Помоги проекту - поделись книгой:
Но кто же из нас не испытывал отчаяния, когда кажется, что все внутренние или внешние силы, направленные против нас, намного превышают наши скромные ресурсы, которых не хватает даже на то, чтобы перенести поражение, не говоря уже о том, чтобы сопротивляться? Кто из нас не надеялся на избавление от ощущения поражения, даже ценой своей смерти, лишь бы снялось это ужасное напряжение, эта агония, присущая переживанию неоднозначности? Кто, подобно леммингу[80], не попадал в лапы отчаяния, предпочитая знакомый ужас воображаемому ужасу? Камю в своем эссе «Миф о Сизифе» пришел к выводу, что единственной по-настоящему философской проблемой является самоубийство: быть или не быть – вот в чем вопрос. Поддавшись отчаянию и совершив самоубийство, мы все равно совершаем выбор. Но тогда мы выбираем путь, не позволяющий продолжить жизнь. Продолжать жить, оставшись во власти отчаяния и разрываясь изнутри на части, – это, по крайней мере, означает сохранить возможность решить проблему и как-то продвигаться дальше.
В своей книге «Самоубийство и душа» Джеймс Хиллман утверждает, что даже когда человек испытывает крайнее отчаяние и хочет умереть, в действительности ему не хочется умирать. Наоборот, он надеется на то, что вдруг что-то изменится. Совет, который этот самый мрачный ворон нашептал ему на ухо, состоит в том, что такой решительный поступок разрешит все проблемы, однако на самом деле все, к чему он может привести, – это к концу. Если человек в глубине души может сохранить надежду на трансформацию, – говорит Хиллман, – значит, он сможет ускорить динамику изменений. Иначе он не извлечет никакой ощутимой пользы из мыслей о возможности такого решительного поступка.
Вместе с тем любые слова стоят недорого и безнадежность быстро отвергает любую риторику, на которую способно отчаяние, и опровергает любой его аргумент. Любая альтернатива превращается в бумажного солдатика, который легко опрокидывается под напором неопровержимой логики. Отчаяние тавтологично[81]; оно задает вопросы и умоляет об ответе, оно ищет и очень редко находит выход из замкнутого круга безнадежности.
Можно вспомнить о безмолвии отчаяния, о котором говорится в стихотворении Джерарда Мэнли Хопкинса «Мертвая тишина», написанном в 1885 г. Хопкинс был иезуитом; он вел обычную жизнь монаха, проводил богослужения и одновременно испытывал мучительные страдания. Он написал это стихотворение, потому что должен был его написать, стремясь исповедаться перед самим собой, так как нуждался в психологическом пространстве, где бы он мог погрузиться в свой душевный омут. Его эстетическая чувствительность, его виртуозное владение словом и уникальный литературный стиль сделали его одним из предвестников модернистской литературы, хотя в то время очень мало людей читали его стихотворения и понимали происходящую в нем внутреннюю борьбу. Многие его стихотворения, в частности, «Мертвую тишину», сегодня называют «сонетами ужасов», ибо в них показано все самое темное, что есть в человеческой душе:
В лихорадочной силе и рваном ритме стихотворения Хопкинса ощущается энергия происходящей внутри него борьбы, ее открытость; и у нас появляется чувство, что человеку нельзя одержать побед больше, чем одержал он.
Заметим, как неумолимая логика отчаяния превращает в отрицание даже очевидное утверждение: «Нет… не будет… не расплетай… не могу…» Чувствуется, что автор почти на пределе; едва не разуверясь в своей вере, он почти лишился человеческого облика, но при этом находит в себе силы для последнего сражения. Мы видим: то, с чем он борется, вызывает запредельный ужас и трепет. Существо, с которым борется его душа, феноменологически названо «ты ужасный»; оно обладает силой, способной сокрушить мир, и может проникнуть взором в самую глубину души. Кто может выдержать такую встречу? Кто после нее не останется в холодном поту и трупном окоченении отчаяния и не станет пировать, поглощая духовную мертвечину, оставшуюся после гибели души?
Хопкинс чувствует, что его отчаяние стало еще сильнее после того, как он со смиренной клятвой поцеловал подножие креста. Вместе с тем что-то у него внутри интуитивно знало, что его душа рвется наружу, в страданиях прокладывая себе путь через огромную равнину, через великое пространство, соразмерное его душе. Хопкинс интуитивно ощущает, что обречен выступить в роли Божественного Антагониста против Божественного Протагониста. Его состязание (
Здесь не идет речь о «дешевой благодати» (выражение Дитриха Бонхоффера)[84]. Если человек выживает, значит, он благословен, но кто из нас торопится вступить на этот путь? И об этом нам опять же напоминает Хопкинс в другом своем «сонете ужасов»:
В состоянии смятения чувств и подлинного отчаяния Хопкинс видит глубинный смысл. Он познал свой ужасный выбор – встретиться с глубинами бытия – и его подтверждает. Мы видим, как, приблизившись во время поединка к границе самоуничтожения, он сохраняет такое достоинство, что обретает спасение. Он испытывает триумф не от того, что
В таком героическом порыве человек перестает быть жертвой. Независимо от исхода борьбы, от возможности ее развязки – поражения или победы, – он ощущает в себе способность продолжать борьбу. Прометей Эсхила и Шелли, прикованный к скале мстительным Зевсом, все равно свободен, и величие этой свободы заставляет громовержца трепетать. Сизиф Камю, обреченный богами раз за разом катить на вершину горы каменную глыбу только для того, чтобы каждый раз она снова срывалась вниз, все же гораздо свободнее богов, которые обрекли его на этот бессмысленный и мучительный труд. Сделав выбор, но не повинуясь приговору судьбы, Сизиф побеждает мрачную силу богов и сохраняет свое достоинство. Во время таких душевных волнений у человека возникает ощущение
Задача, порожденная отчаянием, состоит в том, чтобы не прекращать бороться, продвигаясь с позиции жертвы на позицию героя, от патетики к трагедии. Разумеется, жизнь человека кончается смертью, которая может восприниматься как поражением, так и природной или божественной мудростью, которая превосходит слабую способность Эго к пониманию. Но задача, порожденная отчаянием, состоит не в отрицании ужасных чувств и не в отказе от смиренного достоинства, присущего человеку, а в перенесении страдания и выходе за пределы бесконечного отчаяния.
Эти ужасные вороны – депрессия, отчаяние и ощущение ненужности – будут всегда где-то рядом, прямо за нашим окном. Независимо от того, насколько осознанно мы хотим от них избавиться, они будут к нам возвращаться снова и снова, а их хриплое карканье будет прерывать наше сонное отрицание. Подумаем о них как о постоянном напоминании стоящей перед нами задачи. Даже слыша их карканье, шум их крыльев, мы все равно сохраняем свободу выбора.
Глава 5. Одержимость и зависимость
Пребывание в аду
Случалось ли вам когда-нибудь всерьез задуматься над тем, что именно делает Ад столь устрашающим, откуда и как появилась идея Ада? Что мы узнаем, читая о странствиях Данте по кругам Ада, «Потерянный рай» или «Жизнь в Аду» Артюра Рембо? Когда мы достигаем среднего возраста, то при наличии склонности к интроспекции у нас возникает мысль, что в жизни остается неизменной только наша собственная личность. Как бы нам ни хотелось ругать своих родителей, партнеров или общество, обвинив их в своих проблемах, мы все равно, обратившись к самим себе, ощущаем, что находимся в состоянии тупика.
Мои переживания кризиса среднего возраста в Институте Юнга в Цюрихе были достаточно типичными. Разумеется, я рассматривал этот кризис как одну из учебных программ, в которых я мог ориентироваться. Но мое переживание оказалось больше похожим на
Мы, ничтожные! какой же путь мне выбрать для полета:
Сраженья вечного иль вечного отчаянья?
Куда б ни полетел, я окажусь в Аду; ведь Ад – я сам[88].
Или вспомним слова доктора Фаустуса, главного героя пьесы Кристофера Марло: «Почему это ад из меня, а не я из него появился?»[89]. И еще:
Самое адское в Аду – его бесконечность. Мы можем выдержать все, зная, что этому наступит конец. Адское – значит, безнадежное, бесконечное и беспросветное. Адское состояние – это ощущение тупика. Обратим внимание на дантовский Ад в образе концентрических кругов; при движении к центру Ада возрастает глубина человеческого падения, и становится понятно, что последствие такого падения – это символическое продолжение состояния нравственного тупика вследствие совершенного выбора.
Например, льстецы, распространявшие всю жизнь словесный мусор, в Аду погружены в экскременты, которые доходят им до рта. Так как эти люди обречены на вечную лесть, их рты будут всегда наполнены жидкими фекалиями. А материалисты? Они обречены судьбой вечно перетаскивать огромные валуны. Обжоры тоже обречены, так как не смогли понять, чем им нужно питаться, в чем заключается истинная духовная пища. В самом центре Ада находятся вмерзшие в лед предатели; холод их сердец стал их вечным наказанием.
В таком случае смысл образного представления Данте заключается в том, что мы становимся тем, кем были, и даже, более того, в таком состоянии мы остаемся навсегда. Это уже звучит привычно, ибо кто из нас не становится все больше тем, кем он уже является, чувствуя себя обреченным на навязчивые повторения? Вот почему это состояние становится Адом, и Адом становимся мы сами.
Одержимость: непрошеные идеи
Одержимость – это идея, которая внедрилась в сознание и обладает достаточной энергией, чтобы подавить волю. Такая деспотическая власть над сознанием, конечно же, провоцирует у нас тревогу, которая, в свою очередь, вызывает рефлекторную реакцию с целью сгладить внезапный внутренний импульс, возникший благодаря этой идее. Каждому человеку свойственны навязчивые мысли, и каждый из нас имеет склонность к тем или иным навязчивым повторениям.
Иногда мы осознаем свое одержимо-навязчивое драматическое поведение, иногда нет. Иногда мы совершаем индивидуальные ритуалы, в основе которых лежит магическое мышление, с целью снизить уровень своей тревоги; эта тревога иногда проявляется в том, что человек часто моргает, ломает пальцы рук и т. п.; при этом он обычно плохо осознает, что с ним происходит. Как правило, такое поведение в основном остается бессознательным, и человек с ним смиряется. Иногда оно становится навязчивым и серьезно вторгается в нашу жизнь.
Роджер – 35-летний продавец аппаратуры для радиостанций. Он был счастлив в браке и имел двух дочерей. На работе ему приходилось постоянно водить машину. Как только он замечал привлекательную женщину, думал о ней или просто слышал лирические песни, у него возникало сильное желание позвонить жене из таксофона, чтобы поделиться с ней своими мыслями (впрочем, вполне обычными). Сначала жена была этим польщена; потом она стала подозревать, что не бывает дыма без огня, и, наконец, каждый его звонок стал ее страшно раздражать. Она настойчиво отправляла Роджера к психотерапевту, чтобы он решил свои проблемы.
Чем более навязчива внезапная идея, тем глубже лежат ее корни и тем сложнее обосновать ее появление. Роджера вырастила набожная, воспитанная в пуританстве мать, которая имела над ним полную власть. Его отец страдал хронической болезнью. Всякие мысли о теле, о сексуальности, даже о женщине постоянно смешивались у Роджера с внушениями подавлявшей его матери. Это глубинное расщепление между его естеством и традиционным пуританским воспитанием продолжилось во время его учебы в приходской школе и затмевалось резким появлением чувства вины при возникновении сексуальных мыслей. Спустя много лет Роджер стал мучительно страдать от этого расщепления, которое активизировалось, как только ему на глаза попадалась привлекательная женщина или у него рождалась сексуальная фантазия.
Как мы уже отмечали, вина часто выступает в виде защиты от тревоги. Таким образом, чувство вины заставляло Роджера отказываться от самых естественных мыслей, а его внезапно появлявшаяся навязчивость приводила к снижению ощущения тревоги, когда он исповедовался перед женой, словно та была строгой монахиней или подозрительной матерью. Роджеру трудно было даже признать, что в его поведении воспроизводятся детские страхи, заставляющие его превращать свою жену в мать. Это расщепление было таким глубоким, что его одержимость этой идеей и сопутствующее ей чувство вины стали навязчивыми. Хотя он не мог одними усилиями сознания прийти к истокам этой старой идеи, ему удалось изменить свое поведение: однажды он написал исповедь и отдал ее аналитику, а не стал доводить до бешенства жену.
Джордж тоже страдал от глубокой эмоциональной травмы. Он помнил, как однажды, когда ему было девять лет, он увидел, что мать вышла из дома, села в чужую машину, бросила на него безразличный взгляд и уехала навсегда. Когда Джордж стал взрослым и женился, он был убежден в том, что жена его тоже бросит. Он следил за ней, пытался контролировать всю ее жизнь и фантазировал о том, как она проводит время с другим мужчиной. В годовщину своей свадьбы они отправились в путешествие в другой город. Когда Джордж принимал душ, к ним номер вошел гостиничный служащий. В этот момент Джордж решил, что жена сразу же отдалась этому таинственному любовнику. Когда она предложила ему пойти к психотерапевту, он настаивал на том, чтобы она под гипнозом рассказала ему правду и прошла множество тестов на детекторе лжи, – что она и сделала.
Как и Роджер, Джордж страдал от первичной травмы и превратил свою жену в мать (подобно тому, как Эдип сделал мать своей женой). К несчастью для обоих мужчин, их травма была столь ранней, что оказалась недоступной для терапии, а потому неисцелимой. Ни когнитивная терапия, ни ее бихевиоральная модификация, ни активное воображение – ни то, ни другое, ни третье не могли пошатнуть их одержимость иллюзией.
Есть примеры, когда навязчивость при всей ее болезненности может питать творчество или стать основой жизни человека. Когда скульптора Генри Мура спросили, как ему удается продолжать заниматься творчеством в течение многих десятилетий, он ответил, что в нем была такая великая страсть, что она не смогла целиком найти выход в движениях резца, долота и чекана.
Лауреат Нобелевской премии поэт Уильям Батлер Йетс тоже пятьдесят лет страдал навязчивой одержимостью. В 1889 г. он увидел прекрасную девушку, ирландскую революционерку Мод Гонн, стоящей в дверном проеме среди цветущих яблонь. Позже он сказал, что с этого началось величайшее несчастье в его жизни. Спустя пятьдесят лет, находясь на смертном одре, он все еще продолжал о ней писать. Йетс везде следовал за ней. Он неоднократно предлагал ей выйти за него замуж, и всякий раз она его отвергала. Он обещал ей перестать писать и посвятить себя целиком ее миру, но она продолжала заниматься политикой, проходя свой путь к «Несчастьям», в которых была отражена трагическая история Ирландии[91]. Йетс понимал, что путь его возлюбленной предопределен судьбой, а потому не мог ее удержать. Тогда он написал о ней:
На протяжении десятилетий Йетс был поглощен своей навязчивой одержимостью Мод Гонн. Время от времени он даже хотел покончить жизнь самоубийством, чувствуя патетическое отчаяние и безнадежность.
Когда Мод вышла замуж за солдата удачи, Джона Мак-Брайда, Йетс почувствовал себя вдвойне отверженным; она не только предпочла ему другого – этот другой был полной противоположностью поэта. Позже, когда Мак-Брайд в 1916 г. был казнен англичанами после подавления восстания, Йетс снова воспылал страстью к Мод и опять предложил ей руку и сердце. И Мод снова ему отказала. Дойдя в то время до полного сумасшествия вследствие своей одержимости, Йетс предложил выйти за него замуж ее юной дочери Изольде, которая поняла порочность его предложения. В конечном счете отвергнутый поэт женился на одной англичанке, с которой был счастлив в браке и которая родила ему двух детей. Но его мысли по-прежнему оставалась с Мод, даже когда он был на смертном одре.
Любители поэзии могут быть благодарны Мод за ее непреклонную решимость не выходить замуж за Йетса, так как, по мнению Одена, боль Йетса, связанная с судьбой Ирландии, «вонзила его» в поэзию. Йетс прекрасно понимал, насколько сильным должно было быть его желание добиться Мод, чтобы он пожертвовал своим талантом ради ее руки:
Навязчивая одержимость Йетса питала всю его поэзию. В отличие от Роджера и Джорджа, он, по крайней мере, смог сублимировать свое страдание в искусство. Здесь совсем не идет речь о том, почему эта женщина возбудила в нем бессознательный образ анимы так, что в психике поэта этот образ принял такие масштабы.
Во время настойчивого ухаживания можно получить прямо противоположный результат из-за проекции на другого человека некоего жизненно важного элемента своей психики. Такое навязчивое мышление не следует путать с любовью; это чистая проекция, и в подавляющем большинстве случаев она будет отражать какой-то аспект первичных детско-родительских отношений. В силу того, что родитель имеет власть над психикой зависимого от него ребенка, эмоциональные травмы, размытая идентичность и глубинная динамика отношений становятся основными элементами его психической структуры. Со временем бессознательный материал, который оставался вытесненным, активизируется и проецируется на другого человека. При навязчивой проективной идентификации другой человек наделяется отсутствующим у нас элементом и становится его носителем, превращаясь таким образом в хранителя нашего благополучия или, наоборот, становясь воплощением для нас величайшей угрозы.
Вследствие проективной идентификации возникает влюбленность. В состоянии «влюбленности» мы испытываем самые лучшие чувства потому, что другой человек какое-то время отражает отсутствующие у нас элементы психики. Благодаря моментальному сближению со своей целостностью у человека появляется ощущение эйфории. Очевидно, что черты личности другого человека отличаются от тех, которые есть у нас в бессознательном. Поэтому наша проекция не может существовать долго; когда реальность смещает фантазию, «любовь» превращается в безразличие и даже в ненависть по отношению к проявившимся «несоответствиям» другого человека. Все мы знаем, какой одержимой может быть любовь, ибо в ней содержатся наши первичные проекции. Речь идет не только о тех проекциях, которые остались у нас с детства, но и о тех, которые возникли при ощущении экзистенциального тупика, связанного с нашим одиночеством на планете, которая вращается и одновременно падает в страшной пустоте бесконечности.
Как Роджер и Джордж оказались в плену у своей детской потребности в родителе, так и Йетс оказался в плену своей проекции на женщину, которая, скорее всего, была совершенно неподходящим для него партнером. То, что не поддается интеграции, осознанию, обязательно превращается в одержимость. Внезапно пришедшая идея содержит большой аффективный заряд, который угрожает психическому равновесию. Нарушая это равновесие, мы совершаем отыгрывание, которое может показаться иррациональным и пагубным, но в целом является логическим следствием бессознательной идеи.
Проясняется проблема, с которой мы сталкиваемся в этом омуте: сделать бессознательную динамику сознательной. Так как это самая трудная проблема – причем иногда неразрешимая и непереносимая, – наша одержимость нарастает и мы продолжаем оставаться в Аду. Как мы уже отмечали, поскольку неожиданно возникшая идея обычно уходит своими корнями в раннее переживание, чаще всего детское, мы вынуждены столкнуться с таким обстоятельством, которое ребенок не может перенести или ассимилировать. Именно рефлекторные воспоминания этого невыносимого аффекта поддерживают высокую степень одержимости.
Взрослый человек может выдержать непереносимое. Потом сказать: «Я одинок, я действительно одинок. Рядом со мной нет ни одного близкого человека. Мне может быть больно, ужасно больно. Они не позаботятся обо мне и не помогут. Я боюсь боли и боюсь жить в страхе. У меня нет сил, чтобы дальше жить. Если кто-нибудь меня не спасет, я погибну».
Этим все сказано. Эти тайны скрыты так глубоко и так неотвратимо воздействуют на нашу душу, что мы не можем ни повернуться к ним лицом, ни их перерасти. Они никуда не исчезнут и неожиданно появятся в то самое время, когда нам больше всего захочется управлять своей жизнью. Они напомнят нам о нашей хрупкости; они вынудят нас почувствовать себя неудачниками, они заставят нас испытать чувство стыда и унижения. И тогда необходимо вступить в борьбу с этими невыносимыми мыслями, чтобы, наконец, лишить их тиранической власти над нами. Юнг однажды заметил: «Большинство моих пациентов знали глубинную истину, но не прожили ее»[95]. Эту мысль можно выразить несколько иначе: пока мы не проживем глубинную истину, мы будем долго оставаться в Аду.
Зависимости: колесо-распятие Иксиона
Иксион, дерзко попытавшийся соблазнить Геру, привел в ярость Зевса и по его повелению был привязан к огненному колесу, которое должно было, не останавливаясь, катиться по небу, пока не попадет в царство Гадеса. (Интересно отметить, что остановила огненное колесо, правда, лишь на время, одна только прекрасная музыка Орфея. Точно так же одержимость Йетса смягчала лишь прекрасная лирика, которая время от времени исходила из глубины его истерзанной души.)
Муки Иксиона известны каждому из нас. Навязчивое поведение, связанное с одержимостью идеей, заключает нас в замкнутый круг: «одно и то же, одно и то же». Кто из курильщиков не чувствует отвращения к себе при очередной неудачной попытке бросить курить? Какой пьяница не пьет горькую, желая заглушить вину, вызванную последним запоем? Какой обжора-невротик не трясется при виде сала? Кто не ощущал себя прикованным к стальному колесу рациональных защит и привычных стилей поведения, даже если они лучше всего помогали установить контроль над собой или достичь социальной успешности?
Распространенным является мнения об алкоголиках как о людях потерянных и безвольных, но есть другое представление: это люди, которые больше всего стараются показать свою способность контролировать ощущения своего Я. Например, Грегори Бейтсон утверждал, что запойный пьяница верит, что может вызвать духов и управлять ими[96]. Приняв этот вызов, духи вступают в борьбу и, как правило, в ней побеждают. Но тогда пьяница подвергает свою силу воли новому испытанию – если не старается достичь абсолютной трезвости, которая рано или поздно должна прийти в результате давления повседневной жизни, то фантазирует о возможности управлять неуправляемым. Таким образом эмоциональная боль, от которой пьяница хочет избавиться, становится вторичной в сравнении с мобилизующим его стремлением испытать довлеющую над ним силу. Эта цикличность может лишь усиливать напряжение, пока, как утверждают Анонимные Алкоголики, человек не признает в этом испытании свое полное бессилие.
В обращении к основателям Ассоциации Анонимных Алкоголиков Юнг сказал следующее: «Пристрастие к алкоголю (на низшем уровне) эквивалентно духовной жажде целостности, присущей нашему бытию», внутреннему стремлению к соединению с высшей силой[97]. Физиологическое воздействие алкоголя или любого наркотика, изменяющего настроение, позволяет человеку на какое-то время установить эту связь, но затем ее разорвать. Человеку приходится продолжать пить, чтобы заглушить новую боль, и все начинается сначала.
Отказавшись от фантазии об управлении и контроле, а потому испытывая не только страдания из-за отказа от власти Эго, но и боль из-за отказа от защиты от боли, можно ощутить освобождение от колеса Иксиона. Это переживание во многом напоминает подчинение человеческой воли божественным силам – «не моей, а Твоей воле».
Юнгианский аналитик Мэрион Вудман очень проникновенно описала адскую сущность колеса Иксиона.
За масками успешности скрываются унижение и ужас. Постоянно существует один общий фактор. Людей сознательно подводят к тому, чтобы они становились все лучше, оставаясь внутри жестких рамок, которые они для себя создали; бессознательно они не могут управлять своим поведением. Есть великое множество социальных и индивидуальных причин, побуждающих вырваться из хаоса, чтобы покончить с повседневной суетой. Так долго может сохраняться только сила воли. Если эту силу воли человек может поддерживать за счет какой-то зависимости, то перед ним открывается пустота. Когда вечером для человека наступает время вернуться к себе, его маска и внутренняя Сущность не вступают в контакт… Навязчивая одержимость сужает спектр жизненных ощущений, пока не прекращается жизнь: существование, наверное, продолжается, но это уже не жизнь[98].
Вудман отмечает, что эти рамки – колесо Иксиона – создает сам человек, хотя он этого не подозревает. Какую бы психическую структуру мы ни создавали для поддержания шаткого ощущения своего Я, наше зависимое поведение становится защитой от страха, осознаем мы это или нет. По существу, любая зависимость – это тот или иной способ справиться с тревогой. При активизации психического материала, с которым связан данный аффект, психика начинает выполнять защитную функцию.
При возрастании страха наше поведение подчиняется определенным стилям, позволяющим нам «войти в контакт». С установлением контакта тревога медленно снижается. Это происходит обычно неосознанно. Человек может зажечь сигарету, покурить, потушить ее и в то же самое время продолжать беседу. К сожалению, полезные воздействия при кратковременном контакте непродолжительны, поэтому в период следующей активизации материала поведение, позволяющее преодолеть страх, должно повториться. Колесо Иксиона катится, периодически возвращая человека обратно – к началу.
Как отмечает Вудман, нельзя постоянно сдерживать хаос, нельзя не чувствовать ужаса, ощущая, как земля уходит из-под ног, поэтому паллиативное поведение человека заставляет колесо сделать полный оборот. Повторяю: вина, стыд, неудача следуют по очереди, быстро сменяя друг друга; при этом мы надеемся, что они нас освободят, но они только еще крепче нас связывают. Разумеется, нам не следует себя ругать за свою внутреннюю травму, так как воздействие страха делает нас очень слабыми. Повторю: задача, возникающая в этом мрачном душевном омуте зависимости, – отважиться выдержать невыносимое. То, что не может быть осознано, будет проецироваться на человека, на предмет, на процесс, и колесо покатится дальше.
Нет более адского Ада, чем зависимости, ибо ничто другое мы так уверенно не считаем своим грехом. «Куда б ни полетел, я окажусь в Аду; ведь Ад – я сам». Но мы подчиняемся идее, она всегда заложена в нашей личности. Эта идея не ассимилирована, она привязана к прошлому, к первичным отношениям. Нам следует помнить, что если такая идея связывает нас с прошлым, наши возможности остаются ограниченными, как в детстве. Такие идеи обедняют нам жизнь; они редуктивны и по своей природе, и по своим последствиям, так как защищают нас от страха, который обязательно сопутствует личностному росту. Видимо, Роджер и Джордж обречены воспроизводить детско-родительские отношения, а потому уклоняются от возможности более свободного развития во взрослой жизни. Страдания Йетса, по крайней мере, превращались в произведения искусства, а потому поэт время от времени ощущал себя свободным от колеса Иксиона.
Наша задача, ужасная задача, заключается в том, чтобы разобраться в истоках своей одержимости, вскрыть противоречия зависимости, чтобы найти первичную, неассимилированную, глубоко скрытую идею. Тогда мы, взрослые люди, сможем выдержать невыносимое, подумать над немыслимым, выстрадать то, что не могли выстрадать раньше, чтобы стать свободными людьми.
Колесо Иксиона тихо и неумолимо катится дальше – так же тихо и неумолимо, как я пишу, а вы читаете. Никто из нас не может все время находиться в сознательном состоянии, а вина и стыд, которые порождаются нашими многочисленными недостатками, истощают именно ту силу, которая необходима для конфронтации с бессознательным. Погрузиться в состояние тревоги, ощутить то, что вы реально ощущаете, – значит «преодолеть» деспотизм эмоций, которые нас постоянно преследуют, и покончить с ним. Мы – это Ад; мы бессознательно его создали и рефлекторно от него зависим. Спуститься в Ад и пройти через его круги – единственный способ найти выход, как это сделал Данте во время своего ужасного путешествия. Спастись от Гадеса можно только спустившись в царство Гадеса.
Глава 6. Гнев
Что значит «накормить Цербера»
Как известно из греческой мифологии, «царство мертвых» охраняет свирепый трехглавый пес Цербер. Данте и его проводник Вергилий прошли мимо его трех разинутых зубастых пастей, метнув в них «земли два полных кулака» и таким образом заставив их сомкнуться. Мы очень редко бываем столь же успешны, пытаясь избежать страшных клыков Цербера.
В Средние века люди считали, что человек может сохранить прекрасное здоровье, уравновесив внутри себя воздействие четырех основных флюид, т. е. четырех
В его представлении эти флюиды и их патологические формы выглядят следующим образом. Избыток черной желчи (или вспыльчивости) вызывает меланхолию или депрессию. Нет ничего случайного в том, что Шекспир одел в черное своего «меланхолика-датчанина»; это позволяло зрителям автоматически связывать психологическое состояние меланхолии с черным цветом, который часто встречается в иконописи. Избыток зеленой желчи (флегмы) вызывает «флегматичную» неуравновешенность, и тогда человек становится ленивым или апатичным. Избыток желтой желчи вызывает у человека раздражение, делает его сварливым и болезненно-вспыльчивым. А избыток красной желчи приводит к формированию холерической личности – гневной, краснолицей, – бешеного пса, Цербера.
Почему Цербер трехглавый? Можно предположить, что три его головы – это три вида гнева или, возможно, три его источника. Этимологически слова
Нет ничего случайного в том, что самые большие проблемы при соприкосновении с Тенью связаны с гневом и сексуальностью, ибо эти чувства воспринимаются как индивидуальным эго-сознанием, так и общественным сознанием. Они архаичны, разрушают социальные нормы и не поддаются контролю. Но поскольку экзистенциальное «ограничение» неизбежно, полностью исключить гнев невозможно. В психике каждого человека существуют изменчивые «грозовые облака» гнева, а также «облака» грусти и страха. Так как многим из нас в детстве запрещалось открыто выражать свои эмоции, в особенности гнев и сексуальность, то мы проявляем эти расщепленные эмоции бессознательно. Иногда они подавляются и проявляются в виде длительной и глубокой депрессии; иногда оказываются очень близко к поверхности и при извержении наносят серьезный вред и самому человеку, и другим людям. Иногда травма человека оказывается настолько серьезной, что он надолго остается во власти гнева.
Несколько лет назад в Швейцарии была опубликована автобиография, которая называлась «Марс» (имя бога войны и гнева в Древнем Риме), она была написана человеком под псевдонимом Фриц Цорн (
В книге «Марс» Цорн разрывает связь со своей известной в обществе семьей, с ее жесткими социальными нормами, со швейцарской культурой и с предопределенной ему судьбой, сулившей ему хорошую жизнь, а потом ее перечеркнувшей. Написав эту книгу, которая стала в Швейцарии бестселлером и пользовалась
В своей книге «Перевал в середине пути» я отмечал, как все мы пострадали от травмы «избыточности», т. е. от чрезмерного воздействия внешнего мира, проникающего сквозь слабые границы детской психики, или же от травмы «недостаточности», т. е. от недостаточного внимания, пренебрежительного отношения или отказа окружающих удовлетворить потребности ребенка. В результате таких травм у человека развивается неверное восприятие окружающего мира, деформируется личность и появляется совокупность ответных реакций, формирующих его ложное Я, цель которого заключается в снижении уровня тревоги. Соответственно, ребенок, перегруженный воздействием окружающего мира, например, папиным алкоголизмом или маминой депрессией, чтобы просто выжить, становится пассивной, созависимой личностью. У ребенка, страдающего от недостаточного внимания окружающих, развивается склонность к снижению самооценки и к настойчивому поиску внешней поддержки. В таком случае человек бессознательно содействует своему внутреннему самоотчуждению, у него накапливается огромный заряд гнева, который накладывает ограничения на его самость, даже если наличие этого гнева он признает.
Третья разновидность травмы, которая вызывает гнев, – осознанное или едва осознанное представление о том, что в той или иной мере мы добровольно участвуем в нанесении себе психических травм. Все мы знаем, хотя не хотим в это поверить, что являемся злейшими врагами самим себе и живем, по выражению Сартра, недобросовестно (
Отец Джеральда был на двадцать лет старше его матери. Со временем, когда у Джеральда возникла потребность в общении с отцом, который мог бы поделиться с ним своими знаниями и опытом, тот был уже немолод и нездоров. Когда Джеральд достиг половой зрелости, его отец умер. Так как в деревне больше не было мудрых мужчин, которые могли бы помочь Джеральду освободиться от регрессивного воздействия материнского комплекса, он всю жизнь плыл по течению. Мать продолжала оказывать ему поддержку и делала это с удовольствием, полагая, что Джеральд в какой-то мере станет ей спутником жизни. Потребность Джеральда в рано умершем отце нашла свое проявление в глубокой меланхолии, в печали, которую он не мог объяснить, но которая постоянно его подавляла. Он пришел на терапию, когда ему было далеко за тридцать, из-за того, что чувствовал свою бесполезность и только теперь осознавал глубину травмы, обусловленной отсутствием отца.
Джеральд ненавидел свою мать, так как знал, что она решила за него, какой будет его взрослая жизнь, хотя сделала это не без его участия. А потому из-за своего глубинного амбивалентного отношения к фемининности Джеральд сам никогда не проявлял активности в отношениях с женщинами. Он бессознательно переносил на женщину, с которой он вступал в отношения, ту власть, которой обладала его мать. Боясь этой власти, он не развивал и не углублял отношения, а все больше и больше ощущал, как они его угнетают, и разрывал их, испытывая к женщинам гневные чувства. Ни на словах, ни на деле он никогда не совершал насилия, а направлял свою ярость на тех людей, которые, по его мнению, пытались им управлять. Вместе с тем он плыл по течению жизни, не имея никаких профессиональных увлечений. Для него стало открытием, что он злится и на своего «старика», которого едва знал, поскольку отец никогда не был ни его наставником, ни человеком, который развил бы его маскулинность, чтобы уравновесить его фемининность.
В своем докладе, состоявшемся в Центре К. Г. Юнга в Филадельфии в апреле 1992 г., юнгианский аналитик из Монреаля Гай Корню, автор книги «Отсутствующие отцы, потерянные сыновья» привел следующий пример: как только мальчик пошел в школу, он сразу стал вспыльчивым и раздраженным. Его вырастила заботливая и любящая мать, но в семье не было отца. Мальчик не понимал, что у детей есть отцы, пока не пошел в школу и не увидел, как отцы забирают из школы некоторых его одноклассников. Именно эти ребята и стали мишенью для его нападок. Он был полон гнева из-за того, что сталкивался с ограничениями в процессе своего развития, или, говоря иначе, гнева на то, что он недополучил в жизни.
То же самое происходило и с Джеральдом, который знал, что ненавидит женщин, потому что боится их власти; он открыл для себя, что испытывает гнев также по отношению к своему отсутствующему отцу. Это осознание стало поворотной точкой в его психотерапии. Осознание существующей у него «недостаточности» и потребности в наставнике привело к возрастанию у него негативного отношения к женщинам и направило его гнев на отсутствующего наставника. Тогда он смог использовать терапию как средство освобождения от власти материнского комплекса; психотерапия отчасти заменила Джеральду отсутствующего отца и стала для него связующим звеном с его взрослостью.
По существу, гнев Джеральда был вполне закономерной реакцией на его раннюю психическую травму, но впервые он испытал гнев, когда ощутил свою ненужность, затем неоправданно перенес этот гнев на женщин, а потом направил его на призрак своего отца, который продолжал его преследовать. Как только он осознал причину своего гнева и прояснилась скрытая за ним здоровая мотивация, у него высвободилась энергия, которая была направлена на решение насущной задачи взросления в этом весьма несовершенном мире. Ко времени окончания терапии Джеральд смог строить отношения с другими людьми, жениться и найти себя в профессии.
Джейн относилась к той категории людей, которые хотят помочь каждому. Еще в подростковом возрасте она хотела стать медицинской сестрой, но вместо этого стала социальным работником. Ее родители были алкоголиками. Еще ребенком Джейн была семейным миротворцем, решала семейные проблемы и, по существу, выполняла роль матери для своих младших братьев и сестер. Когда эти дети выросли, у них появились серьезные проблемы, связанные с употреблением наркотиков и алкоголя. Но Джейн не относилась к тем людям, которые могли себе позволить иметь собственные чувства. Она улыбалась каждому, несла свое бремя и пользовалась всеобщей любовью. Казалось, что жизнь Джейн идет как по маслу: она была опытным терапевтом и хорошо об этом знала.
Однако Джейн часто мучили мигрени. Она пыталась от них излечиться при помощи самых разных средств: медикаментов, гипноза, биополя, но ничто не приносило ей кардинального облегчения. В отличие от Джеральда, который знал, что испытывает гнев, имевший, впрочем, ложное направление, Джейн никак не удавалось его осознать. Она считала себя доброжелательной и радостной, такой она и была в действительности, но вместе с тем она несла в себе огромный заряд гнева, образовавшегося не только из-за постоянного чрезмерного насильственного воздействия на нее в детстве, но и – на гораздо более глубоком уровне – вследствие деформации ее души.
Джейн постоянно пребывала в такой депрессии, которая возникает из-за обращенного внутрь гнева. Она нападала лишь на одного человека, на которого ей было позволено нападать, – на саму себя. Под ее поверхностной лучезарной радостью мерцала ярость. Такое количество негативной энергии должно было находить какой-то выход. В детстве она ни разу не могла себе позволить удовлетворить свои истинные потребности – выразить свое возмущение. Поэтому возмущение постоянно у нее накапливалось и скрывалось за ее Персоной, которая никогда никого не должна была обижать, и со временем Джейн так идентифицировалась с этим ложным заботливым Я, что бессознательно обратила его в профессию, благодаря которой она смогла продолжать лечить все больное человечество. Хотя Джейн хорошо выполняла свою работу и люди были ей благодарны за ее деятельность, она по-прежнему оставалась травмированным ребенком, который мог поддерживать свое хрупкое психическое равновесие только посредством экзистенциальной лжи.
Поворотной точкой в психотерапии Джейн стал тот момент, когда ее родители, жившие в другой части страны, вернулись в город, где жила она. Ее головные боли стали совершенно невыносимыми, и она осознала и то, что в намерения родителей входило снова заставить ее исполнять роль заботливой сиделки, и собственный страх, что теперь она не сможет соответствовать этой роли. Страх, который она испытывала и который сначала защищал ее от чувства вины, был чувством ребенка, лишенного выбора и обязанного проявлять благоразумие ради благополучия семьи.
Когда Джейн смогла объективно оценить свою вину, свой страх и свои головные боли, она увидела в них защиту от той бездны гнева, которая в ней существовала. Когда Джейн смогла произнести то, что до сих пор произнести не могла, когда она смогла выразить свою ярость и сказать родителям НЕТ, ее головные боли прекратились. Конфронтация с родителями действительно стала самым трудным эпизодом в ее жизни. Несмотря на переполняющий ее детский страх, теперь она стала взрослой и устанавливала границы там, где их раньше никогда не было.
Насилие, которое Джейн испытала в детстве, интериоризировалось и стало очень «токсичным». Куда «хорошая девочка» могла деть свою ярость, кроме как направить ее на саму себя? Присущая ей психодинамика самобичевания по своему смыслу перекликается со смыслом поэмы Уильяма Блейка «Ядовитое дерево», написанной в 1794 г.:
Затем автор (лирический герой поэмы) обильно «подпитывает» свою злобу страхами, слезами, улыбками и уловками, – именно так, как это научилась делать Джейн. Спустя какое-то время запретные плоды с этого дерева становятся ядовитыми и причиняют вред не только окружающим, но и тому человеку, в душе которого они созрели. На ядовитом дереве, как и на райском Древе Познания Добра и Зла, растут горькие плоды, в частности, мигрени; выкорчевать его можно, только пройдя через очищающий катарсис, который не мог выдержать ребенок. Джейн не могла пойти на риск и противостоять эмоциональному напору, от которого ей приходилось защищаться, поскольку мигрени становились все сильнее и поскольку она, наконец, стала достаточно сильной, чтобы признать гнев, который всегда несла в себе. Этот гнев был не только закономерной реакцией на ее травму – он стал для нее источником энергии, необходимой, чтобы измениться и сделать все, чтобы исцелиться.
Труднее всего преодолеть гнев, если мы признаем, что основную проблему представляем мы сами, что нам мешают жить наши убеждения. Несомненно, одним из самых потрясающих открытий, сделанных теми, кто стремится к познанию и ответственности, является осознание собственного бессознательного соучастия в причинении себе зла. Из истории Джейн хорошо видно, что постоянный страх, лежащий за нашими защитами, наше ложное Я, принимать очень трудно. История Джеральда показывает, что не менее трудно перестать делать проекции и ненавидеть окружающих. Но сложнее всего признать сам факт того, что мы сохраняем внутри свою травму. Апостол Павел сказал приблизительно следующее: хотя мы знаем, что есть добро, мы добра не делаем. Картина Айвана Олбрайта в Институте искусств Чикаго называется так: «То, что я должен был сделать и не сделал».
Кому из нас не известна едкая горечь этих слов? Кто из нас не просыпался в четыре часа утра, чтобы осознать ужасную истину: мы готовы ругать себя за то, как мы распорядились своей жизнью, за то, кем мы стали, за то, что мы сделали для других. Мы можем испытывать при этом стыд, грусть или депрессию, но и то, и другое, и третье можно считать той долей гнева, которую мы направляем на себя.
Иногда этот гнев проявляется в том, что мы изливаем свое раздражение на окружающих и даже причиняем им боль. Чаще всего это глубинный гнев, который возник потому, что душа человека разделилась и одна ее часть вступила в конфликт с другой, что проявилось в многочисленных случаях самооговора, самоунижения и саморазрушения, подрывающих собственные возможности человека.
В конечном счете нам следует признать, что в душе каждого человека, наряду с душевным омутом грусти, существует и бездна гнева. Гнев – это закономерная реакция души на ее травму. Мы можем оставить эту травму неосознанной именно потому, что выражать ее крайне опасно. Мы можем обернуть эту травму против себя, испытав психосоматическое недомогание, депрессию или причинив себе какой-то иной вред из-за принятия неадекватных решений. Или же мы можем перенести свой гнев на других и тем самым травмировать тех, кто молчаливо заменяет нам людей, с которыми мы избегали прямого столкновения в прошлом. В таком случае гнев становится рефлекторной реакцией на «ограничение души». И тогда он – уже не только часть защитной психической системы, а жизненно важный индикатор, добравшись до истоков которого мы можем прийти к исцелению души.
После обработки сознанием гнев превращается в жизненную энергию, необходимую не только для исцеления, но и для исполнения желаний души. Пока мы идентифицируемся с психической травмой, мы продолжаем пребывать в состоянии жертвы, увязнув по уши в трясине гнева. И только признав, что у нас на пути встал трехглавый свирепый пес Цербер, олицетворяющий «избыточность», «недостаточность» и самобичевание, мы получаем шанс миновать его страшные пасти.
Хотя первичные травмы редко поддаются исцелению, можно переосмыслить их символический смысл, который мы осознали. Погрузившись в пучину гнева, каким бы справедливым он ни был, мы опускаемся в Ад и оказываемся в самом начале своей индивидуальной истории. Наша жизнь в настоящем времени по-прежнему во многом определяется травмой, полученной в прошлом. Только признав наличие гнева, поняв его природу и определив его воздействие на наше воображаемое Я, – только тогда мы сможем, наконец, освободиться от ограничений прошлого. Трехглавый пес Цербер оказывается у нас на пути – вот там, совсем недалеко впереди. Но он находится и у нас внутри; мы носим его в себе. Только согласившись с доктором Фаустусом, что место, где мы находимся, – это Ад, мы отправимся по долгой и крутой дороге, ведущей наверх из «царства мертвых».
Глава 7. Страх и тревожность
Страх – айсберг, мы – «Титаники»
Когда я взялся за эту главу, у моей дочери Тарин начались роды. каждые пять минут она мучилась от схваток. Ко времени окончания этой главы я надеялся увидеть свою дочь и свою первую внучку Рэчел. Я с нетерпением ждал этого двойного удовольствия. Вместе с тем я должен признаться в том, что меня преследовали невротические мысли.
Когда мне сообщили, что у Тарин начались роды, я почувствовал не радость, а страх. Моя первая мысль, которой я совсем не горжусь, была такой: «Появился еще один объект для моего беспокойства». Вторая моя мысль была о Тарин и том новом бремени, которую ей, честолюбивой женщине, предстоит на себя взять. Моя третья мысль была «правильной» – это было ощущение глубокого трепета от величайшего явления природы, крошечной, но весомой частью которой является каждый из нас. Я вспомнил о том, как, присутствуя при рождении Тарин, я не верил ни в существование таинства, которое происходило тогда, ни в то, что я потом смогу поверить в снизошедшую на меня благодать, даже когда увижу ее. То же самое относится и к рождению ее брата Тимоти – самой интересной личности, которая мне когда-либо встречалась. Если же я был благословен, ибо судьба подарила мне таких прекрасных детей, которые теперь, повзрослев, стали моими друзьями, то почему при рождении внучки у меня в первую очередь возникла невротичная, пронизанная страхом мысль?
Все содержание этой книги связывает одна нить. При всем разнообразии состояний так называемых душевных омутов в них есть нечто общее. Этой нитью, этим связующим звеном является страх. Я уже сказал о своей первой невротической реакции на беременность дочери и ее роды и за эту реакцию несу ответственность. Но она была совершенно рефлекторной по своей природе и появилась без моего желания и моей сознательной воли. Почему же тогда человек, который переживает нечто таинственное и чудесное, должен ощущать это подводное течение, это влечение в гибельный для него омут?
Мартин Хайдеггер назвал все наши устремления одним сложным немецким словом «бытие-направленное-к-смерти»[100]. Сьорен Кьеркегор очень выразительно написал о «страхе и трепете» в своей одноименной книге. У. Г. Оден назвал наше время «эрой тревоги».
В своей книге «По следу богов: место мифа в современной жизни» я высказал мнение, что тревогу могут испытывать целые поколения, если вытащить у них из-под ног ковер мифологии. Ущерб, который постоянно наносится стабилизирующим жизнь мифологиям, лишил нас той внутренней ориентации, которая в течение многих веков помогала людям нести свое бремя. Мы не имеем четкого представления о том, что привело человечество от суровой эпохи Данте к мрачному взгляду Сэмюэля Беккета[101], но можем согласиться с тем, что культурные ценности стали для нас менее ясными, а социальные институты – менее удовлетворительными. Хотя такие потери могут дать свободу для развития творчества, лишь очень немногие из нас испытывают благодарность за возможность «блуждать между двух миров: один из коих уже мертв, другой еще не родился»[102].
Я пишу эти строки, а у Тарин продолжаются схватки. Мне вполне понятно, что Рэчел не хочется вступать в этот мир. И вообще: почему человек должен покидать это благодатное и совершенно безопасное место, чтобы оказаться здесь, в этом ужасном мире? Возможно, эта малышка мудрее нас всех, вместе взятых, но в конечном счете и ей придется вступить в жизнь. Она покинет вечность и войдет в историю, уйдет из невинности в мир вины, из
Поделиться книгой: