каждым днем славе храбрейшего консула. Если от подозрения в этом не освобождает меня ни прошедшая моя жизнь и мой характер, ни диктатура с пятью консульствами[962], и столь громкая слава, которую я стяжал, как воин и как гражданин, что я уже скорее близок к пресыщению, чем к потребности в ней, то пусть, по крайней мере, освободят меня от него мои лета. Какое, в самом деле, соперничество может быть у меня с ним, когда он даже сыну моему не ровесник? В бытность мою диктатором, когда я был еще в расцвете сил, во время величайших моих успехов, никто не слыхал меня протестующим ни в сенате, ни перед народом против того, что со мною сравняли во власти – дело до сих пор неслыханное – не дававшего мне покоя начальника конницы; я предпочитал достигнуть цели делом, а не словом, именно – чтобы тот, который, по приговору других, был уравнен со мною, вскоре сам сознался в моем превосходстве над ним. Тем менее я, прошедший уже путь своих почетных обязанностей, могу ставить себе задачей борьбу и соревнование с юношей в полном расцвете его славы: разумеется, для того, чтобы мне, утомленному уже жизнью, а не только деятельностью, назначили провинцией Африку, если в том будет отказано ему. С той славою, которую я стяжал себе, должно мне жить и умереть. Я помешал Ганнибалу в победе, с тем чтобы и победить его могли вы, силы которых теперь в полном расцвете.

41. Ты по справедливости, Публий Корнелий, должен простить меня за то, если я, никогда не ставивший по отношению к себе самому людскую молву выше интересов государства, также и твою славу не поставлю выше общественного блага. Впрочем, если бы или не было никакой войны в Италии, или враг был бы из таких, победа над которым не может принести никакой славы, то могло бы показаться, что тот, который стал бы удерживать тебя в Италии, хотя бы и в интересах общественного блага, желает отнять от тебя вместе с войною случай прославиться. Но когда такой враг, как Ганнибал, с нетронутым войском, держит Италию в осаде четырнадцатый год, то будешь ли ты недоволен, Публий Корнелий, своею славою, если ты, будучи консулом, изгонишь из Италии того врага, который для нас был причиной стольких смертей, стольких поражений, и если, подобно тому, как на долю Гая Лутация выпала честь окончания Первой Пунической войны, так и на твою долю выпадает честь окончить настоящую? Разве Гамилькара, как полководца, дóлжно ставить выше Ганнибала? Разве та война страшней этой, или та победа – пусть только удастся победа в твое консульство – будет значительнее и славнее, чем эта? Ты ставишь выше удаление Гамилькара от Дрепан и Эрика, чем изгнание пунийцев и Ганнибала из Италии! Даже, хотя ты более дорожишь приобретенной славою, чем будущей, ты не можешь прославиться освобождением от войны Испании так, как освобождением Италии.

Ганнибал еще не в таком положении, чтобы могло казаться, что тот, кто предпочел другую войну, не столько боится, сколько презирает его. Итак, почему ты не готовишься к этой войне и предпочитаешь идти окольным путем, рассчитывая, что, когда ты переправишься в Африку, за тобою последует туда Ганнибал, а не направить военные действия прямым путем отсюда туда, где находится Ганнибал, и искать для себя блестящей славы окончания Пунической войны? Это естественно – защитив свое, отправляться осаждать чужое. Пусть мир в Италии водворится прежде, чем будет война в Африке, и пусть прежде страх оставит нас, чем сами мы будем устрашать других. Если можно достичь того и другого под твоим личным предводительством и главным начальством, то, победив здесь Ганнибала, завоюй там Карфаген. Если одну из этих двух побед надо оставить на долю новых консулов, то первая выше и славнее, а вместе с тем послужит основанием и для следующей.

В самом деле, по крайней мере, теперь, помимо того, что государственная казна не может содержать в Италии и в Африке двух войск, находящихся в странах, лежащих далеко друг от друга, помимо того, что не остается никаких средств на содержание флота и на доставку провианта, – кто не видит, сколь великой, наконец, опасности подвергаем мы себя? Что же в самом деле? Публий Лициний будет вести войну в Италии, Публий Сципион – в Африке. Что же далее? Если – да отвратят все боги это пророчество! – даже упоминание о нем вызывает ужас; но то, что раз случилось, может повториться, – победитель Ганнибал пойдет на самый Рим, тогда только мы вызовем тебя, консула, из Африки, подобно тому, как Квинта Фульвия из Капуи? Но не будет ли и в Африке военное счастье равным для обеих воюющих сторон? Да послужит тебе уроком твоя семья, отец и дядя твой, погибшие в течение тридцати дней там, где они в течение нескольких лет высоко подняли своими великими подвигами на суше и на море среди чужестранных племен имя римского народа и вашей семьи. Мне не хватило бы дня, если бы я пожелал перечислить царей и предводителей, необдуманно пустившихся в неприятельскую страну, а потому понесших страшные поражения и погубивших свои войска. Афиняне, благоразумнейшее государство, не окончив войну дома и, по совету столь же энергичного и знатного юноши, переправившись с большим флотом в Сицилию, одним морским сражением навеки погубили свое цветущее государство.

42. Но я воспроизвожу события из иноземной истории, притом чрезвычайно древние. Та же самая твоя Африка и судьба Марка Атилия – блестящий пример превратности судьбы в ту и другую сторону[963], пусть послужит нам уроком. Да, Публий Корнелий, когда ты увидишь Африку с открытого моря, тебе покажется, что твоя Испания была игрой и шуткой! В самом деле, в чем тут есть сходство? Ты плыл мимо берегов Италии и Галлии по мирному морю и причалил с флотом в Эмпориях, союзном городе. Высадив воинов, ты повел их по совершенно безопасному пути к союзникам и друзьям римского народа в Тарракон; затем из Тарракона путь лежал среди римских укреплений. Вблизи Ибера стояли войска твоего отца и дяди, которые, после потери предводителей, еще более ожесточило само несчастье, и во главе их известный Луций Марций, полководец, правда избранный воинами второпях и применительно к обстоятельствам, но если бы его украшали знатное происхождение и законные почести, то он был бы равен в любом военном искусстве славным полководцам. Новый Карфаген был атакован без всякой помехи со стороны врагов, причем ни одно из трех карфагенских войск не защищало союзников; остальное, я не желаю умалять его значения, но все-таки никоим образом нельзя сравнить с войной в Африке, где для нашего флота не открыто ни одной гавани, нет ни одной дружественной нам страны, нет союзного государства, ни дружественного царя, нигде нет места, где бы можно было остановиться или куда выступить. Куда ни взглянешь, все принадлежит неприятелю и настроено враждебно.

Или ты веришь Сифаку и нумидийцам? Достаточно того, что раз им поверили: не всегда безрассудство кончается счастливо, и коварство наперед снискивает себе доверие в незначительных делах, чтобы обмануть с большей выгодой, когда то стоит труда. Отца твоего и дядю сперва коварно обманули союзники-кельтиберы, а потом уже одолели оружием враги; ты сам не подвергался такой опасности со стороны Магона и Газдрубала, неприятельских вождей, как со стороны Индибилиса и Мандония, которые подчинились тебе. Можешь ли ты доверять нумидийцам, испытав возмущение своих воинов? Сифак и Масинисса скорее желают сами властвовать в Африке, чем видеть властителями карфагенян, но, во всяком случае, скорее карфагенян, чем кого-нибудь другого. Теперь соревнование между собою и всевозможные причины борьбы обостряют их отношения, так как внешняя опасность далеко; но покажи им римское оружие и иноземное войско, они сбегутся, как бы для того чтобы погасить всем им угрожающий пожар. Не так те же самые карфагеняне защищали Испанию, как они будут защищать стены родного города, храмы богов, жертвенники и очаги, когда, выступая в сражение, они будут прощаться с дрожащими женами и видеть перед собой малюток-детей.

А если далее карфагеняне, вполне полагаясь на единодушие Африки, на верность союзных царей, на крепость своих стен и узнав, что Италия лишена защиты твоей и твоего войска, или сами вдобавок еще пошлют новое войско в Италию из Африки, или прикажут соединиться с Ганнибалом Магону, который, как известно, отплыл уже с флотом от Балеарских островов и плывет мимо берега приальпийских лигурийцев? Понятно, мы будем испытывать тот же самый страх, какой испытывали недавно, при переходе Газдрубала в Италию, которого из своих рук ты выпустил сюда, ты, который намерен запереть со своим войском не только Карфаген, но и всю Африку. Ты скажешь, что он тобою побежден; тем менее я желал бы, не только ради государства, но и ради тебя, чтобы побежденному врагу был открыт путь в Италию. Позволь нам все, что было счастливо для тебя и для власти римского народа, приписать твоим способностям, а все неудачи отнести к превратностям военного счастья. Чем больше у тебя талантов и чем ты отважнее, тем более отечество и вся Италия держится за такого защитника; ты не можешь даже сам не сознаться в том, что где Ганнибал, там и главный центр этой войны, так как ты открыто говоришь, что для тебя причиной перехода в Африку является желание отвлечь туда Ганнибала: следовательно, здесь ли или там, ты будешь иметь дело с Ганнибалом; и что же, наконец, будешь ли ты сильнее в Африке, один, или здесь, когда твое войско соединено с войском товарища? Даже консулы Клавдий и Ливий столь недавним примером не служат ли доказательством того, какая в этом разница? Далее, чтó, наконец, сделает Ганнибала более могущественным по оружию и по количеству людей? В отдаленном ли уголке страны бруттийцев, где он уже давно напрасно требует с родины вспомогательных войск, или там, где близок Карфаген и вся союзная Африка? Что это за план – предпочтительно избирать поле брани там, где твои войска наполовину будут меньше, а войска неприятелей много больше, почему приходится сражаться, располагая двумя войсками против одного, и притом обессиленного столькими сражениями и такою продолжительной и тяжелой службой?

Взвесь, насколько твой замысел похож на образ действий твоего отца. Тот, отправившись в звании консула в Испанию, возвратился из провинции в Италию, чтобы выйти навстречу Ганнибалу, когда тот будет спускаться с Альп; ты же, в то время как Ганнибал находится в Италии, собираешься оставить Италию не потому, чтобы это было полезно для государства, но потому что, по твоему мнению, это принесет тебе славу и почести, подобно тому как было тогда, когда ты, покинув провинцию и войска, не имея на то законного основания и без повеления сената, ты, главнокомандующий народа римского, вверил двум кораблям судьбу государства и величие власти, которые тогда в твоем лице подвергались опасности. Я думаю, что Публий Корнелий избран консулом для государства и для нас, а не лично для него самого, и что войска набраны для защиты Рима и Италии, а не для того, чтобы консулы, подобно царям, высокомерно таскали их, куда им вздумается».

43. Речь Фабия, приноровленная к обстоятельствам, а также его авторитет и слава о неизменно присущем ему благоразумии произвели глубокое впечатление на значительную часть сената и особенно на старейших его членов, и большее число лиц восхваляло план старца, чем отвагу юноши; тогда Сципион, говорят, сказал следующую речь: «И сам Квинт Фабий, сенаторы, в своей речи упомянул о том, что в выраженном им мнении можно заподозрить недоброжелательство; в подобной вещи сам я не осмелился бы уличать такого великого мужа, но им это подозрение – будь то промах речи или дела – вовсе не опровергнуто. Ведь он, с целью смыть обвинение в зависти, так превознес в своей речи свою службу и славу военных подвигов, словно мне грозит соперничеством каждый последний римлянин, а не он, который, возвеличившись среди прочих граждан – я не скрываю, что и я стремлюсь к этому, – не желает приравнять меня к себе. Так изобразил он себя старцем, свершившим уже все земное, а меня считает по возрасту моложе даже своего сына, словно страстное желание славы простирается не дольше предела человеческой жизни и самая большая часть ее не делается достоянием истории и потомства. Я знаю наверное, что всем великим людям случается сравнивать себя не только со славными мужами своего времени, но и всех веков. Я, по крайней мере, не скрываю, Квинт Фабий, своего желания не только достигнуть твоей славы, но даже – не рассердись на меня за это! – если возможно, превзойти ее. Пусть же ни в тебе по отношению ко мне, ни во мне по отношению к младшим по возрасту не живет чувство нежелания того, чтобы какой-нибудь гражданин сделался нам равным; ведь это было бы пагубно не только для тех, которым мы завидуем, но даже и для государства и почти для всего человеческого рода.

Он указал на то, какой огромной опасности подвергнусь я, если переправлюсь в Африку, так что, по-видимому, его тревожит не только судьба государства и войска, но также и моя. Откуда это появилась вдруг такая забота обо мне? Когда отец мой и дядя были убиты, когда два войска их были почти совершенно истреблены, когда утеряны были Испании, когда четыре пунийских войска и четыре полководца все держали в страхе перед их оружием, когда напрасно искали для этой войны полководца и никто не выступил, кроме меня, никто не осмелился открыто заявить об этом, когда мне, двадцатичетырехлетнему юноше, римский народ вручил военную власть, – то почему это тогда никто не говорил о моей молодости, о силе неприятелей, о трудности войны и о только что разразившемся над головой отца и дяди несчастье? Или теперь в Африке случилось какое-нибудь большее несчастье, чем тогда в Испании? Или теперь в Африке больше войск, больше полководцев и они лучше, чем тогда были в Испании? Или возраст мой тогда был более зрел для ведения войны, чем теперь? Или с карфагенянами удобнее вести войну в Испании, чем в Африке?

Легко, после того как разбиты и обращены в бегство четыре пунийских войска, после того как столько городов или взяты штурмом, или страхом вынуждены сдаться, после того как все вплоть до Океана совершенно укрощено, столько царьков, столько диких племен, после того как вся Испания возвращена и не остается никакого следа от войны, легко умалять мои подвиги; так же, право, легко, как, в случае моего возвращения из Африки победителем, умалять то самое, что теперь, из желания удержать меня, так преувеличивают и изображают таким страшным. Он говорит, что в Африку нет доступа, что не открыто ни одной гавани; он указывает на то, что Марк Атилий был взят в плен в Африке, как будто Марк Атилий потерпел неудачу сейчас же по прибытии в Африку, и не вспоминает о том, что этому самому столь несчастному полководцу все-таки были открыты гавани Африки, что в первый год войны он совершил отменные подвиги и, сколько это относится до карфагенских полководцев, оставался непобедимым до конца. Итак, этим примером ты меня ничуть не запугаешь. Если бы это поражение случилось в настоящую войну, а не в предшествовавшую, недавно, а не сорок лет назад, то почему бы мне меньше было оснований переправиться в Африку после пленения Регула, чем в Испанию после убиения Сципионов? Я не желал бы допустить, что лакедемонянин Ксантипп рожден на большую радость для Карфагена, чем я для своей родины, и моя уверенность усиливалась бы во мне тем самым, что мужество одного человека может иметь столько значения. И даже приходится выслушивать рассказ об афинянах, которые, оставив войну в Аттике, безрассудно отправились в Сицилию. Итак, почему же, раз есть время рассказывать греческие басни, ты не говоришь скорее о том, как Агафокл, сиракузский царь, переправился в ту же самую Африку, когда Сицилию так долго угнетала война с пунийцами, и этой мерой перенес войну туда, откуда она появилась.

44. Но какая нужда доказывать отдаленными по времени и чужеземными примерами, какое значение имеет, сам ли наводишь страх на неприятеля и, отклонив от себя опасность, доводишь другого до критического положения? Может ли быть какой-нибудь пример более веский и более наглядный, чем сам Ганнибал? Большая разница, опустошаешь ли чужие земли или видишь, как твои жгут и опустошают; больше отваги бывает у того, кто причиняет опасность, чем у того, кто ее отражает. К тому же неизвестное наводит большой страх, сильные и слабые стороны врагов ты можешь увидеть на близком расстоянии, проникнув в их пределы. Не надеялся Ганнибал на то, что на его сторону в Италии перейдет столько народов, сколько перешло после поражения при Каннах. Насколько менее крепко и устойчиво все в Африке у карфагенян – ненадежных союзников, суровых и гордых повелителей? Притом, даже покинутые союзниками, мы держались нашими силами – римскими воинами; у карфагенян же вовсе нет войска, состоящего из граждан, у них лишь наемные воеводы, африканцы и нумидийцы, в высшей степени склонные по своему характеру к измене. Только бы здесь ни минуты мне не промедлить; одновременно услышите вы и о том, что я переправился и что война в Африке в полном разгаре, что Ганнибал всячески старается покинуть Италию и что Карфаген в осаде; ждите более радостных и более частных известий из Африки, чем вы получали из Испании. Эти надежды внушает мне счастье римского народа, боги – свидетели нарушения врагом союзного договора, цари Сифак и Масинисса, на верность которых я так буду полагаться, что буду вполне обеспечен от их вероломства.

Многое, что теперь, по дальности расстояния, не видно, откроет нам война. Долг истинного мужа и полководца пользоваться счастьем, когда оно дается в руки, и приспособлять к плану своих действий то, что представит случай. Я буду иметь противником, Квинт Фабий, равного, кого ты предназначаешь мне – Ганнибала. Но пусть лучше я его увлеку, чем он меня удержит; я заставлю его сражаться на его земле, и наградой за победу лучше будет Карфаген, чем полуразрушенные крепостцы бруттийцев. Ты боишься, чтобы в то время пока я переправляюсь, пока высаживаю войско в Африке, пока двигаюсь с лагерем к Карфагену, государство не потерпело какого-нибудь ущерба, от которого ты, Квинт Фабий, сумел его оградить, когда Ганнибал носился победителем по всей Италии; но смотри, не позорно ли утверждать, что, когда Ганнибал уже ослаблен и почти разбит, не может постоять за государство консул Марк Лициний, храбрейший муж, который не брал жребия на такую отдаленную провинцию только для того, чтобы, состоя верховным жрецом, иметь возможность участвовать в священнодействиях.

Если бы, клянусь Геркулесом, при том способе, который я предлагаю, война кончилась ничуть не скорее, то все-таки в интересах достоинства римского народа и прославления его среди царей и иноземных племен важно показать, что у нас хватает духа не только защищать Италию, но даже вторгнуться в Африку. Пусть они не думают и не говорят, что ни один римский предводитель не осмеливается на то, на что дерзнул Ганнибал, и что в то время как в Первую Пуническую войну, когда спор шел из-за Сицилии, Африка столько раз подвергалась нападениям наших войск и флотов, теперь, когда борьба идет за Италию, она пребывает в мире. Пусть наконец отдохнет так долго страдавшая Италия и пусть в свою очередь будет предана пожарам и опустошению Африка; пусть лучше римский лагерь угрожает воротам Карфагена, чем мы снова увидим с наших стен неприятельский вал; пусть местом остальной войны будет Африка, пусть на нее обратятся ужас и бегство, опустошение полей, отпадение союзников и остальные бедствия войны, которые обрушивались на нас в течение четырнадцати лет.

О том, что касается государства, предстоящей войны и провинции, о которых идет вопрос, сказано достаточно. То была бы длинная речь и неинтересная для вас, если бы, по примеру Квинта Фабия, умалившего значение моих военных подвигов в Испании, также и я, со своей стороны, начал вышучивать его славу и превозносить свою. Ни того ни другого я не сделаю, сенаторы; и если ничем другим, то, во всяком случае, скромностью и сдержанностью языка, я, юноша, одержу верх над старцем. Я так жил и действовал, что безмолвно вполне удовлетворялся тем мнением, которое вы сами собой составили и имеете обо мне».

45. Менее спокойно была выслушана речь Сципиона, так как известно было, что, если он не добьется от сената назначения ему провинцией Африки, то сейчас же внесет этот вопрос на решение народа. Итак, Квинт Фульвий, который был четыре раза консулом и цензором, потребовал от консула откровенного заявления в сенате, предоставляет ли он решить вопрос о распределении провинции сенаторам и остановится ли он на их решении или внесет этот вопрос на решение народа. Когда Сципион ответил, что он поступит так, как того требуют интересы государства, то Фульвий сказал: «Я спросил тебя, прекрасно зная, чтó ты ответишь и как поступишь, так как ты сам говоришь, что ты не столько совещаешься с сенатом, сколько испытываешь его, и если мы тебе сейчас же не назначим той провинции, которую ты пожелал, то у тебя готово предложение к народу. А потому, – продолжал Фульвий, – я требую от вас, народные трибуны, оказать содействие мне, если я не высказываю своего мнения потому, что, хотя бы все перешли на мою сторону, консул не признает его имеющим силу».

Затем произошел спор, так как консул говорил, что несправедливо трибунам своим вмешательством препятствовать сенаторам высказывать мнение каждому по очереди, когда его спросят о том. Трибуны решили так: «Если консул предоставляет решение вопроса о распределении провинций сенату, то следует остановиться на решении сената, и мы не позволим внести это дело к народу; если же консул не предоставляет этого права, то мы станем на сторону тех, кто откажется от подачи своего голоса по этому вопросу». Консул попросил один день, чтобы переговорить со своим товарищем. На следующий день решение этого вопроса предоставлено было сенату. Провинции распределены были так: одному консулу была назначена Сицилия и тридцать военных кораблей, которые в прошлом году были под начальством Гая Сервилия, и разрешено было переправиться в Африку, если он сочтет то согласным с интересами государства; другому – Бруттий и война с Ганнибалом с тем войском, которое он выберет из двух бывших там. Луций Ветурий и Квинт Цецилий должны бросить жребий или согласиться между собою, кому из них вести войну с двумя легионами, оставленными там консулом; на чью долю выпадет эта провинция, тому власть будет продлена на один год. И остальным, которым предстояло начальствовать войсками и провинциями, кроме консулов и преторов, продлена была власть. Квинту Цецилию по жребию досталось ведение войны против Ганнибала вместе с консулом в земле бруттийцев.

Затем Сципион отпраздновал свои игры при огромном стечении народа и при горячем одобрении зрителей. В Дельфы были отправлены послами Марк Помпоний Матон и Квинт Катий отвезти дары из добычи, отнятой у Газдрубала. Они принесли золотую корону в 200 фунтов весом и серебряные изображения неприятельского оружия в 1000 фунтов весом.