Помоги проекту - поделись книгой:
Но каким образом влияет на наше поведение этот страх, пронизывающий всю нашу жизнь? Установив однажды связь с сердцебиением космоса, удовлетворив все желания, мы оказываемся в опасности. Наше рождение – это травматическое событие, оно несет в себе психическую травму и представляет собой катастрофу, от которой мы никогда не сможем полностью оправиться. Большинство наших мотиваций в жизни возникает в ответ на это отделение, которое является для нас катаклизмом в полном смысле этого слова. Либо мы ищем возможность вернуться в эмбриональное состояние, либо мы ищем связь с непонятным окружающим нас миром. Поскольку на самом деле мы не можем вернуться в материнское чрево, регрессивная идентификация с матерью в нашей инфантильной психике обретает приемлемую культурную форму, и тогда мы изо всех сил стремимся затмить болезненное для нас осознание наркотиками и алкоголем или же отказываемся решать задачи, связанные с нашим личностным развитием, обращаясь за помощью к какому-нибудь гуру или кумиру.
У каждого человека есть такие регрессивные склонности. В прошлом люди их преодолевали с помощью обрядов и ритуалов, символизирующих переход из одного состояние в другое и создающих ценностную систему для трансформации либидо из регрессии в прогрессию. Не имея в настоящее время таких ритуалов, не имея ценных для культуры мифологий, нам приходится в одиночку, на свой страх и риск, совершать этот прорыв в своем развитии. При этом на каждом шагу в индивидуальном развитии нас подстерегает постоянно возрастающая тревога. По существу, мы каждый день делаем выбор между тревогой и депрессией. Если мы подвергаемся регрессии, т. е. избегаем процесса индивидуации, то попадаем в депрессию. Если мы превозмогаем свою апатию и вступаем в окружающий нас мир, то испытываем усиление тревоги. Такому выбору нельзя позавидовать, но сознательно или бессознательно мы каждый момент совершаем его у себя внутри.
Наверное, будет полезно отметить различие между
Стихотворение М. Трумена Купера иллюстрирует, как переплетаются испуг, тревожность и страх и человек перестает ощущать разницу между ними:
Если образ Парижа понимать буквально, то страх перед городом как таковым кажется совершенно абсурдным. Но если человек испытал в Париже травматическое переживание, одно лишь упоминание об этом городе может вызвать у него сильный аффект. Однако нам известно, что поэт использует название города как метафору того, что вызывает у нас испуг. Таким городом мог быть Цюрих, Торонто или город, в котором вы родились. Страх перед Парижем начинает доходить до крайности и превращаться в постоянную тревогу, в страх перед неопределенностью. Париж оказывается именно там, куда мы направляемся; у нас нет уверенности в том, что мы никогда не попадем в этот город. Все дороги ведут не в Рим, а в Париж, не в Го род Солнца, а в Город Экзистенциального Страха.
Если даже мы отстранились от всего, что вызывает у нас испуг, Париж все равно продолжает нас преследовать: Париж оказывается везде. «Куда бы ни бежал, я настигаю сам себя; я сам – Париж», – писал Мильтон. Так как от Парижа нельзя избавиться, нам остается только прямая конфронтация с тем, что вызывает у нас испуг, чтобы преодолеть его и избавиться от его деспотизма. «Друг», который советует «сперва отправиться в Париж», – это голос самости, внутреннего регулирующего центра психики, который ищет способ нашего исцеления. Поэту хорошо знаком омут, который он описывает; известен ему и единственный путь, ведущий из этого гиблого места.
Развитие психологии, которую мы называем глубинной, обязано самому широкому спектру всевозможных проявлений тревожности, т. е. «неврозу». Когда Шарко и Жане, Фрейд, Брейер и Юнг в своих исследованиях вышли за рамки чисто клинической модели, им пришлось искать невидимые силы, не подвластные воздействию никаких лекарств, универсальных средств и даже хирургического вмешательства.
Сначала исследование множества клинических случаев привело их к осознанию наличия особого психического состояния, которое впоследствии стало называться «истерией», еще позже – «конверсионным неврозом», а сейчас называется «соматоформным нарушением психики». Оказывается, что эти телесные недомогания не были обусловлены биологической этиологией и в большинстве случаев не были симулируемыми симптомами. Но ухудшение состояния пациента было весьма существенным.
Хотя Фрейд находился под влиянием многих своих приверженцев, нужен был его гений, чтобы понять: симптомы возникают в результате компромисса при воздействии двух факторов, причем иногда совершенно противоположных. Представим себе, что я – ребенок, который ощущает тревожность в связи с предстоящим экзаменом по математике; из-за сильного волнения у меня может заболеть голова в результате сужения капилляров. Если у меня действительно болит голова, я могу поддаться этой боли и пропустить экзамен. Ценой больной головы я могу избежать Парижа.
Впервые я столкнулся с соматоформным неврозом во время своей учебной аналитической практики. У моей пациентки Лили был сильно эмоционально заряженный материнский комплекс. Ее мать была деспотичной, пожирающей и нарциссической. Манипулируя дочерью, она разрушала все ее отношения с мужчинами, едва они успевали начаться. Оказавшись в такой сильной зависимости, Лили испытывала то гнев, то депрессию, но при этом никак не могла спастись от страшного заклятья, наложенного на нее матерью. Периодически у Лили возникал паралич левой руки ниже локтя. Неврологические исследования не дали никаких результатов. Так как паралич не был постоянным, а возникал время от времени, после его отступления она старалась себя убедить, что в этом нет ничего серьезного.
Однажды совершенно случайно, после трех месяцев анализа (который она проходила втайне от матери), Лили парализовало прямо на сессии. Наша беседа на эту тему не дала никаких результатов. Когда сессия закончилась, я бросил ей авторучку, чтобы она записала дату следующей встречи. Девушка ловко поймала ее левой рукой, и тогда я понял, что она левша. «Что бы ты хотела сделать с той рукой?» – спросил я Лили в этот короткий момент, когда она на миг открылась передо мной. «Я бы ее убила», – ответила она, застыв на месте и перестав писать.
На следующей сессии мы беседовали о том смертоносном эмоциональном заряде, который был у нее внутри, и о том, насколько эта энергия, независимо от ее внешнего выражения, была опасной для нее самой и окружающих ее людей. Лили смогла признать скрытую за своей депрессией ярость и все же спустя две недели набросилась на свою мать, которая угнетала ее всю жизнь, и вырвала у ней прядь волос.
Испытывая ужас от содеянного, Лили ушла из дома. Ничто не могло предотвратить этого взрыва ярости. Подавленный гнев Лили был столь сильным, что вызывал у нее тревогу, хотя она не могла осознать уровень своего возбуждения, как и Фриц Цорн, пока не стало слишком поздно. Как только ее одолевали мысли об убийстве, у нее возникал паралич. Эти мысли были проникнуты такой сильной тревогой, что девушка не могла ее ассимилировать, и тогда психическая энергия проникала в телесную сферу. После случившегося Лили охватила сильнейшая тревога, и она даже прекратила анализ.
На этом примере мы можем увидеть тонкую грань, отделяющую тревогу, которая поднимается из глубинного комплекса травмированной психики, от страха, амбивалентного жребия всех, кому пришлось отделиться от родителей. Наступление зрелости обязательно требует последовательности отделений, каждое из которых может вызывать тревогу, как только человек покидает знакомое ему окружение ради нового и неизвестного. Но в случае Лили энергия, присущая вполне оправданному страху, многократно усиливалась энергией ее материнского комплекса.
Фобии (от греческого слова
Очень часто объект нашего страха является символическим воплощением тревоги, которая, не имея никакого названия, свободно перемещается в бессознательном. Например, агорафобия, что в переводе с греческого означает «боязнь рынка», – это психическое расстройство, которое вызывает недоумение, если понимать его буквально. Но основной характерной особенностью «рынка» является открытая территория, скопление людей, непредсказуемость ситуации или, иначе говоря, потеря контроля над ней, и в этой ситуации может оказаться каждый, выходящий из своего безопасного жилища.
Одна женщина (по своим способностям – прирожденная артистка, а по профессии – банковская служащая) испытывала сильный страх высоты. Она несколько месяцев стоически боролась со своей акрофобией, постепенно поднимаясь на лифте все выше и выше, подходя вплотную к окну и смотря из него на город. Хотя это средство от невроза принесло некоторую пользу, по-настоящему ее тревожность сняла глубокая аналитическая работа; такую тревожность испытывает каждый из нас, когда сталкивается с масштабностью предстоящего странствия. Ее фобия символически отражала потерю основы, которая открылась при исследовании ее таланта актрисы; она боялась своих взлетов и падений, боялась рискнуть и поверить в себя. Следовать своему внутреннему зову было для нее шагом в никуда и означало лишить себя привычной внутренней опоры. Таким образом, объект испуга может иметь травматическую природу, но вместе с тем (а иногда – вместо этого) он часто символизирует некую глубинную, не осознаваемую нами тревогу или некую проблему, на решение которой у нас не хватает сил. По иронии судьбы такой «испуг» становится защитой от тревоги, которая, в свою очередь, может стать защитой от страха.
Тревога, которая остается бессознательной, наиболее опасна, так как мы никогда точно не знаем ее направления, а она всегда на что-то направлена и переходит либо в телесные симптомы, либо в проекцию. Если подавлять тревогу, а не переживать ее сознательно, это чудовище обязательно сорвется с цепи, когда мы меньше всего этого ожидаем. Так же, как и фобии, о которых шла речь выше, тревога постоянно меняет свое направление. Психические нарушения, связанные с приемом пищи, в наше время встречаются очень часто, в особенности у молодых женщин и женщин среднего возраста. Как мы уже отмечали в главе, посвященной одержимости и зависимостям, одержимость не только вызывает сужение сознания, но и стремится управлять тревогой. Поэтому люди, страдающие анорексией или булимией, концентрируют внимание на образе своего тела и на еде, ибо и то, и другое они в какой-то мере могут контролировать. Несомненно, любую пищу можно протиснуть в узкое отверстие рта, таким образом
Синтия потеряла родителей, когда была еще ребенком. Она выросла в доме совершенно равнодушной к ней дальней родственницы, которая за ней присматривала и ее воспитывала, но фактически совсем не проявляла к ней любви. В подростковом возрасте Синтия стала подвержена клептомании: она воровала все, что ей попадалось под руку, и тем самым возмещала нехватку эмоционального тепла. При этом она стала объедаться шоколадом, сразу принимая слабительное, чтобы очистить желудок. Когда Синтия стала взрослой и пришла на терапию, ее стали мучить ночные кошмары: ей казалось, что она лишается зубов, которые символически означали для нее передний край обороны. Кроме того, ей снились враги, которые переходили границу, пока пограничники спали у себя на посту. С одной стороны, объедаясь шоколадом, она позволяла себе наслаждаться сладким, хотя на вкус ее жизнь была совсем кислой, с другой стороны, очищая свой желудок от сладкого греха шоколадомании, она полностью контролировала переполнявшую ее тревогу.
Травма Синтии – это травма покинутого ребенка. Ни один человек по-настоящему о ней не заботился, и это ощущение породило у нее чрезвычайно высокую тревогу. Вместе с тем лишение родительской любви и поддержки страшно исказило эмоциональную сферу ребенка и нанесло ей архетипическую травму. Как на индивидуальном уровне родитель становится для ребенка посредником между ним и внешним миром, его телом, его отношениями с окружающими, формируя индивидуальное воздействие комплекса, так и на более глубоком уровне родительское отношение порождает архетипическую экстраполяцию, а вместе с ней – экзистенциальный страх.
Отсутствие у Синтии любящих родителей не только привело к формированию сильно заряженного комплекса; оно привело к тому, что ее вступление во внешний мир стало травматическим. Ее «выбор» психического расстройства, связанного с приемом пищи, одновременно стал и личным комплексом, защищавшим ее от тревоги, и архетипической стратегией, защищавшей ее от экзистенциального страха. Как потеря заботливой матери приводит к формированию негативного материнского комплекса, так и контроль над сопутствующим страхом концентрируется на связи
Когда подлинный ужас подступает близко к поверхности сознания, он легко активизируется, и тогда у человека возникает приступ паники. Некоторые панические состояния близки к полной потере чувствительности, ибо в те несколько бесконечных минут, пока продолжается это состояние, человек по-настоящему ощущает себя умирающим. Появляются соответствующие телесные симптомы: удушье, прерывистое дыхание, тахикардия, а вместе с ними – ощущение полной подавленности. Мы шатаемся из стороны в сторону и спотыкаемся, оказавшись в непроходимой чаще бессознательного. Мы испытываем панический ужас в этом царстве Пана, козлоногого существа.
Приведенные выше примеры свидетельствуют о том, что склонность к панике может иметь биологическую основу. Столь же справедливо и то, что такому поведению мы можем научиться у воспитывающих нас родителей или других авторитетных для нас людей, испытывающих подавленные эмоции. Но приступ паники может возникнуть и вследствие подмены конкретного непостижимым. Если я продолжительное время концентрирую свое внимание на большом пальце ноги, он начнет болеть, и вскоре я смогу поверить, что эта боль предвещает смертельную болезнь. Ощущение ипохондрии легко возникает из нормальной заботы о своем здоровье. Тогда человека невозможно убедить в том, что у него нет рака, нет инфаркта, что он не умирает. И все же чрезмерная озабоченность состоянием своего здоровья в чем-то предпочтительнее непомерного ужаса перед тем, что может случиться. Ипохондрия, по крайней мере, дает нам ощущение контроля, потенциального выздоровления. Гораздо легче искать какую-то мнимую причину болезни, чем смириться с той истиной, что человек умрет, что он не властен над вечностью. Вместо того чтобы осознать катастрофу и вынести ее, мы продолжаем бессознательно ощущать катастрофу, страдая от приступов необузданных эмоций.
«Преодолеть» паническое расстройство психики (по существу – любое состояние тревоги) значит осознанно пережить катастрофу, т. е. прямо взглянуть в глаза ужасной реальности. Сумев это сделать, мы можем ее выдержать как взрослые люди и даже найти в себе возможность ее принять и раз и навсегда с ней смириться. Если человек не обладает такой способностью, значит в следующий раз незаметно для себя он обязательно собьется с узкой тропки и снова окажется в непроходимых зарослях Пана. Мы уверены в том, что Пан, человек-козел с раздвоенными копытами, обязательно находится там, как крокодилы, которые нам в детстве мерещились под кроватью, или чудовища, которые скрывались в шкафах; и мы точно знаем, что он обязательно появится, чтобы поживиться нами.
Как уже отмечалось в главе 5, под воздействием страха все мы склонны воспроизводить характерные типы поведения. Мы можем не замечать, что в ситуациях стресса у нас появляется типичное беспокойство: мы можем бессвязно пролепетать вполне уместную фразу, а можем поклясться в чем угодно, не отдавая себе отчета. Даже выражение «встать не с той ноги» свидетельствует о рутинном течении нашей жизни: не только из-за того, что мы ежедневно повторяем привычные действия, но из-за того, что зачастую бессознательно организуем наше бытие под воздействием бессознательного диктата магического мышления.
Магическое мышление характерно для детей, для так называемых первобытных культур, а также для взрослых, если под воздействием травмы они оказались в состоянии регрессии. Путем магического мышления мы можем убедиться в том, что наши мысли и наше поведение определенным образом воздействуют на внешний мир, а мир незаметно воздействует на нас. Наше отношение к предрассудкам осознается лишь наполовину. Атлет, проживая победную полосу жизни, может надевать одни и те же нестираные носки при каждой игре, пока, наконец, эта полоса не оборвется. Любителям развлечений желают «сломать ногу», чтобы доброе пожелание не вызвало гнева богов. Я до сих пор ловлю себя на том, что стараюсь не наступать на трещины, чтобы у моей мамы не болела спина.
Каждый из нас бессознательно изобретает ритуальное поведение, чтобы защититься от действия смутных и темных сил. Если наш ритуал не действует, мы ощущаем все возрастающий страх. Мы приходим в ярость, если не получаем вовремя газету, если что-то упускаем из виду или если нам приходится изменить привычный маршрут. Подобные ритуалы становятся магическими талисманами, которые защищают нас от невыносимой мысли, что мы всегда одиноки и редко оказываемся в окружении друзей. Наши ритуалы – это шаткие дамбы, которые сдерживают напор океана страха, но какими бы шаткими они ни были, мы все равно за них цепляемся.
В самый пик невротического расстройства, связанного с навязчивой одержимостью, человек бессознательно «выбирает» подходящие ему мысли и стили поведения, которые служат ритуализированной защитой от переполняющего его страха. Применение новых антидепрессантов выявило их побочное воздействие, связанное с ослаблением интенсивности навязчивого мышления. Но у всех нас есть мысли, от которых мы хотели бы избавиться. За любой защитной навязчивой одержимостью скрыт аномальный страх. То, на что я могу посмотреть открыто, может на какое-то время испортить мне настроение, зато это утратит надо мной всякую власть.
Иногда случается, что мы выбираем стиль поведения, которое эвфемистически называется «уходом в болезнь» или «вторичной выгодой» невроза. При «диссоциативном расстройстве личности» мы можем изобрести или симулировать физиологическое или психическое заболевание. Наше расстройство позволяет нам сыграть роль человека, подавленного болезнью и таким образом избегающего других воздействий стресса, а заодно хитроумно ускользающего от мучительного переживания сильной тревоги. Если у меня излишек веса, значит я могу особенно не переживать в связи с проблемами и нюансами отношений с другими людьми. Я могу жаловаться на свой жребий и равнодушие со стороны окружающих, но при этом предпочитаю оставаться в неприступной крепости своего тела. Если я не считаю себя полноценным, то мне, конечно же, не следует подставлять себя под удары жизни. Уступая своей тревоге, я избегаю гораздо более сильного страха.
В любом стиле поведения, даже в том, который делает нас похожими на сумасшедших, есть внутренняя логика, если видеть в нем внешнее выражение некоторого эмоционального состояния или реакцию на эмоциональное состояние. Вот почему при аналитическом определении этиологии следует поставить вопрос: «Какое эмоциональное состояние может вызывать такое поведение?» Независимо от своей символической маскировки, внешние симптомы драматически раскрывают бессознательную аффективную предрасположенность человека. Такая причинная связь между аффективным состоянием и его символическим выражением периодически находит свое внешнее проявление и со временем отражает не только конкретную травму, но и общий стиль и стратегию поведения человека. Иначе говоря, мы становимся воплощением своих травм. Мы воспроизводим реакции, вызванные роковой эмоциональной травмой и тем самым содействуем такому символическому выражению. Эта совокупность поведенческих стилей, психологических установок и рефлекторных стратегий формирует наше ложное Я и нашу временную личность. Таким образом мы оказываемся во власти не только своих травм, но и своих реакций на эти травмы. Поскольку судьба не позволяет нам полностью раскрыться, нам приходится воспринимать себя через реактивное поведение, которое постепенно все больше отчуждает нас от самих себя.
Результатом такого самоотчуждения является невроз. Единственное средство исцеления от невроза – неизбежное, как сам невроз, и предпочтительно бессознательное – заключается в обращении к тому, от чего невроз служит защитой. От какой проблемы мы уходим? Такая проблема существует всегда.
Что значит «справиться с тревогой»
Наша самая примитивная защита сводится к выбору «бей или беги». Обычно мы избегаем того, что нас подавляет. Мы знаем, что следует держаться подальше от тех, кто может причинить нам боль. «С глаз долой – из сердца вон». «То, чего ты не знаешь, не причинит тебе боли». Мы подавляем, забываем, расщепляем; проецируем свои болезненные комплексы на других. Мы можем десятилетиями находиться под властью своих диссоциированных комплексов, не осознавая их скрытой адской деятельности. Оказавшись в их власти, мы переходим к иной системе ценностей и действуем в соответствии с ней, бессознательно возвращаясь к обыденному сознанию, даже не заметив этого.
Во время диссоциативных состояний могут ежедневно вытесняться из сознания неприятные факты, не причиняя человеку особого вреда. Но диссоциация может оказаться и более глубокой; она может привести к амнезии или так называемому состоянию «фуги»: человек забывает о собственной идентичности и приписывает себе чужую биографию. Расстройство множественной личности (диссоциативное расстройство идентичности) в последние годы стало широко известно, поскольку страдающие им весьма заметные персоны были вовлечены в щепетильные судебные разбирательства, кроме того, этот вид расстройства стал яблоком раздора разных терапевтических сообществ.
При диссоциативном расстройстве идентичности Эго подвергается такому напору бессознательного, которого не могут выдержать его защиты; тогда автоматически происходит смещение психики к иной реальности. Юнг назвал это комплексом, «расщепляющим личность»[104]. Но в исключительных случаях такая часть психики может иметь биографию, совершенно неизвестную Эго, а также сопутствующее ей соматическое и аффективное состояние. При наличии серьезной эмоциональной травмы любой человек пытается справиться с неприемлемо высоким для него уровнем тревоги, отчуждая от себя эту тревогу. Когда мы таким образом отстраняемся от тревоги, у нас появляется ощущение, что мы наблюдаем за собой со стороны. Иногда такой психологической дистанции и такого отчуждения вполне достаточно, чтобы выдержать страдание. Если же состояние отчуждения не связано с тревожным событием и становится слишком навязчивым, значит, мы имеем дело с патологией.
Две других категории рефлекторной реакции следует назвать так: нарушение адаптации и расстройство личности.
Нарушение адаптации, как правило, прямо связано с воздействием стресса; такие нарушения могут проявляться в виде избегания, перфекционизма как защиты от тревожного ощущения несовершенства или же целого спектра соматических и аффективных симптомов тревоги. Чаще всего при снижении воздействия стресса и наступлении облегчения нарушение адаптации исчезает.
В случае личностного расстройства человек почти всегда является жертвой серьезной травмы, в частности, физического, сексуального или эмоционального насилия. При насильственном вторжении в хрупкие границы детской психики, когда Эго не в состоянии справиться с подавляющим его эмоциональным напором, психика ребенка «замыкается». Как при аварийном выходе из программы при сбое компьютера, человек обрывает все связи, чтобы избежать болезненного для себя перенапряжения. Повторяю: хотя при данной этиологии в реакции сохраняется логика, чувственная функция обычно бездействует. Такие люди часто ощущают жизнь с некоторого психологического отдаления, словно смотрят спектакль или фильм с собственным участием. Как правило, в их индивидуальной истории мало близких отношений, так как способность к проявлению эмпатии к другому человеку у них сильно нарушена, а близкие отношениях требуют эмоциональной вовлеченности.
Так, паранойяльная личность, испытав «предательство» со стороны первичных объектов, матери и отца, будет постоянно искать и выявлять такое предательство, где только возможно. Будучи запрограммированным на предательство, такой человек будет ненамеренно выбирать партнеров, бессознательно разыгрывающих подобный сценарий, или же партнеры сами будут прекращать отношения, так как подозрительность, контроль и недоверие паранойяльной личности вынудят их сделать это. Тем самым будет подтверждено главное убеждение паранойяльной личности: не привносить в отношения никакого доверия.
Шизоидная личность склонна к организации сверхпрочной психологической защиты. Она уединяется от окружающих, позволяет своим чувствам проявляться лишь в очень узком диапазоне и по возможности избегает личных отношений. Такая самозащита достигает своей цели, т. е. шизоидная личность защищает себя от возобновления болезненных переживаний, связанных с перенесенной в детстве травмой. Антисоциальная личность, которая тоже имеет раннюю детскую травму, считает, что находится во враждебном окружении, а значит, нужно как можно быстрее начать использовать врагов, пока они не начали использовать ее. Предательство, совершенное по отношению к такому человеку в период раннего детства, обобщается и экстраполируется на все общество в целом. При этом прекращает действовать чувственная функция, и тогда человек практически не ощущает ни тревоги, ни угрызений совести, и бывшая жертва превращает в жертвы окружающих ее людей.
Для личности с пограничным расстройством в основном характерна нестабильность объектных отношений из-за присущего ей нестабильного ощущения своего Я. Зачастую такой человек действует импульсивно, не обращая внимания на вред, причиняемый им окружающим; он страдает от резких перемен в настроении и постоянно угнетающего его ощущения эмоциональной опустошенности. Повторяю, подавляющее воздействие тревоги в детском возрасте сформировало у него столь хрупкое ощущение Я, что практически не позволяет ему вести себя предсказуемо и последовательно.
В основе истерической личности лежит неудовлетворенная детская потребность во внимании, любви и одобрении. Поэтому такой человек проявляет свое недовольство всякий раз, оказываясь на периферии всеобщего внимания; такая личность говорит и ведет себя так, чтобы привлечь к себе внимание, и испытывает ревность и ярость, как только начинает чувствовать хотя бы незначительное пренебрежение к себе. Точно так же нарциссическая личность вызывает подлинное ощущение боли у близких людей. Такой человек устраняет свою высокую тревогу, вызванную неуверенностью в себе, требуя от окружающих восхищения и одобрения и считая, что абсолютно правомерно получает от них такое специфическое лечение; сама же нарциссическая личность никогда не проявляет ни малейшей эмпатии к потребностям и страданиям окружающих. С такими людьми очень трудно установить близкие отношения из-за их потребности держать окружающих под постоянным контролем, но при всей внешней браваде их не покидает ощущение внутренней пустоты и отсутствия любви. Они могут поддерживать отношения лишь с зависимыми или созависимыми людьми, согласными постоянно находиться на орбите пустого нарциссического Эго.
«Зависимая» личность и личность, страдающая навязчивой одержимостью, по-видимому, относятся к противоположным полюсам на шкале неврозов. Первая устраняет избыточную тревогу, избегая принимать решения и заключать договоренности, унижаясь перед другими и отказываясь от достижения личностной целостности ради возможности собирать крохи с чужого стола. Ответной реакцией страдающей навязчивой одержимостью личности на неоднозначность жизни является усиление напряженного контроля, вызванное постоянной необходимостью справляться с импульсами тревоги. Внимание таких людей преимущественно сосредоточено на мельчайших подробностях, поэтому иногда они теряют общее представление о происходящем. Часто они становятся трудоголиками, слишком рациональными и очень скупыми на проявление эмоций и по отношению к себе, и по отношению к другим.
При личностных расстройствах сложнее всего проследить, как наносится вред хрупкой ранимой душе ребенка, очень юное Эго которого совершенно не способно осознать травматическое переживание и отключить жизненно важную чувственную функцию, помогающую взрослому человеку оценивать все внешние явления и адекватно на них реагировать. Тогда природная сущность человека сильно деформируется и он оказывается втиснутым в стратегию жизни, которая является для него патологической, а зачастую – и патологизирующей. Весьма прискорбно, что такие люди редко приходят на терапию, где им обязательно придется пройти через конфронтацию с ужасными детскими переживаниями, от которых они защищаются изо всех сил.
Когда человек, страдающий личностным расстройством, обращается за терапевтической помощью, его чрезвычайно трудно исцелить из-за его сопротивления, а иногда – из-за его неспособности к интериоризации. Способность человека по-настоящему признать, что он чувствует, и взять на себя ответственность за свои чувства – это первый признак того, что он сможет получить исцеление в терапии или в отношениях с другими людьми. Повторяю: его просят сделать то, что ему кажется невозможным, – ощутить чрезвычайно сильную боль и стойко ее выдержать, не подавляя болезненных ощущений. В один прекрасный день может наступить исцеление не только благодаря определенной интерпретации или терапевтической интервенции, а в результате установления последовательных, продолжительных отношений с характерным для них проявлением такого заботливого внимания, которого человек не ощущал даже в глубоком детстве. Такое кардинальное изменение ощущения своего Я, восприятия Другого и рефлексивной связи между ними требует долгих лет терпеливой внутренней работы.
Хотя с точки зрения терапии понятие «личностные расстройства» вызывает самые большие разногласия, в данном случае задача терапии остается прежней: «пережить» и «преодолеть», высоко подняв голову, встретить тревогу и покончить с ее властью. Но очень нелегко выдержать эту первичную тревогу и пойти на риск, связанный с отделением от структуры своей личности, которая развивалась для того, чтобы просто выжить. Чем более подавляющим является первичное переживание, чем более серьезным оказывается ущерб, нанесенный Эго, тем более сложной и трудновыполнимой становится задача.
У каждого из нас есть и стратегии управления тревогой, о которых говорилось выше, и соответствующие рефлекторные реакции на эту тревогу. Дело лишь в том, какова психическая организация этих реакций. Чем более глубокими и рефлекторными являются эти структуры, тем крепче они держат нас у себя в плену. Проявление испуга становится нормальным и естественным. Ощущение тревоги, которая порождается нашей индивидуальной историей и от нее зависит, тоже нормально и естественно. Экзистенциальный страх, возникающий из-за хрупкости человеческого бытия, тоже вполне нормален и естественен. Вся разница лишь в уровне аффекта, а также в природе и последствиях наших реакций. Так как у каждого из нас развиваются рефлекторные реакции на эту тревогу, на глубоком и зачастую бессознательном уровне мы становимся пленниками собственной истории. А из-за того, что наша история и реакции на нее остаются жестко запрограммированными, независимо от уровня нашего осознания этой динамики, то волей-неволей мы способствуем периодическому повторению травматических страданий. «Куда б ни полетел, я окажусь в Аду; ведь Ад – я сам».
Есть существенная разница между нормальной тревожностью и тревогой, которая вцепилась в нас невротической мертвой хваткой. Полноценной жизни в окружающем мире присуще частое ощущение импульсов тревоги – такой жребий выпал на долю человека, обладающего чувственной сферой. С этой тревогой никогда не стоит шутить. Она становится психологической проблемой, если лишает нас возможности полноценно жить своей жизнью. И если она мешает реализации нашей жизненной стратегии, то превращается в моральную проблему. Так что же мы тревожимся?… Ведь мы по-прежнему стремимся жить полноценной жизнью. Задумаемся над словами об эпитафии, которую написал себе Никос Казанцакис: «Я ничего не хочу. Я ничего не боюсь. Я свободен»[105]. Трудная, но достойная цель в жизни.
Тревога – это цена билета на жизненное странствие; нет билета – нет странствия; нет странствия – нет жизни. Мы можем бежать от тревоги, сколько хватит сил, но это значит, что мы бежим от своей жизни, которая у нас одна. Как заметил Фрейд, задача терапии – помочь человеку перейти от невротических неудач к обычным жизненным неудачам; ведь есть же у нас побуждение повернуться лицом туда, куда мы не можем обратиться, выдержать то, что не в силах выдержать, назвать то, что нельзя выразить словами и что постоянно нас преследует.
Повторяю: каждый день нам приходится выбирать между депрессией и тревогой. Депрессия появляется вследствие травмы, обусловленной необходимостью индивидуации; тревога возникает при движении вперед, в неизвестность. Движение по пути, на котором мы испытываем тревогу, неизбежно, так как именно на этом пути у человека продолжает оставаться надежда, что он может стать личностью. Мой аналитик однажды сказал: «Вам следует превратить свои страхи в программу действия». Когда мы станем действовать в соответствии с этой программой, мы признаем свои тревоги и почувствуем себя лучше, ибо будем точно знать, что живем
Мужество – это не отсутствие страха. Это ощущение того, что есть нечто более важное, чем то, что вызывает у нас страх. Например, задача индивидуации становится более важной, чем все, что нам мешает и тянет нас назад. Достаточно интересно, что, прямо признав существование экзистенциального страха и осознав, что мы являемся хрупкими созданиями, цепляющимися за эту вращающуюся планету, падающую в бесконечном космосе и вместе с этим испытывающими благодарность за наше участие в этой великой круговерти, – мы делаем огромный шаг к свободе личности. Мы чего-то достигнем, получив возможность избавиться от тревоги, которая, как туман, мешает нашему движению вперед. И если, окутанные этим туманом, мы сможем рассмотреть наши страхи, то зачастую мы найдем их беспочвенными с точки зрения взрослого человека, хотя ребенка они ужасают. Например, если человек слишком боится конфликта и боится высказываться в присутствии других людей, ему следует разглядеть этот страх в тумане парализующей его тревоги. Как правило, такие тревожные мысли будут превращаться в ранние детские страхи, например: «Им это не понравится» или «Они перестанут меня любить».
Эти первичные страхи у ребенка были вполне реальными, но у нас, ставших взрослыми, ощущение может измениться. То, что человек способен осознать, на что он может прямо посмотреть и отнестись к этому как взрослый, освобождает его от бессознательной связи с прошлым. То, что мы по-настоящему ощущаем, важнее того, чего мы боимся. Именно так. Мы значим больше того, что внушает нам страх. Именно это означает мужество.
А сейчас моя дорогая внучка Рэчел Эрин, которая весит семь фунтов и девять унций, с круглыми щечками и взглядом, за который можно отдать жизнь, громко плачет, потому что хочет есть и хочет вернуться туда, куда она никогда не вернется, – этот человечек уже живет среди нас. Со своими круглыми щечками и глазками, за которые можно отдать жизнь, она начинает свое чудесное странствие, наполненное страхом, по пути, предназначенному ей судьбой. Насколько она – как и большинство из нас – сможет осуществить свое призвание, будет зависеть от того, какую часть жизни мы будем охвачены страхом, который был и остается нашим самым верным спутником.
Глава 8. Несколько слов о комплексах
Прежде чем обсуждать терапевтическую работу с состояниями разных «душевных омутов», следует рассмотреть теорию комплексов Юнга. Этой теме посвящено немало работ, поэтому мы не будем слишком подробно об этом говорить. Но в контексте этой книги идея комплексов, несомненно, является весьма важной.
Если бы Юнг умер до 1912 г. (именно тогда он сформулировал теорию архетипов и ввел понятие коллективного бессознательного) то все равно он стал бы знаменитым, так как открыл существование комплексов. Прежде чем назвать свой подход «аналитической психологией», – чтобы отличать его от «психоаналитического» подхода Фрейда, Юнг называл его «психологией комплексов» вследствие той важной роли, которую играли комплексы в созданной им модели психики. Фрейд в своих вводных лекциях по психоанализу похвалил Юнга и так называемую Цюрихскую школу за идею признания комплексов в качестве структурной основы сновидений.
К идее комплексов Юнг пришел, размышляя над результатами своих экспериментальных работ. Я отмечу две из них. Темой его диссертации было психиатрическое исследование женщины-медиума, сомнамбулические состояния которой приводили его в изумление[106]. Она была его дальней родственницей, и он верил в ее искренность. Но что тогда значили «голоса», которые вещали через нее? У нее не было ни психоза, ни галлюцинаций. Хотя Юнг не исключал возможного появления призраков из потустороннего мира, он все же пришел к выводу, что у женщины-медиума мог снизиться уровень контроля Эго над психикой, и когда ее психика находилась в лабильном состоянии, происходил диалог между разными частями ее личности. (Такие диалоги происходят у каждого из нас в состоянии сна.)
Во-первых, в процессе исследования вербальных ассоциаций в начале ХХ в. в Цюрихской клинике Бурхгольцли Юнг обнаружил нарушение внимания даже в реакциях нормальных людей, наблюдая за вербальными ассоциациями на вербальные стимулы. Оказалось, что слово-стимул содержало аффективный заряд, который мог воздействовать на сознательные установки[107]. Спустя некоторое время Юнг создал модель человеческой психики с кластерами расщепленной энергии: он назвал их
Сам по себе комплекс – это энергетически заряженная психическая структура. Эмоциональный заряд этой структуры может быть положительным, отрицательным или смешанным в зависимости от его воздействия на нашу жизнь. Комплексы формируются в течение нашей индивидуальной истории. Мы не можем избежать их формирования, так как не можем избежать своей истории. По существу, происходит следующее: если с нами произошло какое-то событие, то его след будет сохраняться где-то в глубине нашей психики. Чем более ранним оказывается переживание, тем более энергетически заряженным становится комплекс. Поэтому родительские комплексы вследствие высокой детской восприимчивости часто очень сильно влияют на нашу индивидуальную психологию.
Обычно мы не осознаем внешнего отыгрывания своих комплексов, так как, активизируясь, они приобретают власть над сознанием. Попытайтесь объяснить человеку, находящемуся во власти комплекса, что он им одержим. Он обязательно станет это отрицать, опираясь только на свое ощущение. Мы можем признать наличие комплексов лишь постфактум, когда их воздействие практически не вызывает сомнений. Мы можем признать их активизацию, почувствовав психосоматические симптомы, так как мощный эмоциональный заряд обязательно воздействует на тело. Ощущение похолодания конечностей, спазмов в горле, потеющих ладоней и т. п. – далеко не полный перечень признаков активизации расщепленного психического материала.
Во-вторых, мы можем узнать комплекс по аффектам, источником которых он является. Ощутив свой эмоциональный «заряд», мы можем объяснить это состояние сильным воздействием комплекса. И даже в этом случае работа, связанная с осознанием этого воздействия и снижением его влияния, зачастую занимает всю нашу жизнь.
Приведенная ниже диаграмма помогает получить представление о динамике комплекса. Когда мы погружаемся в состояние душевного омута и испытываем его негативное воздействие, наши реакции соответствуют определенной модели. Если нам приходится работать с состоянием душевного омута, чтобы избавиться от деспотической власти прошлого, то обязательно нужно понять этот процесс.
На диаграмме показаны три уровня психической реальности: сознательная жизнь во внешнем мире, личное бессознательное, представляющее собой всю «эмоциональную историю» конкретной личности, и архетипическая основа или коллективное бессознательное, где содержатся общечеловеческие склонности, потребности и типичные психические и поведенческие структуры, прошлые и настоящие.
Сфера личного бессознательного состоит из эмоционально заряженных кластеров, сформировавшихся в результате травматических переживаний. Если, например, вас однажды укусила собака, у вас возникает комплекс «укуса собаки» независимо от степени осознания этого комплекса. И даже если мы очень любим собак, которые дают нам много положительных эмоций, комплекс «укуса собаки» все равно присутствует и может констеллироваться (активизироваться) при возобновлении прошлого переживания или в похожей ситуации.
Эмоционально заряженные кластеры – это такие психологические «кнопки», которые доступны воздействию внешнего мира и на которые неожиданно может нажать любой человек в любое время. Чем сильнее вы сближаетесь с другим человеком, тем больше кнопок становится доступно для его воздействия, ибо все больше сокращается психологическая дистанция между вами, а наше состояние все больше напоминает состояние первичной близости, присущее детско-родительским отношениям. Поэтому на близкие отношения человека неизбежно давит бремя прошлых травм и неоправданных ожиданий. Разумеется, такое давление обременяет наших партнеров, но, к сожалению, оно неизбежно.
Время от времени какое-то внешнее воздействие – случайная встреча, запах, звучащая по радио песня, лицо прохожего – может вызвать активизацию бессознательной энергии. Этот стимул сразу проходит через селективную призму восприятия, фильтрующую его через сито индивидуальной истории человека посредством ответа на внутренний вопрос: «Что я чувствовал тогда?» Внезапное воздействие стимула может быть совершенно уникальным, но психика представляет собой эмоционально заряженную индивидуальную историю, а значит, в ней начинается бессознательный поиск аналогов. Прибывая в другую страну, мы пытаемся обнаружить знакомые нам слова и привычную для нас манеру поведения, чтобы снизить свою тревогу в незнакомой нам обстановке. Рефлекторная реакция в данный момент времени по аналогии с прошлым может вызвать серьезные проблемы и в привычном, и в новом социально-культурном окружении.
Как считали древние греки, человек часто совершает выбор, имеющий плачевные последствия для него и для окружающих в связи с ущербностью его
Эмоционально заряженные индивидуальные комплексы воздействуют на всю человеческую психику и возбуждают первичные эмоции, которые мы никогда не сможем ассимилировать. Эта недоступная анализу история психики включает все эмоции, которые не может обработать детская психика. Конечно же, возможность восприятия мира взрослым человеком значительно превосходит возможности детского восприятия, но даже взрослый может быть подавлен мощным потоком ежедневных ощущений. В таком случае индивидуальные комплексы могут послужить уникальным связующим звеном с архетипическим опытом всего человечества. Например, наше ощущение матери или отца становится связующим звеном с внешним миром и сохраняется в нашей психике в виде эмоционально заряженных комплексов, которые впоследствии активизируют архетипические уровни психики. Основные эмоции в этих первичных переживаниях связаны с травматическим воздействием внешнего подавления ребенка или, наоборот, с его ощущением покинутости. У нас появляется очень высокая чувствительность – гораздо выше, чем у отца и матери, – и очень глубокое восприятие того, насколько заботливым или враждебным в своей основе оказывается окружающий нас мир. Любой комплекс, следовательно, уходит своими корнями к основам самого Бытия. При активизации нашего индивидуального материала возникают волны, которые вступают в резонанс с общей природной энергией.
Активизация негативно заряженных комплексов и их резонанс с внезапными явлениями природы всегда вызывает тревогу и страх независимо от их осознания в данный момент. Тревога и страх вызывают у нас ощущение дискомфорта и приводят нас в замешательство; в таких случаях мы рефлекторно стремимся избавиться от этих негативных ощущений. Диапазон средств для осуществления этой цели достаточно широк: от прямого конфликта до скрытого избегания, от разобщенности и отрицания до навязчивого проявления заботы и созависимости. В течение жизни мы можем использовать различные возможности, и через какое-то время у нас развиваются определенная стратегия поведения и реакции на ситуации стресса. Неожиданно для себя мы попадаем в плен к своей истории, иными словами, в плен к самим себе.
Цепь психологических комплексов напоминает электрическую цепь. Щелчок выключателя – и сразу зажигается свет. Точно так же при воздействии стимула историческая призма осуществляет селекцию материала, активизируется архетипическое содержание, возникает страх и в конце цепи проявляется реактивное паллиативное поведение: все эти процессы могут длиться доли секунды. Не успевая осознать происходящее, мы оказываемся не в настоящем, а попадаем в длинные коридоры своей истории, в область наших первых воспоминаний и даже за ее пределы. И, наверное, единственное, что все мы ощущаем, – это внезапный
Мы так гордимся своим сознанием и своей зрелостью. Одна мысль о том, что значительная часть нашей жизни проходит под воздействием автономных исторически сформировавшихся психических структур, скрытых так глубоко, что мы даже не догадываемся об их существовании и их воздействии на наше поведение, вызывает ощущение дискомфорта. Но само по себе наличие комплексов не может полностью объяснить сложную природу человеческих отношений, причины, побуждающие нас вести себя по-своему, и беспорядок, присущий окружающему нас миру.
Мы никогда не сможем до конца узнать, какие исторически обусловленные силы формируют нашу личность и направляют нашу деятельность. Даже комплексы, которые мы пытаемся осознать, часто сопротивляются нашим усилиям их превозмочь. Эта невидимая цепь ушла настолько глубоко, что фактически она стала частью нашей «материнской платы» и даже смена «жесткого диска» не поможет избежать заранее запрограммированной реакции. Работа с комплексом в чем-то напоминает попытку освободить старую лошадь, вращающую мельничное колесо. Всю свою жизнь, круг за кругом и день за днем, она изо всех сил вращала тяжелый мельничный жернов. Мы ее распрягли, прочли ей декларацию о правах трудящихся, а проснувшись на следующее утро, увидели, как эта старая кляча снова ковыляет по той же колее.
Мне вспоминается мой пациент Патрик, который вырос под влиянием матери, постоянно вторгавшейся в его эмоциональную жизнь. Она руководила им постоянно, подавляла его эмоционально и мешала его естественному развитию. Патрику удалось «ускользнуть» из-под ее власти, когда он женился на женщине, очень похожей на его мать. Прошло десять лет, жизнь Патрика совсем не отличалась от прежней – жена пресекала каждый его самостоятельный поступок. Он не отваживался иметь свое мнение, не делал ни одного шага, предварительно не получив разрешения жены. Разговаривал он только о кастрюлях и сковородках.
В течение всей своей жизни Патрик страдал депрессией, от которой на протяжении ряда лет пытался избавиться, употребляя алкоголь. К тому же, как это ни парадоксально, в течение многих лет у Патрика была любовница в другом городе, в трех часах езды от его дома. Время от времени он садился в машину и навещал ее, но вряд ли получал удовольствие от свиданий с ней, так как его преследовало страшное чувство вины и жуткий страх, что жена обо всем узнает. Подобно кляче, работающей на мельнице, он уныло ковылял по замкнутому кругу своей депрессии. У Патрика был сильно заряженный материнский комплекс, «величиной с дом». Он мог либо полностью подчиняться этому комплексу, либо, дрожа от страха, тайно действовать ему вопреки. Он не смог приложить усилия, которые требовались для преодоления комплекса, героические усилия, чтобы, пройдя через мучительные страдания, начать жить своей собственной жизнью.
Как нам выйти за пределы своей индивидуальной истории и преодолеть запрограммированные модели поведения, чтобы стать такими, какие мы есть, а не быть интериоризацией того, что с нами происходит? Мы никогда не сможем выйти за границы прошлого, пока не сможем выдержать страдания и сказать: «Я – не то, что со мной случилось, а тот, кем я стал по своему выбору». Как нам миновать водовороты, ни разу не погрузившись в глубины омута, не воспроизводя свое прошлое и не причиняя себе травм даже в будущем, – обо всем этом пойдет речь в следующей главе.
Глава 9. Что такое «преодолеть» и «пережить»
Вникни в свои мысли и чувства… там живет всемогущий властелин, неизвестный мудрец, имя которому – самость.
Истина всегда там, где труднее.
«Преображение» человека
Если пересечь границу между Северной Каролиной и Вирджинией, можно попасть на трассу, проходящую вдоль большой болотистой низины, которая носит довольно звучное название: «Великая Непроходимая Топь»; местные жители называют ее короче – просто «Большая Топь». Довольно интересно ехать на машине по скоростной трассе, проложенной через трясину, источающую миазмы, но ни один человек, по крайне мере, из моих знакомых, не захотел остановиться на обочине. Некоторые читатели этой книги, наверное, подумают: «Да, но как же нам избежать этой трясины?» Прекрасно понимая суть этого вопроса, я призываю читателей вернуться к началу книги и прочитать ее заново.
Дело в том, что когда нас затягивает в эту трясину, а время от времени это происходит, мы фактически лишены выбора. Нам хотелось бы верить, что при нравственной и честной жизни нас обязательно ждет спасение. Но вспомним Иова и послание Екклезиаста. Нет морального договора, который мы могли бы заключить с Вселенной. Мы, «исполнители»[108], можем вписать в этот договор все свои тайные надежды и чаяния, но «заказчик» отказывается подписываться под этими тайными помыслами. Мы можем также думать о том, что, честно и тщательно проанализировав нашу жизнь, мы покорим высокую вершину и построим на ней замок. Однако мы убеждаемся в тщетности наших героических усилий и, несмотря на них, скатываемся вниз, в хорошо знакомую нам трясину. Великие ритмы природы, смена времен года, приливы и отливы, судьба и рок, а также ритмичные изменения, происходящие в нашей психике, – все это влияет на нас гораздо больше, чем усилия воли.
Психологическое развитие действительно может дать определенный инсайт, некую коррекцию поведения, а иногда – и мудрость. Но осознание происходит гораздо скорее при периодическом погружении в трясину, а затем – в процессе работы над собой, когда мы увидим, что лишь выстрадав испытания, посланные нам жизнью, мы можем обнаружить смысл, скрытый в глубине трясины. Но, конечно же, самый серьезный ущерб, который мы можем себе причинить, – это приговорить себя остаться в глубине омута, будто пребывание там имеет для нас первостепенное значение, словно мы знаем, что нам с ним делать.
Пребывая в состоянии тревоги, я могу еще больше ее усилить, если стану строго себя осуждать или, что еще хуже, заражать своей тревогой окружающих, делясь с ними мрачными предчувствиями и обвиняя себя во всех грехах. Человек, идентифицирующийся со своей травмой, продолжает пребывать в состоянии тупика: «Я человек неполноценный, так как испытываю приступы тревоги. Так всегда было и будет. Я ни на что не годен, и у меня нет никакой надежды на исцеление».
Подобные мысли очень характерны для детства, – настолько легко нас может уязвить мнение окружающих, а потому в любом из нас глубоко сидит эта заноза – «мысль о зависимости». Став взрослыми, мы вынуждены осознать, что такие состояния наступают независимо от нашей воли или сознательных намерений, что они преходящи и совершенно неизбежны. А главное, что их можно «держать при себе» и вместе с тем преуспевать в жизни. Если я испытываю тревогу, значит, я испытываю тревогу. Я по-прежнему живу своей жизнью, решаю свои задачи. Уолт Уитмен сказал: «Разве я себе противоречу? Хорошо, я себе противоречу. Значит, я такой сложный и разносторонний»[109]. И так считаем мы все.
Чем скорее у меня сформируется такое убеждение, тем меньше я причиню ущерба своему ощущению Я. Многие люди чувствуют свою «особость» из-за того, что они пережили в глубине омута, не подозревая о том, что их соседи пережили нечто подобное. Некоторое время спустя, внутренне смирившись со своим периодическим погружением в «глубоководный мир», мы сможем расширить мир своей души и охватить полярности жизни; это и называется мудростью. Мудрость приходит через ассимиляцию страданий, которая развивает личность и создает простор для человеческой души.
В описании комплексов, которое приведено выше, отмечалось, что их можно сравнить с поведением людей с расщепленной психикой, а также с психосоматическими состояниями, обусловленными расщеплением индивидуальной истории человека и содержащими аффективную энергию, которая в любой момент может вылиться в бессознательное, рефлекторное поведение. Можно немало огорчиться, увидев, как много наших мыслей и поступков обусловлено нашим ранним развитием и не подконтрольно нашему сознанию. Осознавая такие внутренние проблемы, жить непросто. Как старая кляча на мельнице, освобожденная от хомута, мы по-прежнему будем тоскливо и безостановочно брести по кругу. Различие между нами и ломовой лошадью заключается в нашей способности к воображению. Как мы уже видели, каждому комплексу свойственно расщепленное мировоззрение (
Вот что пишет Ницше в книге «Так говорил Заратустра»:
Человек – это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком, – канат над пропастью.
Опасно прохождение, опасно быть в пути, опасен взор, обращенный назад, опасны страх и остановка.
В человеке важно то, что он мост, а не цель: в человеке можно любить только то, что он
«Животное» у нас внутри – это ломовая лошадь инстинкта и слепого подчинения внешним обстоятельствам. «Сверхчеловек» – метафора развитой личности, которую использует Ницше, метафора вышедшей на простор души, преодолевшей все ограничения, наложенные на нее природой или индивидуальной историей. Парадоксально, что мы являемся одновременно и натянутым канатом, и пропастью. Пропасть – это, с одной стороны, – наш всепоглощающий экзистенциальный страх, а с другой, – ужасная свобода, которую мы воплощаем. Свобода «ужасна», так как внушает нам страх перед началом нашего странствия. Поэт Антонио Мачадо сказал об этом так:
Наверное, ужасно идти по канату над пропастью, но мы находимся именно там, а потому у нас нет времени посмотреть вниз и отпрянуть назад или же остановиться на полпути. Ступив на канат над пропастью, мы вышли в запредельное, хотим мы того или нет. Мы уже оказались там. Как заметил Паскаль, поздно решать, надо плыть нам или нет, если шхуна уже мчится на всех парусах[112].
Балансирование на канате над пропастью, о котором пишет Ницше, – это аналог того «преодоления», которое я имею в виду. «Преодолеть» – это не только оказаться в «подвешенном состоянии» и вдыхать гнилой воздух болота, хотя это тоже возможно; это значит раскрыть свою личность, идентифицируясь с задачей, скрытой в каждом состоянии омута. Рассматривая человека как «дерзающего», Ницше имеет в виду обновленное ощущение Я, преодолевшего обусловленные прошлым границы. Рассматривая человека как «погружающегося в глубину», он имеет в виду, что через отмирание ограничений прежнего мировоззрения мы освобождаемся от колеса Иксиона.
Ницше стремился освободиться от ограничений западной культуры и видел это освобождение в радикальном обновлении человеческой личности. Прежде всего это обновление необходимо для того, чтобы человек мог выдержать напор эмоциональной энергии, накопившейся в его жизни. Позади осталась предопределенность, ограниченное мировоззрение, в полной власти которого находимся все мы. Перед нами открывается ужасный путь к свободе – натянутый над пропастью канат. С другой стороны пропасти – простор человеческой души, включающий динамику личной истории, но эта история уже не предопределяет нашу жизнь. Тот канат, на котором мы балансируем, трепеща от ужаса, был создан семейной и культурной традицией. Наше образование, исследование мира, представление об окружающих, а также опыт, накопленный вследствие собственных ошибок, заставляет нас двигаться дальше. Так мы оказались над пропастью, над самой ее серединой, на равном расстоянии от начала и конца пути.
Что тогда значит тот отрезок каната над пропастью, который нам еще предстоит пройти? Это – функция воображения, энергия, необходимая для «преображения» человека: чем длиннее пройденный нами путь, тем больше энергия. Повторяю: никто не может стать свободным, пока не скажет себе: «Я – не то, что со мной случилось, а тот, кем я стал по своему выбору». «Я – это не мои роли, а мой собственный жизненный путь». «Я – это не мой ограниченный опыт, а мои творческие возможности». Такие усилия во время «преображения» не помогут нам полностью избавиться от трясины, зато мы будем в ней меньше вязнуть.
Способность к образному мышлению является для нас решающей, так как в образах сосредоточена энергия. В какой-то степени можно утверждать, что сам комплекс представляет собой имаго, энергетически заряженный образ. Активизируясь, этот энергетический кластер создает наш образ – на соответствующем «фоне» и c характерными для нас реакциями. Такие имаго существуют у нас в теле, в таких соматических состояниях, в которых отражается и полученная эмоциональная травма, и ответный протест. Они содержатся в нашей бессознательной жизни – в этом можно убедиться, изучая материал сновидений, фантазий и активного воображения. Психическая энергия невидима, но психика находит свое воплощение в образах. Следовательно, можно сделать вывод, что комплексы – это исторически сложившиеся имаго, которые, оставаясь неосознанными, оказывают на нас регрессивное воздействие, способствуя проявлению весьма ограниченной совокупности образов. Работа инсайта, страданий, процесса индивидуации направлена на развитие таких психических структур и образов, которые планируют и одухотворяют нашу жизнь независимо от наших сознательных намерений.
Примеры ограничений, обусловленных индивидуальной историей человека, а также опасных навязчивых повторений и настойчивой потребности в развитии воображаемого Я можно найти в следующем клиническом случае.
Поделиться книгой: