Помоги проекту - поделись книгой:
Кто из нас не чувствовал своей никчемности, сталкиваясь с требованиями, которые предъявляла жизнь, и не надеялся хоть на какую-то поддержку? Кто не пытался убежать от жизненных трудностей, но снова был вынужден бороться с ними, полагаясь лишь на собственные ограниченные ресурсы?
В глубине каждого из таких «душевных омутов» скрывается смысл нашего индивидуального развития. Вслед за Юнгом, который считал, что терапевт всякий раз должен себя спрашивать, какую задачу избегает решать пациент из-за своего невроза, нам следует задать себе вопрос: какую задачу мы должны решить, оказавшись в каком-то из этих «омутов»? В каждом конкретном случае есть несколько вариантов решения задачи: что-то себе разрешить, избавиться от зависимости или обрести мужество, чтобы при всей своей уязвимости взять на себя ответственность перед Вселенной. В каждом случае мы принимаем вызов, связанный с нашим личностным ростом, совершением психологического странствия и сопутствующим ему расширением сознания. Хотя такое расширение сознания часто вызывает ужас, оно одновременно приносит нам освобождение и ощущение собственного достоинства, а нашей жизни придает смысл.
К тому времени, когда Норману исполнилось тридцать лет, он уже дважды был женат. Оба раза он брал штурмом выбранную им крепость, используя лесть, псевдофилософию, личное обаяние и обман. Почти сразу после свадьбы у него случались приступы ярости, когда он начинал видеть, что его жена не отвечает его требованиям; он следил за всеми ее передвижениями, связями и знакомствами, выражал свое недовольство вслух, а в конце концов применял физическое насилие. Если жена доказывала свою невиновность, Норман с ней разводился и прогонял, чтобы найти другую.
Вторая жена внушила неуживчивому Норману, что им следует пройти краткий курс семейной терапии, во время которого он проявлял то ярость, то страх, то упрямство. Он отказывался обсуждать свою личную историю или признать, что его поведение могло значительно повлиять на разрыв прошлых супружеских отношений. Вскоре супругам пришлось закончить терапию, ибо процесс не мог продвигаться дальше при отсутствии желания обеих сторон узнать особенности своей психики и взять на себя свою долю ответственности.
В жизни Нормана можно увидеть четкую психологическую закономерность. В отсутствие женщины Норман испытывал потребность в ней, но как только он с кем-то сближался, он применял физическое насилие. За этой психологической закономерностью скрывалось очень глубокое психическое расщепление, связанное с одновременным ощущением потребности в связи с женщиной и страха перед ней; такой характерный паттерн мог появиться только вследствие очень ранних переживаний и прежде всего – отношений Нормана с матерью.
Самым невыносимым в жизни Нормана было сомнение; у него всегда должны были быть гарантии. Как фундаменталист, который настолько боится неоднозначности, что всегда нуждается только в безусловной истине и даже притесняет своего соседа, который от него отличается, Норман не отваживался посмотреть внутрь себя, не позволял себе рискнуть и усомниться в великой лжи, которая до сих пор определяла его отношение к своему Я. Ребенок, испытавший насилие со стороны матери, продолжает в ней нуждаться; вместе с тем он ее боится и ненавидит. Чем раньше в своем развитии он испытал это травматическое воздействие, тем более систематическими являются его защиты, тем больше переносится его внутренняя психодинамика на окружающих и тем острее он чувствует боль своей неисцелимой травмы. А значит он, как и другие люди с подобными характерологическими психическими расстройствами, живет, нанося психологические травмы другим, не осознавая свое поведение и не отвечая за свои поступки.
Можно было бы сказать, что невротик – а большинство из нас являются невротиками – становится злейшим врагом самому себе; его всегда одолевают чувство вины и ощущение собственный неполноценности, которые не дают ему покоя. Характерологическое расстройство, возникшее вследствие ранних травматических переживаний, настолько опустошает человека эмоционально, что у его Эго не хватает силы для конфронтации с травматическим содержанием. Аффекты, присущие таким травмам, оказываются слишком сильными для непосредственной конфронтации с ними, а потому вытесняются в бессознательное и часто проецируются на других. Хотя такой человек может занимать очень высокое социальное положение, он все время находится в плену своего детства. Первичная травма предопределяет и обусловливает каждое его решение и будет продолжать отравлять все отношения с другими людьми именно потому, что этот человек является слишком слабым, чтобы вынести внутренние сомнения, необходимые для его личностного роста и освобождения из плена ранних травматических переживаний.
Жизнь Нормана питалась из энергетического источника глубинных травм и влечений. Как любой ребенок, он тосковал по Материнской заботе, но мать его предала, отказавшись от своей роли, навсегда наполнив образ фемининности в психике Нормана страхом, который становился внутренним препятствием для всех его влечений. Поэтому он отчаянно стремился установить с «Ней» связь и при этом «Ее» боялся. Если человек сталкивается с тем, чего боится, его страх действительно становится очень сильным. Но вместе с тем этот страх является тайной, причем эту тайну человек должен скрывать от самого себя. Такие тайны обладают психической инфекцией; они обязательно проникают в человеческие отношения и наносят ущерб другим людям. Не осознав свои мучительные страдания, вызванные неуверенностью в себе, Норман останется бессознательно связанным со своей индивидуальной историей.
Если учесть, что главной целью Эго является сохранение безопасности, то сомнения становятся для нас очень нежелательными. К счастью, у большинства из нас нет такой травмы, как у Нормана, поэтому мы можем себе позволить сомневаться. Иногда сомнения могут нас подавлять и парализовать все наши действия. В немецком языке сомнение обозначается словом Zweifeln (двойственность), которое подразумевает раздвоение чувств у сомневающегося человека. Перед каждым из нас стоит очень важная и сложная задача: как дать себе право на сомнения, которые предвосхищают любое развитие, чтобы при этом они нас не перегружали и не парализовали наши действия.
Эго похоже на маленького тирана, который обязан демонстрировать правоту своего положения в качестве компенсации за трясину сомнений, на которых возведена его крепость. Теннисон справедливо отмечает: «Поверь: в сомненьях честных больше веры, чем в доброй половине догм»[57]. Эхом ему вторит Уилсон Мицнер: «Я уважаю веру. Но именно сомнения дают вам знания»[58]. Утверждение, которое нельзя оспорить, в котором не содержится внутренней рефлексии и внутренней критики, является авторитарным, тупым и косным. «Приверженность косным умозаключениям, – считает Гете, – никогда не поможет сбросить оковы человеческой душе»[59]. Таким косным умозаключением может быть политическая или религиозная догма, а в повседневной жизни – наше материализованное ощущение Я. Разумеется, сомнениям сопутствует сильный страх, который создает от них множество защит. Человек, который рискует усомниться, рискует усилить свою тревогу. Но риск усиления тревоги указывает на развитие личности, которому препятствует наша ригидная точка зрения.
Что хорошего можно сказать о сомнении – настолько хорошего, чтобы его могло воспринять даже невротичное Эго? В действительности можно сказать многое.
Юнг как-то заметил, что индивидуация не спускается сверху, от «царствующего властителя Эго», а исходит от расщепленных энергий – от «маленьких людей», простых крестьян нашего внутреннего царства[60]. Хотя Эго хотелось бы создать единовластие и монотеизм в царстве души, на самом деле человеческая психика политеистична и демократична благодаря множеству расщепленных энергий и комплексов. Расширенное ощущение Я требует от Эго постоянного диалога с этими энергиями, причем этот диалог должен быть открытым и спокойным. У большинства из нас настоящий личностный рост начинается с началом разрушения защитного высокомерия Эго. С разрушением его крепостных стен у нас появляется новый взгляд на жизнь. Таким образом, сомнение, которое поддерживает диалектику ценностей и тем самым сохраняет нашу культуру от влияния застоя и материализации, одновременно придает человеку силы и стимулирует его личностное развитие.
Лучше других наших современников о ценности сомнений сказал теолог Пауль Тиллих. Он был уверен в том, что наша вера содержится не столько в наших сознательных убеждениях, сколько в области нашего «отношения к высшему»[62]. Он заметил, что наша религиозность могла быть более Методистской, чем меркантильной, более Назорейской, чем невротической, более Англиканской, чем зависимой, и т. д. Но, по убеждению Тиллиха, сомнения неизбежно присутствуют в любом почтительном отношении к высшему. Не имея возможности познать конечную суть всех вещей, мы должны в своем мировоззрении оставить место для доступа божественной энергии, способствующей нашему обновлению. Бог, у которого есть имя, – это не Бог. Это аффективно заряженный образ, который возникает на руинах разрушенной веры и создает новое божество. Эти сомнения – не что иное, как форма смирения перед величием таинства. Это форма честного отношения. В сомнениях проявляется степень серьезности и глубина внутреннего странствия.
Либо нам самим следует усомниться в своих убеждениях для личностного развития, либо начнет шататься наша непоколебимая убежденность в отношении самих себя; в любом случае источником изменений и обновления являются сомнения. Сомнения низвергают ограниченного правителя Эго, поработившего нас своим деспотизмом. Норман не сможет стать самим собой, он никогда не сможет перестать причинять боль окружающим его людям, пока не сумеет допустить ложность сознательного ощущения своего Я. Он оказался в тупике, потому что не мог в себе усомниться. Задача каждого из нас, таким образом, заключается в том, чтобы пойти на риск усиления тревоги перед неоднозначностью, которую привносит сомнение, чтобы получить благословение на личностный рост.
Одиночество на просторах душевного океана
Жизнь, сознание и душевное странствие, полное страха и трепета, начинаются с травматического отделения. Связанные с сердцебиением космоса, жаждущие удовлетворения всех своих потребностей в теплом, влажном мире материнской утробы, мы неожиданно для себя оказываемся ввергнутыми в мир холодной планеты, которая, вращаясь вокруг своей оси, падает в пространстве и времени. Нам никогда не удастся ни восстановить, ни полностью пережить снова ощущение
Однако связи никогда не бывают ни совершенно приемлемыми, ни абсолютно надежными, поэтому человек испытывает страх и тоску, ощущая свою разобщенность с другими людьми и свое одиночество в космосе. Даже если у человека и была такая связь, у него очень быстро возникает острое и болезненное ощущение, что он снова оказался в объятиях одиночества. Очень хорошо это ощущение выразил Рильке в своем стихотворении «Одиночество»: «Когда, ненавидя друг друга, двое в койку одну отправляются спать: одиночество льется рекой – не унять…»[63]
В детстве наше одиночество как-то скрашивается присутствием родителей или тех, кто нам их заменяет, а на стадии «первой взрослости» его маскирует воздействие родительских комплексов или их перенос на окружающих людей. Но даже самые прочные отношения могут быть лишь слабым подобием первичной связи с родителями. А потому в среднем возрасте каждый человек должен столкнуться с ограниченностью отношений, с ограниченностью социальных ролей в протекционистском обществе, которое стремится к самосохранению, а также с пределами своих возможностей отрицания и переноса. Нам неизбежно приходится признать, что никто не может нас спасти и защитить от смерти или хотя бы существенно ее отсрочить. Во второй половине жизни нам приходится отказаться от двух великих фантазий: что в отличие от других людей мы бессмертны и что где-то живет «Добрый Волшебник», «мистический Другой», который может избавить нас от экзистенциального одиночества.
Занимаясь аналитической психотерапией, я понял, что прогресс или отсутствие прогресса в терапии или, иначе говоря, становление зрелой личности прямо зависит от того, в какой мере человек может взять на себя ответственность за свой выбор, перестать обвинять окружающих или ожидать от них избавления, а также признать боль, связанную со своим одиночеством, независимо от своего вклада в формирование социальных ролей и укрепление социальных отношений.
Томас Вульф так описывает всепоглощающее и чрезвычайно значимое переживание одиночества:
Теперь мое убеждение в жизни основывается на уверенности в том, что одиночество – это не уникальное явление, которое вызывает интерес у других людей… Это главный и неизбежный факт человеческого существования… Все скрытые сомнения, отчаяние и темные лабиринты своей души одинокий человек обязан знать, ибо у него нет связи ни с одной целостной идеей, которую бы он создал сам… Он не получает ни поддержки, ни одобрения, ни помощи у партии, он не находит прибежища в толпе, он не верит ни в кого, кроме самого себя. И зачастую эта вера его опустошает, вызывает у него дрожь и заставляет его чувствовать себя беспомощным[64].
Взгляд Вульфа более суров, чем взгляды большинства людей, которые время от времени получают утешение и поддержку в общении с окружающими. Но вместе с тем драматическая уединенность послужила Вульфу тем источником, из которого он черпал недюжинные силы для восстановления связи с космосом. Хотя самыми актуальными для него были темы изгнания и одиночества, в течение многих лет творчество связывало его с читателями. Вне всякого сомнения, мы не можем снова вернуться домой, но несомненно и то, что при пересечении человеческих судеб во время скитания само странствие может показаться домом, и в этом доме на какое-то время присутствует Другой. А это уже немало.
Кларк Мустакис пишет:
Одиночество – это условие жизни человека, его ощущение своей принадлежности к человеческой расе, которое дает ему поддержку и помогает развивать и углублять свою человечность… Усилия, направленные на преодоление или избежание ощущения экзистенциального одиночества, могут привести лишь к самоотчуждению. Когда человек отступает от фундаментальных жизненных истин, когда ему удается избежать ужасного субъективного переживания одиночества и отвергнуть его, он закрывает для себя один из самых важных путей, ведущих к личностному росту[65].
В этом фрагменте последнее утверждение Мустакиса является ключевым. Так все и происходит, когда нам приходится искать и находить собственные ресурсы, отвечать на вопросы, кто мы такие и из какого теста мы сделаны, а также создавать из своего душевного хлама самую одаренную и разностороннюю личность, какую можно создать на всех переходных этапах жизни, выпавших на нашу долю. Именно наше одиночество позволяет раскрыться нашей уникальности.
Чем больше мы сливаемся с окружающими, чем меньше мы от них отличаемся, тем ниже наше индивидуальное развитие, тем меньше мы соответствуем великим целям Вселенной, для которых мы созданы. Введенное Юнгом понятие индивидуации, не имеющее ничего общего с проявлениями нарциссизма, по существу, связано с молчаливым и трепетным согласием с действием великих сил, приводящих в движение звезды и сокращающих наши мускулы. По своему определению индивидуация – это развитие космоса, которое происходит вследствие наиболее полного развития отдельной личности, заключающей в себе частицу Вселенной. Регрессия, поиск слияния, отказ от странствия для достижения целостности своего Я – это не только насилие человека над своей душой, но и отрицание самой Вселенной.
Согласно теории объектных отношений (раздела глубинной психологии), ощущение младенцем «первичных объектов», т. е. родителей, приводит его к глубинной феноменологической идентификации со своим Я и с Другим (объектом), влияния которого мы никогда не можем полностью избежать. Переживание такой привязанности к объекту, будь оно навязчивым или отвергающим, либо чем-то средним между ними, является информацией об отношениях с окружающими. А информация о прямой зависимости этого совершенно беспомощного младенца от его отношений с окружающими слишком понятна и слишком перегружена разными обоснованиями. Поэтому впоследствии довольно трудно утверждать, что одиночество – это ценность, а не угроза уничтожения личности. Иногда от осознания грозящего одиночества служит защита в виде гнева. Как отметил Мустакис, «за агрессией часто скрывается тревога и страх одиночества; такая агрессия может проявляться в циничном отношении к любви и культурным ценностям»[66].
Вероятно, идеальным можно назвать родителя, который может защитить и поддержать ребенка, но одновременно искреннее и постоянно укреплять его уверенность в собственных силах. Тогда на разных стадиях отделения от родителей ребенок может ощутить внешнее подкрепление своих внутренних ресурсов. Природа неплохо подготовила нас к совершению психологического странствия. Обращаясь к юношам, которые чувствовали страх и опасность перед таким странствием, Рильке написал следующее:
Мы существуем в жизни как в стихии, которой лучше всего соответствуем… У нас нет никаких причин, чтобы не доверять своему миру, ибо он нам не враждебен. Если он ужасен, значит, это
В связи с серьезной эмоциональной травмой, полученной в детстве, а также из-за ограниченных возможностей при формировании своего окружения мы неизбежно преувеличиваем ценность отношений и недооцениваем одиночество. (Чехов с иронией писал: «Если не хочешь быть одиноким, не женись.) Если мы не ощущаем одиночества, положившись на самих себя, значит, мы его преодолели. Человек, ощущающий одиночество, испытывает уникальное переживание странствия и вместе с тем осознает свою некую внутреннюю сущность, с которой он может вступать в диалог. Благодаря такому диалогу начинается индивидуационный процесс. Каким трагичным тогда становится отказ от этой возможности личностного роста! Человек может стать личностью, постоянно вступая в такой диалог, постоянно осознавая и исследуя автономию и телеологию своей души.
В истории есть множество свидетельств ценности одиночества. Одна из двух великих универсальных мифологем – мифологема о героическом странствии (другой является Вечное Возвращение, циклическое чередование смерти и возрождения). Это странствие стало культурной парадигмой социального развития. Метафорическая психодинамика этого странствия, включающая в себя три этапа, имеет следующие характерные черты: а) покидание дома, означающее расставание Эго с прежними убеждениями; б) терпеливое перенесение страданий, связанных с расширением сознания; в) достижение нового рубежа, нового прибежища, которое человеку с течением времени тоже придется покинуть. Эта мифологическая парадигма представляет собой не только модель личностного роста, но и расширенный взгляд на культуру. Так, например, средневековая легенда о Граале напоминает о том, что каждый из нас должен найти свой путь через непроходимый дремучий лес, ибо стыдно идти путем, проложенным кем-то другим. Но для этого у человека должно быть мужество, внутренние ресурсы и отвага, чтобы пойти на риск и выбрать собственный путь.
Норма была тридцатидевятилетней школьной учительницей. В возрасте чуть больше двадцати лет она вышла замуж за очень незрелого мужчину и вскоре с ним развелась. После развода она долго тосковала в одиночестве, ежедневно ощущая глубокую печаль, хотя у нее были десятки знакомств и одна продолжительная связь с другим незрелым мужчиной, длившаяся несколько месяцев. Норма периодически испытывала ненависть то к мужчинам, то к самой себе; то она страстно предавалась любви, то подумывала о самоубийстве и, если не влюблялась, резала себе вены. Ее жизнь напоминала уныло вращающееся стальное колесо, к которому она была привязана злым роком.
Однажды Норма пришла на сессию с опозданием. На щеках женщины был румянец, и вся она трепетала так, что, казалось, ее связь со стальным колесом стала значительно слабее. Она с вызовом сказала, что провела этот день так, что, когда я об этом услышу, «у меня полезут глаза на лоб», – и рассказала мне, что встречалась с одним из самых недоступных для нее мужчин, о котором она даже мечтать не могла. До нее пока не доходило то, что сегодняшний день закончится или завтрашний день начнется с еще более сильного ощущения опустошенности. Любовная жизнь Нормы – а точнее ее сексуальная жизнь – была одержимой и зависимой. Как нам известно, любая зависимость – это сознательный или бессознательный способ избавиться от тревожности. Тянется ли человек к сигарете, алкоголю, наркотику, пище или к другому человеку, эта связь на какое-то время заглушает первичную травму, которую все мы носим в себе. На короткое время одиночество заменяется психологическим слиянием с Другим. На этот период человек как бы возвращается обратно в материнскую утробу, а затем, как сказал Рильке, одиночество возвращается и продолжает течь, как река.
Мать Нормы имела нарциссические нарушения психики: она била свою дочь и говорила ей, что та мешает ей жить. Ее пассивный отец тратил свою жизнь на то, чтобы заработать денег, что-то себе купить и тем самым скрасить свою пустую и унылую жизнь. Норма испытала по-настоящему заботливое и ласковое отношение только со стороны своей няни, которая умерла, когда девочка училась в колледже; смерть этой женщины стала для нее потрясением. Норма часто навещала могилу няни, ее образ не раз появлялся у нее в сновидениях, особенно когда она ощущала себя покинутой и униженной.
Самые ужасные последствия первичной травмы заключаются для нас не в самой травме, а в вызываемых ею расстройствах ощущения человеком своего Я и в возникающем у него бессознательном навязчивом стремлении постоянно воспроизводить в своей жизни отношения, характерные для этой травмы. Переживания Нормой ее отношений с родителями – с матерью, страдавшей такими нарциссическими нарушениями, в результате которых ее интериоризированный образ превратился в черную дыру, поглощающую всю эмоциональную энергию девочки, и с отцом, который был настолько слаб, что совершенно не мог ни позаботиться о своей дочери, ни оградить ее от пагубного влияния своей жены, – по существу, сформировали психологическую структуру ее одиночества. А потому это одиночество Норма воссоздавала снова и снова в течение своей жизни.
Именно такие травматические родительские отношения сформировали личность Нормы. Ее психологические травмы с беспощадной бессознательной внутренней предопределенностью продолжали влиять на ее выбор и тогда, когда она стала взрослой. Одиночество, с которым взрослый человек может как-то научиться справляться, для ребенка становится эмоционально опустошающим. Норма страдала от двойной травмы. С одной стороны, недостаточное внешнее одобрение и поддержка феноменологически интериоризировались как объективное подтверждение ее неполноценности. Такая заниженная самооценка привела к тому, что она выбирала мужчин, которые либо не могли ее поддержать, потому что были женаты или слишком травмированы сами, либо, как ее отец, были слишком слабыми, чтобы постоянно удовлетворять ее потребность в одобрении.
С другой стороны, эмоциональное отвержение в детстве заставило Норму испытывать сильный страх одиночества, который подавлял ее всякий раз, когда она остерегалась вступать в близкие отношения с мужчинами. В такие периоды Норма либо тосковала, употребляла алкоголь, объедалась пищей (а затем очищала желудок) и употребляла антидепрессанты, либо, как в тот день, когда она опоздала на сессию, пускалась в маниакальные сексуальные приключения. Такая зависимость сформировалась у нее в качестве ответной реакции на страх одиночества, ужасный страх, который был ей так хорошо знаком в детстве, даже когда ее родители были совсем рядом, в соседней комнате.
По своей силе переживание отделения от родителей у Нормы превосходило даже переживание родовой травмы и многих других эмоциональных травм, которые получает любой человек в повседневной жизни. Ощущение одиночества никогда не помогало развитию у нее здорового Эго, не позволяло ей выдержать и выстрадать обычные проблемы и неопределенности, возникающие как внутри, так и вне человеческих отношений. Терапия Нормы заключалась в создании для нее безопасного заботливого окружения и в постепенном осознании ею природы проекции, переноса и навязчивой одержимости. Но под этой тонкой поверхностью постоянно просматривалась глубокая пропасть одиночества.
Как мы отмечали ранее, многие психические расстройства возникают у человека из-за тяжелых эмоциональных травм, полученных в раннем детстве, которые эмоционально опустошают Эго и лишают его возможности устанавливать теплые, близкие отношения. Такие люди могут вступать в брак или иметь множество связей, но у них внутри что-то закрывается так прочно, что они вынуждены либо избегать отношений, либо устанавливать настолько поверхностные отношения, что можно говорить лишь об их имитации. Исцеление таких травм, если оно вообще возможно, происходит в течение тщательного многолетнего исследования разных вариантов отношений человека с окружающими его людьми.
Любопытный факт: когда Фрейда спросили, в чем, по его мнению, заключается исцеляющая сила терапии, он ответил: в любви. Любовь, которую имел в виду Фрейд, неизменно лежит в основе той заботы и внимания, которых заслуживает и так мало получает любой ребенок и которую должны были бы испытывать к нему родители, сами страдающие от эмоциональных травм и ощущающие страх и ужас. Повторяю, как принятие одиночества предвосхищает развитие творчества и личностный рост, так и эмоциональное примирение с одиночеством должно предвосхищать любое исцеление травм в детско-родительских отношениях.
От нас хотят, чтобы мы выдержали то, что считается невыносимым. Эта проблема ждет нас в той трясине душевного омута, которая называется одиночеством: вынести невыносимое. Но, «совершив это», «преодолев это», человек сбрасывает оковы первичного страха, который большую часть жизни заставляет нас бросаться из стороны в сторону. Пережить его, получив инсайт и присущее зрелости мужество, подружиться с ним – значит сбросить власть деспотизма. Человек, который не может выдержать эмоции, вызванные первичными травмами, не может не оказаться в положении жертвы.
История Нормы совсем не уникальна, хотя от этого ее страдания не стали менее мучительными. Ее очень удивляло, почему у нее никогда не было прочных отношений с мужчинами, она не догадывалась о том, что сама ошибалась в выборе партнера, портила любые отношения своими неоправданными ожиданиями и требованиями, вынуждая партнера рвать эти отношения, и тогда у нее появлялось то ощущение одиночества, которого она так боялась. Чтобы осознать, что в процессе своих временных отношений она воспроизводит свои детские отношения с родителями, требовалось не только мужество, но и неординарное образное представление. В конечном счете никакая терапия не могла помочь ей избежать одиночества, которого она так боялась и которого она так стремилась избежать. Кто-то из друзей Нормы из самых лучших побуждений мог бы побудить ее построить «более удачные» отношения, но, по существу, эти отношения не отличались бы от прежних, если бы не изменилась она сама. Единственное лекарство от страха заключается в том, чтобы его преодолеть. Только интеграция одиночества позволит покончить с его деспотизмом.
В своем интервью журналу «Парабола» Сатиш Кумар поделился тем, как он научился идти по жизни в одиночку и таким образом обрести мир, множество друзей и встать на собственный жизненный путь:
Если вы сживаетесь с состоянием изгоя, то прекращаете быть изгоем… Речь идет о пребывании в изгнании, когда все существующее вокруг меня кажется чужим, а любой человек – чужестранцем. Как только я смог по-настоящему принять, что не должен быть частью этого мира, я сразу же стал его частью. Таково парадоксальное освобождение духа. Как только я перестал цепляться за этот мир, он сразу стал моим[68].
Лекарство от страха потерять мир заключается в том, чтобы перестать за него цепляться. Средство избавиться от одиночества – попасть в его объятия. Здесь, как в гомеопатии, травму исцеляют, принимая определенную дозу яда.
Парадоксальность отношений, которую мы, жители Запада, считаем исцелением от всех болезней, заключается в следующем: чем глубже человек может ощутить свое одиночество, чем лучше он сможет жить с самим собой, тем лучше он может формировать отношения с окружающими. Отношения портятся не только из-за воздействия индивидуальных комплексов, которое привносит каждый человек, но и из-за того, что мы хотим невозможного. Слишком часто за обменом супружескими клятвами скрывается бессознательная фантазия, что только Другой решит нашу проблему одиночества.
Большинство отношений либо крепнет на некоторое время вследствие психологического слияния партнеров, ограничивающего их личностный рост, либо претерпевает разрыв под бременем неоправданных ожиданий. Здоровые отношения возможны лишь тогда, когда человек, который их формирует, является независимой личностью. По мнению Рильке, сущность истинных отношений между людьми определяется тем, что они делятся друг с другом своим одиночеством:
Я считаю, что величайшая задача в отношениях двух людей заключается в том, что каждому из них следует охранять одиночество другого[69].
Эта самая большая жертва, которую мы можем принести друг другу, даже признавая то, что другой человек также одинок.
За ужасом, за молчанием этих бесконечных пространств, скрыта высокая ценность индивидуального человеческого странствия. Пытаясь избежать своего жизненного пути, переложив его на другого, сдавшись перед страхом одиночества, я не только разрушаю уникальный смысл своей жизни, который обязательно хотел постичь, но и обременяю человека, которому признался в любви. Таким образом я лишаюсь возможной доли космического богатства, которое должен воплотить в жизнь. Только получив радикальное ощущение своей уникальности – себя, отличающегося от своих родителей, отличающегося от вас, отличающегося от того, кем я был раньше, – я обретаю способность восприятия часто ужасающего, но всегда обогащающего изобилия и полноты жизни.
В трясине сомнений и одиночества перед человеком стоит задача – найти здоровое сомнение, которое освободит даже Иксиона от стального колеса прошлого, и пережить одиночество, позволяющее ощутить и свою индивидуальность, и сущность любых отношений. Юнг сумел дать точное описание этого чудесного баланса:
Одиночество не обязательно противоречит общению с окружающими, ибо ни один человек не является более чувствительным к общению, чем человек одинокий, и общение становится полноценным лишь тогда, когда каждый человек помнит о своей индивидуальности и не отождествляет себя с другими[70].
Глава 4. Депрессия, отчаяние и ощущение ненужности
Три ворона
Есть старая шотландская баллада, которая называется «Три ворона». Однажды три ворона сильно проголодались, но знали, что скоро найдут недавно погибшего рыцаря, которым смогут поживиться. Его собака уже не гоняла зайцев, его сокол уже сам искал себе добычу, а его возлюбленная уже нашла себе другого кавалера. Поэтому вороны решили, что из костей доблестного рыцаря они построят гнездо, из волос его соорудят мягкую подстилку, а телом воина будут питаться.
Так и нам нередко начинает казаться, что ужасная троица, состоящая из депрессии, отчаяния и ощущения ненужности, находится совсем рядом; словно три ворона, сидящие у нас за окном, эти ощущения будто ждут, чтобы мы оступились, и тогда они полностью овладеют нами. Не эта ли черная птица охотилась за душой главного героя новеллы Эдгара По «Ворон»? Разве не называл Уинстон Черчилль свою депрессию «черным чудовищем»? Не играл ли Кафка, у которого помутился рассудок, со своим именем, называя свою депрессию «вещим вороном»?[71] Не испытывает ли каждый из нас дрожь, едва ощутив где-то поблизости присутствие этой троицы, причем не только в самые мрачные дни своего одиночества, но и в свои самые лучшие часы, когда мы целиком во власти счастья и благополучия?
Эти три ворона хорошо известны всем: они каркают, когда мы хотим спать, закрывают нам кругозор, когда мы оглядываемся вокруг, и напоминают нам о вырытой в земле черной яме, в которой мы рано или поздно окажемся.
В той мере, в которой для нас нормальны соответствующие биоритмам ощущения ежедневных колебаний внутренней энергии, приток и отток гормонов и даже огромный энергетический спад, который мы называем сном, – мы вправе считать нормальными периодические перемены в настроении. Как мы могли бы представить себе сущность наслаждения, если бы не имели возможности сопоставить его с противоположным ощущением. Вместе с тем наше одержимое стремление обрести безграничное счастье, присущее всей современной культуре, исказило реальную жизнь. Такое стремление к счастью может привести прямо в ад.
Когда какая-то вещь, даже очень хорошая, становится односторонней и исключает другую сторону, в нее вселяется дьявол. Под воздействием нашей одержимости даже доброта может оказаться дьявольской. Рассмотрим введенное Юнгом понятие Тени в качестве обязательной темной стороны любого света; как отметил Юнг, в действительности «чем больше света, тем больше мрака»[72]. Стоит задуматься о нравственном пыле пуританства, заполонившем наши церкви, о
Такие конфронтации с Тенью содержат внутреннее побуждение к расширению сознания и обогащают ощущение реальности, которое иначе останется поверхностным. Поэтому мы можем даже сказать, что депрессия становится Тенью культуры, целью которой является инфантильная фантазия об абсолютном счастье.
Наверное, самым функциональным определением Тени является следующее:
Депрессия: бездонный колодец
Слово «депрессия» нуждается в пояснении. Так же, как существуют разновидности
Реактивная депрессия – это совершенно нормальная реакция на потерю или разочарование. Если человек не ощущает некоторого снижения уровня либидо при неудачном браке, смерти друга или иной значимой потере, вряд ли можно утверждать, что эта потеря была основной в его жизни. Реактивная депрессия становится патологической лишь в том случае, если приводит к серьезному нарушению нормальной деятельности человека или же если ее блокирующее воздействие продолжается так долго, что превосходит разумные пределы.
Источник эндогенной депрессии неизвестен, но в основном он является биологическим. Как правило, такая депрессия передается по наследству, и обычно на генеалогическом древе человек можно найти членов семьи, страдавших такой же депрессией, хотя диагноз наших дальних предков был гораздо менее точным, чем сейчас. Слишком часто такие люди бранят себя за бремя, которое они на себя взвалили и всегда несли, считая его непосильным. Создается впечатление, что, решая повседневные проблемы, которые есть у каждого из нас, им приходится взбираться на крутую гору, тогда как большинство из нас решает эти проблемы на ровном месте.
Одна моя пациентка полагала, что ее физическое и эмоциональное состояние полностью зависит от того, насколько правильно она мыслит и действует. Она изучала всевозможные духовные практики, чтобы вступить в контакт с Богом и Вселенной, но продолжала оставаться в депрессии. Хуже всего, что она ненавидела свою депрессию, препятствующую достижению необходимого и постоянного уровня духовной экзальтации. Когда она стала употреблять один из новых антидепрессантов, ее жизненный тонус повысился, и тогда у нее нашелся новый источник внутренней энергии и оптимизма. Новые антидепрессанты, такие, как прозак, паксил, золофт и серзон[74], существенно улучшили жизнь миллионов людей, которые вследствие своей биологии были приговорены испытывать страдания, связанные с ощущением тяжкого бремени души и тела.
Даже если депрессия имеет биологическую основу, в жизни подверженного ей человека могут быть и «обычные» невзгоды. Один из самых трудных случаев определения формы депрессии в моей клинической практике – случай двадцативосьмилетнего мужчины, который заболел раком. Хотя мне было ясно: само наличие рака и его продолжительное лечение – вполне достаточная причина для появления реактивной депрессии, тяжелое детство этого мужчины позволяло предположить наличие у него интрапсихической депрессии. Узнав, что еще до заболевания у него бывали характерные проявления депрессии, отражавшие определенный тип отношений, сложившихся в родительской семье, я порекомендовал ему принимать антидепрессанты. На двадцать третий день после начала медикаментозного лечения он ощутил прилив бодрости, почувствовал облегчение и осознал, что снова готов окунуться в жизнь со всеми присущими ей неурядицами.
Депрессия может ощущаться как пребывание в бездонном колодце, но, с юнгианской точки зрения, интрапсихическая депрессия – это колодец,
Мы по-разному переносим свою депрессию. Учитывая то, что нам неизбежно приходится интериоризировать отношения с окружающими людьми, особенно отношения в родительской семье, мы рефлекторно выражаем совокупность представлений о себе и других и отношений с ними. Например, ребенок, у которого недостаточно удовлетворяется первичная потребность в любви, безопасности и поддержке, интериоризирует эту ошибочную, но неизбежную предрасположенность взрослых. У него появляется ощущение, что он недостоин заботы и внимания, ибо, во-первых, наверное, так считают его родители, а, во-вторых, потому, что эти самые ранние первичные отношения становятся для ребенка моделью всех отношений, которые развиваются у него впоследствии, так как люди, заботящиеся о младенце, фактически становятся посредниками между ним и окружающим его внешним миром.
Многие из нас подвержены так называемой «ходячей депрессии» или даже «улыбающейся депрессии». Мы неплохо справляемся с собой, но остающаяся на душе тяжесть не позволяет появиться ощущению свободы, которое тоже является частью нашего странствия. Такая депрессия встречается повсеместно и часто остается незамеченной. Она не дает почувствовать вкус жизни. Человек может скрыто ей содействовать, считая себя неполноценным и не отвечая на вызов, который бросает ему жизнь.
Задача, которая встает перед человеком, погрузившимся в глубину этого душевного омута, состоит в том, чтобы достичь уровня сознания, достаточного для того, чтобы увидеть различия между тем, какими мы были в прошлом, и тем, что мы представляем собой сейчас. С психологической точки зрения, никто из нас не может пойти вперед, не сказав: «Я уже не тот, над кем имеет власть прошлое, а тот, кто делает собственный выбор». Такой человек может осознать, что в раннем детстве ребенок получает не эмоциональную травму, а интериоризирует внешние отношения, на которые он не может повлиять. А тогда он может начать накапливать необходимую ему для жизни энергию, которая раньше тратилась впустую.
Джекоб был сыном родителей-юристов, считавших, что сын тоже обязательно должен стать юристом. В детстве они постоянно к нему придирались и выражали свое недовольство; если он не был самым лучшим, они его стыдили и унижали. В конечном счете Джекоб стал врачом – не из любви к медицине и не из стремления исцелять людей, а потому что считал: медицина поможет ему заслужить любовь и одобрение родителей. Разумеется, нарциссические потребности родителей Джекобу все равно удовлетворить не удалось, и что бы он ни делал, они не были довольны. Хотя он был хорошим врачом и даже получал от своей работы удовлетворение, в возрасте около сорока лет он оказался в глубокой депрессии.
Депрессия в среднем возрасте очень широко распространена. Оказывается, что в это время ложное Я, рефлекторно сформировавшееся как ответная реакция человека на все злоключения, происходящие с ним в детстве, вступает в конфронтацию с его истинным Я, стремящимся найти свое внешнее выражение, и эта конфронтация оказывается необходимой и неизбежной. В таком случае борьба противоположностей переживается как невроз. Люди, которые решили, что не хотят осознавать смысл и причину своих страданий, заходят в тупик в своем развитии и причиняют страдания тем, кто их окружает.
Депрессия в среднем возрасте, а по существу, в любом возрасте, когда человеческая психика стремится расширить сознание или повысить его уровень, указывает на подавление жизненной силы. Стремясь еще больше отделить свое природное, инстинктивное Я от сформированного, реактивного Я, мы становимся злейшими врагами самим себе. Такое искажение природных побуждений вызывает депрессию независимо от того, осознаем мы ее или нет. Поэтому, кроме нормальных колебаний настроения, всякий человек испытывает депрессию. В каждом конкретном случае следует задать себе ключевой вопрос:
Подобно растению, ребенок будет гнуться изо всех сил и даже себя уродовать, чтобы получить тепло и свет. Джекоб уродовал себя всю жизнь, стремясь получить от родителей внимание и заботу, т. е. поддерживающую его энергию, но он никогда ее не ощущал, так как родительский нарциссизм, наоборот, впитывал энергию извне и ничего не возвращал обратно. Может быть, Джекобу, да и нам самим, природой было предназначено стать шоферами-дальнобойщиками, бардами, исполняющими песни в стиле «кантри», или простыми бездельниками, но мы гнулись и изощрялись, чтобы получить необходимый нам «родительский свет». Изучая свои сновидения и проходя терапию, Джекоб пришел к выводу, что у него не было призвания стать врачом, но он стал им прежде всего потому, чтобы получить одобрение родителей. Профессиональные успехи свидетельствовали о его способностях, но вместе с тем – об искажении его внутренних побуждений. Следует ли в таком случае ожидать наступления депрессии? К счастью, Джекоб обладал силой воли, которая позволила ему погрузиться в глубину своей депрессии и оказаться на самом дне колодца. Так он начал исцелять свою душу.
Другой мужчина по имени Эдвард унаследовал семейный бизнес. Путь, который многим кажется вступлением в жизнь с богатством и связями, по его мнению, привел его в западню. Его сновидения служили тому драматическим свидетельством, но Эдвард чувствовал свои обязательства перед женой, семьей, своими подчиненными и считал, что ему на роду написано работать для удовлетворения общих интересов. Ему очень хотелось сочинять музыку и общаться с творческими людьми, но его обязательства перед другими были непреложными. Как только он делал попытку воплотить в жизнь свою мечту, он сразу же ощущал чувство вины. Когда Эдвард писал музыку, он находился в подавленном состоянии, ощущая вину и испытывая депрессию. Как долго он сможет выдержать борьбу между долгом и желанием? Полагаю, достаточно долго, пока не появится трансцендентное третье, и тогда он увидит свой путь, а депрессия останется в прошлом.
Внутреннему конфликту и Джекоба, и Эдварда присущ парадокс, который затрагивает каждого из нас. Джекобу, чтобы стать самим собой, следует расстаться с вполне оправданной детской надеждой на то, чтобы его принимали таким, какой он есть. Отказаться от этой надежды, научившись себя любить и быть в себе уверенным, – значит оставаться в депрессии. Зачастую, чтобы выйти из депрессии, нам следует пойти на риск и открыться тому, чего мы боимся больше всего, что препятствует нашему личностному росту. Если Эдвард откликнется на зов своей души, то скорее всего окажется во власти страха, защитой от которого является чувство вины, – страха перед одиночеством вследствие фрустрирующих его ожиданий окружающих.
Таким образом, перед нами сложный выбор: тревога или депрессия. Вняв зову души и сделав шаг вперед, мы можем испытать очень сильную и острую тревогу. Отказавшись сделать этот шаг и подавив душевный порыв, мы испытаем депрессию. В таком сложном случае следует выбрать тревогу, ибо такой выбор – это, по крайней мере, путь, ведущий к личностному развитию; депрессия – это тупик и неудача в жизни.
Кроме того, мы можем испытывать «групповую» депрессию. Оказавшись вместе со многими другими людьми в исторической ловушке половых, социальных и экономических ограничений и до сих пор пребывая в ней, мы убеждаемся в том, что депрессия – это всеобщее явление. Едва скрытую депрессию можно наблюдать в масштабах целой страны (я об этом говорил в Ирландии). Вполне возможно, что если человек живет в то время, когда мифы не созвучны его душе, он может испытывать некую форму культурной депрессии. Если наши социальные роли не соответствуют нашему внутреннему образу, это несоответствие мы часто будем ощущать как депрессию, не считая ее таковой. Очень трудно спуститься на дно колодца, если не знаешь, существует ли оно вообще.
Юнгианские психологи находят терапевтическую ценность в невротической депрессии. По их мнению, такая психодинамика обусловлена регрессией энергии под воздействием cамости и, как ночная регрессия, сон, служит восстановлению равновесия и исцелению души и тела. На языке метафоры это значит, что если некая жизненно важная часть нашей личности осталась позади, очень важно вернуться и найти ее, извлечь на поверхность, интегрировать и прожить. Подобно тому как шаман входит в мир духов, восстанавливает эту отделившуюся часть души и возвращает ее обратно, чтобы с ней воссоединиться, в процессе терапии мы обязаны найти то, что осталось позади, и извлечь это на поверхность.
Терапевты, занимающиеся глубинной психологией, уделяют особое внимание сновидениям, потому что сны приходят к людям не только с самого дна колодца, но даже из более глубокой скважины в его дне. Поэтому мы можем поощрять применение техники активного воображения, которая позволяет активизировать вытесненное психическое содержание. Сумев осознать этот материал, мы, как правило, находим выход из депрессии. Наша психика использует депрессию, чтобы привлечь наше внимание и указать нам на то, что где-то в глубине нас кроется ложь. Поняв терапевтическую ценность депрессии и пройдя через нее, словно по нити Ариадны, через лабиринт психики, в каком-то смысле можно с ней подружиться. В общем, если бы нам не было больно, психика была бы уже мертва. Боль и страдания – явный признак того, что остается нечто живое, ожидающее нашего призыва снова вернуться к жизни.
Разумеется, при каждом погружении в омут перед человеком встает задача. От него требуется немало мужества, чтобы с должным вниманием отнестись к депрессии, не пытаясь избавиться от нее с помощью медикаментов или отвлечься от присущих ей страданий. У нее есть глубинный смысл, существующий отдельно от сознания, но полный жизни и динамики. Хотя депрессия истощает энергию сознания, эта энергия никуда не исчезает. Она уходит в бессознательное, в «мир мертвых», и, подобно Орфею, который туда спустился, чтобы встретиться с силами тьмы, а может быть, очаровать их, нам тоже нужно погрузиться в глубину, оказаться в депрессии и обрести огромные сокровища своей души.
Ощущение ненужности: царство уныния
В чем заключается разница между душой и духом? Если в душе сосредоточена целеустремленность жизни, заложенная в человеке природой, то в духе – энергия, либидо, эрос, предназначенный для совершения странствия. Можно сказать, что, оказавшись в состоянии депрессии, мы лишаемся силы духа и пребываем в унынии, утратив необходимую для странствия энергию. Как мы уже отмечали, энергия никуда не пропадает, а просто «погружается на дно колодца». Уныние характеризуется ощущением опустошенности, отсутствием энергии, необходимой для того, чтобы преодолеть психологическую «пустыню». Отсутствие желаний, радости, наступление апатии, моральное падение – кто не попадал в эти гиблые места на некоторое время, иногда на годы?
Этимологически слово «
В Средние века считали, что время от времени люди переживают духовное оцепенение (
С ощущением духовного оцепенения сходно ощущение скуки. Куда бы ни направлялась психическая энергия – на продолжительную и монотонную деятельность, на противодействие ей или на осуществление какой-то далекой цели, все равно возникает скука. Многие современные профессии заключаются в однообразном повторении ограниченного набора искусственных действий. Даже профессионалы испытывают напряжение при прохождении строгой системы отбора, совершенно лишенной внимания к уникальности и разносторонности человеческой души. По существу, оказывается: чем больше у человека внешних успехов, чем больше он получает социального одобрения, тем больше он становится заложником этого успеха и постоянно растущих собственных обязательств и ожиданий окружающих. Такой успех может очень сильно ограничить душевные устремления. Как только у нас истощится интерес к работе и начнется спад энтузиазма, сразу появится незваный гость – скука. Чарльз Калеб Колтон заметил: «Скука создала больше азартных игроков, чем жадность, больше пьющих, чем жажда, и, наверное, столько же самоубийств, сколько отчаяние»[76].
Характерные для нашего времени мифологические искажения, которые слышатся в требованиях производить все больше и все быстрее, приводят к тому, что нас в основном начинают оценивать по внешней продуктивности. Ни сексуальный скандал, ни финансовый крах, ни отсутствие вкуса – ничто для нашего современника не является столь постыдным, как ощущение своей несостоятельности. Нам приходится все время повторяться как актерам, имеющим определенный типаж и вынужденным ограничиваться исполнением единственной роли, отвечающей ожиданиям публики. Все больше и все быстрее, но – увы! – как заметил Жан Поль Рихтер: «Никому жизнь не кажется более унылой, чем людям, которые стараются ускорить ее течение»[77].
Но для наших дальних предков время текло неспешно, а потому они могли спокойно исследовать каждый его момент. Нам же не хватает времени, чтобы отвечать предъявляемым к нам требованиям. Иллюзорность успеха и навязчивая одержимость ожиданий заставляет нас испытывать скуку и ту душевную пустоту, которая обусловлена ощущением своей бесполезности и ненужности.
Как и в других состояниях душевного омута, здесь возникает психологическая задача. Жизнь дает нам энергию, достаточную для совершения странствия. Допустим, что большая часть этой энергии уходит на то, чтобы выживать, но ощущение своей ненужности заставляет нас признать, что мы жили не в ладах с самими собой. Жизнь может быть проще, чем мы себе представляем, живя в индустриальном обществе. Нам остаются доступными только две независимые психические функции: чувственная и поток энергии. Этот двойной ресурс становится для нас неизменным руководством к тому, как прожить жизнь. Любой ребенок, любой крестьянин, разумеется, это знает, но большинство из нас это забыли.
Чувственная функция сообщает нам о том, что для нас хорошо, а что – нет. К сожалению, многие из нас очень давно утратили контакт с этой функцией и даже намеренно ею пренебрегают ради того, чтобы быть продуктивными. Мы не выбираем чувства; они – независимые средства анализа качества нашей жизни. Мы лишь можем захотеть их осознать, а потом решить, действовать или нет в соответствии с ними. Точно так же приток и отток энергии, естественная функция живого человека, становится жизненно важной в определении того, насколько правилен совершенный нами выбор. Если наши действия правильны, мы ощущаем приток энергии. Нам слишком часто приходится направлять свои чувства и свою энергию на решение скучных и неинтересных задач. Мы научились это делать, так как нас за это поощряли, и если мы остановимся, нам обязательно станет стыдно.
Но если человек ощущает свою ненужность и отсутствие живого интереса, то усложняется решение стоящей перед ним задачи достижения осознания. Перед каждым из нас стоит вопрос, который поставил Юнг: от решения какой проблемы уклоняется этот человек? В подавляющем большинстве случаев мы избегаем нести ответственность за свою жизнь. В детстве мы хорошо, даже слишком хорошо понимаем свое бессилие; мы интериоризируем образы авторитетных для нас людей и социальные нормы, а позже, став взрослыми и превратившись в «рабочие винтики», мы рабски подчиняемся этим авторитетам и этим нормам. Любая попытка им противоречить вызывает у нас ложное ощущение вины и тревоги. Но ощущение ненужности, потеря привычки направлять свою энергию для достижения духовных целей уводит нас все дальше от нашего истинного Я.
Только точное представление о потере энергии позволит нам определить, где происходит ее расщепление. Потеря энергии является обратимой. Если мы решили исцелить свою душу, то можем вернуть свою энергию и эффективно ее использовать. Мы обязаны взять на себя ответственность за свою жизнь, со всеми ее тяготами и обязательствами перед другими людьми. Ощущение ненужности – это протест души, которая сама лишает нас энергии, так как недовольна тем, как ее использует Эго. Столь серьезную критику бессознательного можно оставить без внимания, но тогда нужно ждать усиления симптомов. Душа не допустит издевательства над собой. Хотя ее ворчание всегда начинается не вовремя, – это по-настоящему дружеское предупреждение, что нам следует изменить свою жизнь. Как только мы попытаемся решить эту задачу, к нам вернется энергия.
Отчаяние: самый мрачный ворон
Отчаяться – значит жить без надежды, без перспективы и без возможности выбора. В иудео-христианской традиции отчаяние – это грех, так как оно посягает на власть Бога, определяет Запредельное, ограничивает Творца. В силу многих причин отчаяние может считаться самым ужасным из всех душевных омутов, ибо из него не видно никакого выхода. Отчаяние сводит на нет даже героический порыв Шелли, который в своей лирической драме «Освобожденный Прометей»[78] призывает «надеяться, пока надежда не создаст из собственных руин то, чем она нас привлекает». То же самое имел в виду английский премьер-министр Бенджамин Дизраэли, хорошо знавший, что такое поражения, предрассудки и потери, когда заметил, что «отчаяние – это вывод, к которому приходят дураки»[79].
Поделиться книгой: