Душевные омуты. Возвращение к жизни после тяжелых потрясений

Но большинство наших современников лишены возможности исповедаться либо потому, что соблюдают другие традиции, либо потому, что утратили опору в вере и религиозных догмах. Илси будет всегда ходить по кругу в поисках Избранных, ибо даже если она кого-то из них найдет, ее вере скорее всего не хватит силы, чтобы на нее снизошла благодать. И все же даже люди, далекие от священного таинства исповеди, могут быть приобщены к переживаниям, обозначенным тремя словами: признание, искупление и облегчение.

Для человека, созревшего для подлинного осознания своего чувства вины, переживание признания является очень существенным, оно включает признание ущерба, нанесенного себе или другим. Возможно, сначала человек объективно не понимает причиненного им вреда, но когда он сможет его признать, его сознание должно четко сказать: да, я это сделал, да, это получилось из-за меня, да, я несу за это ответственность. У социопатов и людей с некоторыми психическими отклонениями деятельность Эго нарушена так, что они не могут взять на себя такую ответственность; им остается лишь лгать не только другим, но и себе, периодически проецируя ответственность на окружающих.

Широко распространено ложное представление о том, что психотерапия в основном занимается осуждением родителей или социально-экономических условий, а не решает проблемы, актуальные для человека здесь-и-теперь. Хотя в основном наша личность формируется под влиянием родителей и окружающих условий, сущность терапии заключается в том, чтобы помочь человеку признать свою ответственность за сделанный им выбор, за свою собственную жизнь. Все остальное является увиливанием от состояния истинной взрослости. Такое признание может быть смиренным, даже молчаливым, но дальнейшее отрицание или отсутствие осознания вины привязывает человека к его прошлому, лишая его всякой надежды на изменение. Поэтому большая часть работы в программе «Двенадцать шагов» основана на прекращении человеком отрицания, принятии им ответственности за свою жизнь и, насколько возможно, – на искуплении причиненного зла.

Искупление возможно далеко не всегда. Многое из того, что сделано, исправить уже нельзя. Илси уже никогда не удастся вернуть детей. Она пыталась принять их веру, но это искреннее устремление в конечном счете оказалось бесполезным и даже нелепым. Она отказалась от того, чтобы самой иметь детей, возможно, потому, что не могла видеть лица детей из Майданека, а возможно, потому, что хотела себя наказать. Но она не смогла исправить то, что сделала раньше. Если же то, что сделано в прошлом, можно исправить, главное – это признать, что такое исправление имеет смысл лишь вместе с подлинным раскаянием. Иначе произойдет материализация души и в конечном счете мы ничего не добьемся. В большинстве случаев искупление становится символическим и при этом ничуть не менее реальным, оно несомненно представляет собой психологическое возвращение к тому, что хотелось бы исправить.

Здесь становится отчасти ясно, как и почему наша система наказания оказывается столь неэффективной. Даже в понятиях заключение и исправительное заведение содержится указание на то, что осужденный лишается психологической поддержки общества, что он должен быть «заключен» и морально «реформирован». В основе нашей системы, по существу, лежит наказание, и поэтому редко встает вопрос: как можно помочь законно осужденному человеку осознать свое пагубное поведение и признать свою ответственность вместо того, чтобы клеймить общество или просто ссылаться на злой рок.

Когда раскаяние является искренним, когда реальное или символическое искупление приносит свои плоды, можно ощутить благодать облегчения. Для тех, кто до сих пор сохранил в себе внутреннюю потребность исповедаться, в качестве посредника Бога может выступить священник, который скажет человеку о прощении и отпущении грехов, т. е. об облегчении тяжести его вины. Считалось, что это облегчение наступает по воле Бога; его нельзя заработать, ибо оно основано на раскаянии; это вымоленная милость. Для неверующих людей вымолить милость не так просто. Тем не менее последовательный процесс признания, искупления и облегчения может быть доступен тем, кто стремится к расширению границ сознания. Такое расширение обязывает человека признать свою собственную Тень, и, овладевая ею, принимая за нее ответственность, человек начинает по-новому смотреть на мир.

Юнг очень убедительно описал благотворное признание вины. Оно вовсе не означает ее отрицания или избегания и определенно не имеет ничего общего с привязанностью к прошлому:

Такой человек знает все плохое, что есть в мире и внутри него, и, научившись обращаться со своей Тенью, делает нечто вполне реальное для мира в целом. Он смог вынести на своих плечах хотя бы мельчайшую часть гигантских, неразрешенных социальных проблем современности… Как может любой человек смотреть вперед, если он не видит даже самого себя, и тогда мрак бессознательного переносится на то, что он делает[26].

Вина как защита от страха

Чаще всего, наверное, даже в подавляющем большинстве случаев, мы называем виной то, что в действительности виной не является в том понимании, о котором мы говорили выше. Чаще всего это связано с ощущением тошноты или ослепления, или с онемением конечностей. Очень важно, что такое ощущение часто вызывает психосоматические симптомы, которые всегда указывают на наличие скрытого комплекса. Признаком активизированного комплекса (который более подробно будет обсуждаться в главе 8) является избыточная психическая энергия человека по сравнению с той, которую требует данная ситуация; в таких случаях у него возникает соматическое расстройство и он переживает свои чувства телесно. Эти телесные симптомы указывают на то, что изменения в психике, которые происходят у человека, не достигают уровня его сознания.

Более того, значительная часть чувства, которое мы называем виной, является защитой против возрастания страха; это побочная реакция на переживание тревоги, с которой чувство вины в тот момент сливается настолько, что перестает от нее отличаться. Например, нам часто приходится слышать, что люди чувствуют себя виноватыми, кому-то сказав «нет» или испытывая раздражение, или не став совершенными родителями. Такие чувства постепенно развивались у них еще с детства. Естественный нарциссизм ребенка спонтанно выражает все желания – и немедленно наталкивается на сплоченный мир взрослых с его неограниченной властью наказывать или воздерживаться от одобрения и проявления чувств. В такой эмоциональной пустыне не может выжить ни один ребенок, поэтому он быстро учится сдерживать и скрывать от окружающих свои чувства.

Один мужчина вспоминал, как в шестилетнем возрасте он запел на крыльце своего дома. Его мать закричала, чтобы он перестал «шуметь», и он поклялся, что больше никогда не станет петь. Несколько позже на обязательном уроке пения в средней школе он не раскрыл рта. Когда учитель понял, что мальчик в буквальном смысле не может петь, он разрешил ему всю четверть на репетициях хора стоять в последнем ряду и молчать, а потом поставил ему зачетный балл. Став взрослым, этот мужчина даже под душем не мог решиться запеть. Эта проблема может показаться достаточно простой, в особенности по сравнению с серьезными случаями насилия, которые совершаются над детьми, но она прекрасно иллюстрирует силу воздействия интериоризированной конфронтации с всемогущим родителем. В результате таких конфронтаций с властной фигурой, которые неизбежно происходят при социализации каждого из нас, человек ограничивает свои внутренние побуждения. Через какое-то время у него может даже сформироваться защита от любой эмоционально заряженной потребности, и в конечном счете утрачивается контакт со своими реальными чувствами.

Чувство, которое называется виной, зачастую является защитной реакцией ребенка. Ощущение тошноты и внезапного холода – характерные состояния, возникающие у человека при рефлекторных воспоминаниях о детских скитаниях в пустыне родительского неодобрения. Словно при реальном внутреннем побуждении (например, при возникновении импульса гнева) «автоматически тянется рука», похожая на руку управляющего машиной человека, которая гасит это побуждение и этот импульс. Такая рефлекторная реакция может управлять жизнью человека, вызывая у него мучительные страдания от самоотчуждения. Например, чувство вины за сказанное когда-то «нет», по существу, становится защитой от возможного неудовольствия Другого, а потому активизирует огромную эмоциональную энергию.

Такая мнимая вина может появиться из опасений вызвать у других людей обиду, ревность, ярость, вожделение и целую совокупность других эмоций, составляющих содержание Тени. Юнг заметил, что если у человека отсутствует Тень, – а это значит, что он ее не осознает и тщательно от нее защищается, – то этот человек является ограниченным. Большинство из нас воспитывали так, чтобы мы были хорошими, а не настоящими; приспосабливающимися, а не надежными, адаптивными, а не уверенными в себе. Представим себе программу «Двенадцать шагов» для «восстановления хороших людей», в процессе которой человек рассказывает о том, как проявлял искреннюю доброту в последнюю неделю и одновременно сожалел об этом; или же как, решив перестать быть хорошим, он почувствовал вину.

Вина как защита от глубокого страха не позволяет человеку быть самим собой. Она отражает не поддающуюся измерению власть ранних ограничений. И она дает человеку шанс вновь обрести инициативу. В моменты, когда человек ощущает вину, его следует побудить задать себе вопрос: «От чего я защищаюсь?» Как правило, объяснение человека сводится к страху, что реализация принятого им решения кого-то сделает несчастным.

Чтобы стать в реальном мире настоящим человеком, а не эмоциональным хамелеоном, следует определить для себя систему приоритетов; желание доставлять окружающим удовольствие не должно занимать в ней главенствующее место. Страх, поднимающийся из глубины души человека, может захлестнуть и переполнить его, потому что этот страх зародился еще во время чрезвычайной эмоциональной детской уязвимости. Так как энергия никуда не исчезает, а остается в бессознательном, она может прорваться на поверхность с парализующей силой. В такие моменты человек не живет в настоящем, а находится в состоянии детского бессилия. Человек забывает, что с тех пор он стал взрослым, который при сознательном поведении может принимать значимые решения и вызывать у окружающих неудовольствие, если сочтет это необходимым.

Поскольку такая вина является мнимой виной, а не мужественным признанием своей неправоты в отношении окружающих, возможно, человеку вполне достаточно проработать сопутствующий страх, чтобы достичь состояния взрослости. Оказаться во власти чувства вины – значит все еще быть привязанным к своему детству. При осознании природы этого тошнотворного чувства такая сильная привязанность перестает быть бессознательной, а следовательно, приемлемой.

Экзистенциальная вина

Последняя разновидность вины носит экзистенциальный характер; она является неизбежной спутницей человеческого существа. Например, мы знаем основной закон, согласно которому за жизнью следует смерть. Жизнь и смерть – это не только систола и диастола космоса; в основе самой жизни лежит убийство. Чтобы выжить, мы убиваем животных. Если мы становимся вегетарианцами, то убиваем растительную жизнь. Прекратив есть, мы совершим самоубийство. По этой причине наши предки перед едой совершали молитву, которая была не только благодарностью, но и признанием того, что наша потребность в еде удовлетворяется актом убийства. По той же причине в древних цивилизациях до и после охоты, а также в процессе употребления пищи совершались жертвоприношения, цель которых заключалась в выражении своей сопричастности к циклу смерти – возрождения, присущему архетипу Великой Матери[27].

Даже не участвуя в круговороте жертвоприношения, мы продолжаем конкурировать, вступая в рыночные отношения, и брать что-то у других для себя. Если одна часть населения земного шара процветает, это процветание может происходить за счет другой половины. Если где-то происходит экономический подъем, он может происходить за счет окружающей среды, и т. д. Эта дилемма присуща человеческой природе. Она проявляется во множестве известных мифов различных вероучений. Например, в иудео-христианской традиции вина Адама и Евы является неизбежной, неминуемой и закономерной. Они вкусили плод с Древа познания Добра и Зла. Как только они вышли из стадии инфантильности, им сразу открылась истинная суть происходящего, состоящая в том, что они живут за счет других, что они различаются по своей чувствительности, ответственности, независимо от того, насколько они уверены в своей невиновности. Их изгнание из Рая оказалось естественным расставанием с невиновностью, с инфантильным бессознательным и с выбором, свободным от тягостных последствий. Позднее им придется страдать от того, что во многих случаях, когда им понадобится делать выбор, это будет выбор не между хорошим и плохим, а между разными оттенками скучной морали. Им придется признать двусмысленность своей морали и свое индивидуальное и культурное раздвоение.

Обратимся к роману Альбера Камю «Падение». Хотя Камю родился в Алжире, он был приверженцем иудео-христианской религиозной традиции. Став французским писателем, в своем современнике он видел чудовищное раздвоение: с одной стороны, он распознал, как из глубин цивилизации появляется Холокост, а с другой стороны, ощущал шаткость своей нравственной позиции. Без признания этой двойственности человек упал бы с высоты возведенной им башни самовозвеличивания, но вместе с этим падением обязательно пришло бы начало осознания, неизбежное ощущение унижения при погружении в нравственную трясину, а значит, и способность к расширению психологических возможностей.

Такая униженная личность оказывается не только более интересной, но и более человечной. Наверное, то же самое осознал Блейк, когда читал «Потерянный рай». «Мильтон, – писал он, – принял сторону Дьявола, хотя сам этого не понимал»[28]. При всех своих проблемах с моралью Сатана гораздо более интересен по сравнению с «ванильным Божеством». Конечно, Сатана повинен в гордыне, но фактически его психология имеет с нашей гораздо больше сходства, чем различия, его противоречивость и экзистенциальная вина при всей их пагубности все-таки очень многогранны.

Луиджи Зойя в своей книге «Величие и вина» прослеживает ритм периодического чередования гордыни и возмездия, человеческой склонности к высокомерному приписыванию себе божественных черт и мучительного страдания после ответной реакции Вселенной, которая приводит человека к смирению, исправлению и восстановлению внутреннего равновесия[29]. По мнению Зойи, история отражает индивидуальную психологию человека, спроецированную «на более широкую сцену». Главную роль играет потребность Эго в безопасности, но Эго склонно к самообману, инфляции и построению масштабных нереальных планов, которые могут быть связаны с уничтожением природы ради проведения очередной скоростной трассы, полетом на очередную звезду или даже борьбой со смертью как врагом человечества.

Высокомерие Эго можно назвать комплексом Фауста, главного героя трагедии Гете. С одной стороны, его многочисленные устремления благородны, а с другой стороны, он бессилен в стремлении выйти за пределы своего понимания и контролировать происходящее. Фаустовы взлеты и падения создали основу современного мира с его чудесами и ужасами. Зойя полагает, что каждый из нас виновен в каждом отступлении от своей истинной сущности; эта вина мешает нам спать и служит причиной «недомоганий» наших современников. Об этом в начале ХХ столетия написал Рильке: «…нам вовсе не так уж уютно в мире значений и знаков»[30]. Таким образом, пресловутый путь прогресса – это утверждение гордыни, за которое приходится расплачиваться ощущениями недомогания, заменяющими осознание экзистенциальной вины.

Мы не можем не обращать внимания на то, что самые добрые намерения имеют дурные последствия, поэтому вина стала обязательной составляющей современной жизни. Иудео-христианское понятие «греха» (происшедшее от еврейского выражения «не попасть в цель», как в стрельбе из лука) аналогично диалектической последовательности гордыни – возмездия. Неизбежно попадая в состояние двойственности, человек должен по-прежнему нести на себе бремя вины. Чтобы осознать неизбежность проявления этого «больного воображения», этой гордыни, этого греха, требуется расширение сознания. Осознание своих неизбежных бессознательных ошибок – это первый шаг человека к самопринятию.

Наверное, это чувство экзистенциальной вины выдержать сложнее всего. Осознание своей ответственности не только за содеянное, но и за многое из того, что не удалось совершить, может сделать нас более человечными, но при этом углубить нашу боль. В моей книге «По следу богов: место мифа в современной жизни» речь идет о том, как Достоевский, Конрад и Камю изображали внутреннюю противоречивость оглушенного осознанием современника, который мог испытывать лишь непомерное чувство стыда перед избранным им миром. В такой конфронтации с виной много иронии. В отличие от трагического или комического ощущения жизни, чувство иронии не может исцелять. Ироничное сознание может видеть «трагические ошибки», понимать их последствия, но оно никогда не поможет ни искупить их, ни избежать. У такого человека сознание всегда будет источником неприятностей, но вместе с тем, как заметил Юнг, маловероятно, чтобы он взял на себя частицу того бремени, которое несет на себе общество.

Как часто нам приходится сталкиваться со своими ложными убеждениями. Нельзя сказать, что мы виноваты в том, что являемся невротиками или что слишком поглощены собой; но если мы являемся невротиками или слишком поглощены собой и это осознаем, значит, нам не хватает мужества или воли, чтобы изменить себя. Точно так же, как психика «знает», когда полученные в жизни эмоциональные травмы сдерживают или искажают ее желания, она «знает» и где-то «фиксирует» наш разлад с самим собой. А кто этого не знает? А кто где-то глубоко внутри этого не осознает? И разве мы не продолжаем жить в разладе с самим собой? В этом и заключается экзистенциальная вина, которой нельзя избежать; ее можно или отрицать, или признать, погрузившись глубоко в себя.

Если мы признаем свою причастность к мировому злу, а также зло, которое совершаем мы сами, то, наверное, самая сложная проблема будет заключаться в том, чтобы себя простить. В первой половине жизни неизбежно преобладает беззаботность; но сущностью мучительного страдания, которое наступает в среднем возрасте, становится подсчет: что мы сделали для себя, а что – для других. Самое важное и самое трудное – научиться себя прощать. Человеческое Я, получившее прощение, гораздо свободнее идет вперед, вооружившись окрепшим, расширенным и углубленным сознанием, которое делает жизнь человека намного богаче. Но такое прощение самого себя в результате искренней исповеди, символического исправления и последующего освобождения происходит очень редко. Большинство из нас не получает индивидуального прощения, и тогда вторая половина жизни серьезно усугубляется пагубными последствиями поступков, совершенных в первой половине. Как трудно и вместе с тем как важно усвоить определение благодати, которое дал Пауль Тиллих: «Примиритесь с тем, что с вами мирятся, несмотря на то, что с вами примириться нельзя»[31]. Именно такая поразительная благодать, такое освобождение души необходимы, чтобы проникнуть в глубину бытия.

Существует еще один вид экзистенциальной вины, препятствующей душевным устремлениям. Развитие личности иногда требует нарушения запретов, которые когда-то считались безусловными. Чтобы стать взрослым, каждый ребенок иногда должен совершать поступки вопреки родительской воле. Ни один родитель не может раз и навсегда знать, что хорошо для ребенка, а что плохо, поэтому ребенок должен покинуть родительский дом в буквальном и переносном смысле слова. В недавнем прошлом было принято наказывать детей за то, что они не оставались с родителями и не заботились о них. Те, кто оставались дома в ущерб собственной индивидуации, впоследствии часто испытывали горечь и депрессию. Те, кто получили свободу, все равно чувствовали себя виноватыми, словно продолжали оставаться родительской собственностью и сознательно или бессознательно ограничивали себя тем уровнем психологического развития, которого достигли родители.

Точно так же во имя личностного роста человек должен нарушать обязательства. Многие из нас, испытывая насилие со стороны других, тем не менее сохраняют эти отношения из-за ощущения того, что они называют виной, и не могут понять, что и они тоже призваны пройти свой собственный путь. Иногда человек должен совершить то, что в мифе называется «святотатством», и нарушить то, что ему кажется социальной нормой. Человек должен жить в соответствии со своим призванием, даже испытывая такое тяжкое бремя последствий своего поведения, как чувство вины. Одним из таких примеров является сознательный протест. История может простить бунтаря, но общество редко его прощает, и зачастую у человека не остается выбора.

Вина связывает нас с прошлым, поэтому она мешает нам ясно видеть настоящее и будущее и даже разрушает его. Чтобы осознать вину, мы должны научиться различать ее разновидности, заставляющие нас страдать. Реальная вина – это способ зрелого человека взять на себя ответственность. Избегание ответственности не только регрессивно по своему характеру; оно означает, что человек никогда не сможет выйти за рамки своего неинтегрированного переживания. Одна моя подруга как-то сказала: «С прошлой виной далеко не уйдешь». По-моему, под этим она имела в виду следующее: много жизненной энергии тратится на прошлое и тем самым отвлекается от практической деятельности в новых направлениях. Только через интеграцию вины можно достичь нового осознания, которое позволит увидеть новые пути в жизни.

«Зрелая» интеграция вины требует от человека признать, что когда-то он сделал неправильный выбор, и тогда исправление ошибки часто станет символическим, а не буквальным, и у человека появится возможность освобождения от вины. Мнимое чувство вины – это часто повторяющаяся, крайне рациональная защита от невыносимого страха. В подавляющем большинстве случаев сила и специфика этого страха свидетельствуют о том, что он исходит из раннего детства, когда жизненные события зачастую бывают настолько тяжелы, что ребенок не может их осознать, оценить и интегрировать. Если человеку удается избавиться от скрытой тревоги, он может восстановить сознательную установку и обрести свободу выбора.

Экзистенциальная вина – самая тяжелая вина, от которой, наверное, сложнее всего избавиться. Каждый человек, достигший определенного уровня сознания и моральной зрелости, оказывается окутанным паутиной нравственных проблем, через которую ему приходится пробираться. Мы не можем сделать выбор, не можем даже отдать предпочтение чему-то, не затронув в той или иной степени чьих-то интересов. Признать наличие этой паутины, состоящей из нравственных проблем – значит попасть в плен неоднозначности человеческого бытия. По той же причине невозможно жить без высокомерия, греха или самообмана.

Такое внутреннее противоречие вызывает противодействие, которoе приводит к тому, что последствия нашего выбора оборачиваются против нас. Нам следует поразмышлять об иронии жизни и понять, подобно апостолу Павлу, что мы должны делать добро и не делаем, что мы являемся злейшими врагами самим себе, что большая часть содеянного нами не способствует целостности нашего Я и поэтому остается невостребованной.

Такое осознание может не принести облегчения, но оно является признаком зрелой личности, которая, определив характер вины, по крайней мере, имеет возможность в какой-то степени освободиться от связи с прошлым. Высвободившуюся энергию можно затем использовать для формирования представления о будущем.

Вместе с тем для большинства из нас образ Илси оказывается прототипом наших собственных тревожных скитаний. Она бродит по «стране вины», ища освобождения от прошлого и от самой себя. Я искренне надеюсь, что она найдет хотя бы одного Избранного и почувствует облегчение. А иногда и я тоже могу ощутить, как правой рукой обнимаю одну девочку, а левой тащу другую, с разбитой коленкой, которая цепляется за меня своей ручонкой, и этому страшному переходу никогда не будет конца.

Глава 2. Печаль, потери и предательство

То, что желанно, не достижимо

Дэвину тридцать восемь лет. Его отец был архитектором, архитектором стал и его брат, и сам Дэвин получил архитектурное образование и какое-то время служил архитектором. Он так часто пребывал в печали, переживая потери и предательство, что уже не знал, осталась ли у него душа.

Отец Дэвина – человек добрый, но властный, старый алкоголик, который делал людям добро и ожидал от них в ответ благодарности. Дэвин хорошо знал, как будет жить, когда станет взрослым: он будет архитектором, поселится неподалеку от родителей и станет о них заботиться. Его старший брат четко следовал этому правилу, и Дэвин уже прошел «стадию первой взрослости», в процессе которой детские переживания уже интериоризировались и превратились в совокупность представлений о себе и других, такие представления помогают ребенку рефлекторно развивать стратегии борьбы с тревожностью[32].

Дэвин стал архитектором, женился и поселился по соседству от родителей, оправдывая их ожидания. Его мать, будучи типичным созависимым человеком, исподволь этому способствовала. После смерти отца Дэвин сразу стал для нее эмоциональной опорой.

На первый взгляд, жена Дэвина Энни весьма отличалась от членов его семьи. Она обладала развитым интеллектом, способностями к сочинительству, активно участвовала в политической и общественной жизни, но ее часто преследовали перепады настроения, и у нее развилось пристрастие к алкоголю. Когда ей было 30 лет, у нее нашли рак, и Дэвин целиком посвятил себя жене – ухаживал за ней, пока та не умерла. Эта потеря на два года выбила его из колеи. Их совместная жизнь была бурной, трагичной и полной травматических переживаний, но Дэвин не мог не пожертвовать собой, так как с детства был «запрограммирован» заботиться о нуждающемся в помощи члене семьи. Он осознавал себя только в той роли, которую играл в семье. В подавляющем большинстве таких семей одному из детей по негласному бессознательному родительскому решению предназначается роль хранителя семейного очага, козла отпущения или утешителя всех страждущих. Дэвин безропотно возложил на себя эту роль и самоотверженно исполнял свое предназначение.

Дэвин пришел на терапию, жалуясь на психическую немоту, т. е. на отсутствие чувств, желаний и жизненных целей. Его жена умерла. Он больше не мог работать над архитектурными проектами и строить жизненные планы. Он больше не понимал, кто он и кем он хочет быть. К концу второго года терапии он стал встречаться с женщиной, с которой был знаком раньше. Денизу он знал давно, но прекратил с ней отношения, когда стал ухаживать за Энни. Дениза так и не вышла замуж, зато сделала профессиональную карьеру и была вполне самодостаточной женщиной и материально, и эмоционально. Рассказывая о возобновлении своих отношений с Денизой, Девин упоминал о ее вспыльчивости, но он был уверен в том, что в процессе будущей совместной жизни его подруга станет мягче. Однако он не мог объяснить, почему он был в этом уверен. Несмотря на свое восхищение Денизой и даже любовь к ней, он никак не мог снова представить себя в роли мужа.

Поставить Дэвину диагноз оказалось довольно просто: он страдал реактивной депрессией. Но поскольку эта депрессия продолжалась целый год после смерти жены и охватывала всю его жизнь, я посчитал, что депрессия была лишь вершиной айсберга – более серьезного недомогания и эмоционального расстройства. Жизнь Дэвина подошла к своей «поворотной точке», кризису среднего возраста, к «перевалу» между ложным Я, сформировавшимся при интериоризации отношений, сложившихся в родительской семье, и образом той личности, которой он хотел стать.

Независимо от того, когда у человека разрушается образ ложного Я, у него обычно наступает мучительное время дезориентации в жизни, время «блуждания в пустыне». По образному выражению Мэттью Арнольда, это «блужданье между двух миров: один из них уже мертв, другой еще бессилен, чтоб родиться»[33]. У человека не появляется никаких желаний, его не удовлетворяют никакие отношения, никакая карьера, никакое приложение своих сил; он становится инертен, теряет силу духа и всякое представление о возможности нового ощущения своего Я. В это время для Дэвина все утратило смысл, ибо он был сосредоточен на спасении своего ложного Я. Его душу еще как-то могли затронуть лишь чтение, любовь к музыке и наслаждение природой.

Во время терапии, в процессе которой постепенно устранялось его прежнее Я, практически уже переставшее действовать, нетрудно было обратиться к формированию его представления о будущем. Но любое представление о будущем должно формироваться эго-сознанием, а не возникать в глубине человеческой психики. В связи с этим у Дэвина появлялось сильное внутреннее противодействие, апатия, которая напоминала усталость, даже лень, фактически представлявшую собой сопротивление бесцельным странствиям. Весьма вероятно, что поворотной точкой в терапии стала та сессия, на которую Дэвин привел с собой Денизу. Он хотел объяснить ей свое кажущееся упрямство, внешнее сопротивление общению с ней, которое она воспринимала только как отвержение. Во время сессии, на которую они пришли вместе, Дениза сказала о своем отношении к матери Дэвина. Его мать относилась к Денизе по-дружески, но вместе с тем при любой возможности унижала собственного сына. «Единственное, что он действительно может, – говорила она, – это хорошо прибирать в доме».

Дениза отметила и то, что братья и сестры Дэвина часто вызывади его, чтобы он им срочно помог: посидеть с детьми, подкинуть их в аэропорт, навести порядок в доме, – и всегда преданный им Дэвин должен был им помогать. У меня сформировалось представление о Дэвине как об умном, одаренном мужчине, который все еще находится в плену отношений, присущих родительской семье. Его мать, достаточно опытная, чтобы внушить уверенность подруге своего сына, одновременно искала любую возможность, чтобы испортить отношения между ними с целью сохранить исключительное право влиять на него. Братья и сестры Дэвина также очень хорошо представляли себе роль, которую играл Дэвин в их семье, поэтому вполне сознательно извлекали из этого выгоду.

Глубже всего Дэвина бессознательно подавляла не потеря жены, а утрата своего Я вследствие постоянных требований и ожиданий со стороны окружающих в течение многих лет. Во время беседы с Денизой Дэвин стал постепенно осознавать эксплуататорскую сущность семейных родительских отношений. Тогда в нем снова проснулась жизненная сила, и он снова ощутил себя окрыленным желанием. (Этимологически слово desire [желание] происходит от сочетания латинских слов de и sidus [потерять свою путеводную звезду].) Как написал К. Дей-Льюис,

C желанием новым вперед устремись:Ведь там, где случалось любить нам и строить, —Пристанища нет человеку. – Лишь духов обительНаходится там, между парой огней[34].

Спустя две недели Дэвину приснился такой сон:

Я иду в Спектрум[35] на концерт Элвиса Пресли. Поскольку я собираюсь встретиться с Элвисом, мне очень важно, как я буду причесан. Элвис стоит на сцене и поет. Он очень молод, а поет одну из самых любимых моих песен. Слева от сцены находится ширма, за которой обнаженная женщина принимает ванну. Как только она выходит из душа, Элвис ловит мой взгляд и понимающе на меня смотрит. В его взгляде нет никакого подвоха. Наоборот, видимо, ее присутствие придает Элвису силы, энергию и ощущение полноты жизни. Женщина была частью представления, которое мог видеть только я.

На выходе из Спектрума я вижу стоящую неподалеку Энни. Она дает мне Библию, но это не христианская Библия. Энни говорит: «Она опять за свое», – и я понимаю, что эта Библия написана и проиллюстрирована ее сестрой Розой в период обострения шизофрении. На обложке книги изображена сцена из Апокалипсиса.

Я спрашиваю Энни, что мне с делать с этой книгой, и она отвечает: «Я хочу, чтобы ты ее отредактировал и оформил». Я чувствую, что разрываюсь на части. Я люблю Энни, но совершенно не хочу брать эту книгу, ибо в ней собрано все, что было плохого в наших отношениях: пагубное влияние наших семей, моя способность придавать большое значение проблемам другого человека и моя потребность в том, чтобы спасать Энни от нее самой и от окружающего мира.

Я осознаю, что Энни снова пьет. Понимаю, что она опять погрузилась в грусть, которую впитывает в себя извне. Я говорю ей, что собираюсь жениться на Денизе, но это не причиняет ей боли. Затем Энни произносит: «Все думали, что мы умрем вместе». Потом спрашивает: «А что слышно о футболе? Как “Филисы”? Как “Иглсы”?» Теперь я понимаю, что наша жизнь была глупой и поверхностной. Мы слишком долго жили, испытывая фальшивые чувства и при этом никогда не пытаясь осознать, что же было для нас важно. Я понимаю, что мы уже никогда не будем снова вместе, и чувствую грусть. Но я женюсь на Денизе, а Энни останется в грусти и одиночестве, потому что ей не остается ничего другого.

В этом сновидении проявляются огромные автономные силы, которые существуют в психике Дэвина и стремятся вернуть его к активной жизни из состояния живой смерти. Несмотря на внешнее бездействие из-за потери жены, в глубине его психики происходит переворот. Эта потеря заставила его радикально пересмотреть свою жизнь. Чтобы понять глубину этого переживания, нужно осознать, что самая большая потеря – это потеря своей психической целостности, что он скорбит не столько по жене, сколько по своей потерянной душе.

Один путь, позволивший Дэвину снова осознать свое Я, состоял в том, чтобы по достоинству оценить дар, которым оказался для него этот сон, – поразительное отражение его прошлого, предоставленное ему собственной психикой и позволившее осознать это прошлое и от него освободиться, чтобы двигаться дальше.

В своих ассоциациях к приведенному выше сновидению Дэвин связывал образ Элвиса Пресли с «мана-личностью» харизматического рок-музыканта. Песни Элвиса находили отклик в его душе, когда Дэвину, обремененному обязанностями перед другими, было совершенно не до песен. Можно предположить, что в образе обнаженной женщины на сцене, которую мог видеть только он один, откровенно раскрывалась его анима. Прежде чем думать о новых отношениях, ему следовало соединить феноменальную энергию, сосредоточенную в образе Элвиса, с ноуменальной[36] энергией анимы, т. е. с окрыляющим его желанием.

Фрагмент сновидения, в котором Энни протягивает Дэвину Библию, указывает не только на родительское наставление юному Дэвину заботиться о других, но и на наличие психоза в семье жены. Сестра жены Роза страдала психозом, ухаживал за ней в основном Дэвин. И в сновидении, и в жизни его обязанности заключались в том, чтобы что-либо проверить и привести в порядок, другие не хотели или не могли этого сделать. Но в своем сне Дэвин увидел то, что раньше не мог осознать: он больше не принадлежит к этому «миру жалости», в котором нужно выполнять за других их работу, спасая их от самих себя.

Теперь он увидел в Энни не только человека, который в нем постоянно нуждался и которого он был приучен опекать, но и человека поверхностного и провоцирующего: она переводит их глубокий и содержательный разговор на обсуждение успехов спортивных клубов «Филис» и «Иглс». И словно в древнегреческой трагедии, Дэвин видит, что он жил в иллюзорном мире и, испытывая грусть от потерь, теряя под ногами почву и скорбя о тех, кто остался в «мире мертвых», он готовит себя к жизни в новом мире, к новым отношениям, к новому ощущению своего Я. Спустя две недели после того, как Дэвину приснился этот сон, он и Дениза вступили в брак.

Только большая потеря может стать катализатором для конфронтации с другой потерей, которую человек испытывает так глубоко, что ее не осознает. Речь идет об утрате ощущения своего странствия. Девина смогла пробудить к жизни только печаль, которая в конечном счете заставила его признать свое самоотчуждение. И только предательство Энни помогло ему осознать сущность тех эксплуататорских отношений, которые сложились в родительской семье.

Скитаясь по этим гиблым местам души и прорабатывая присущие им печальные травмы, Дэвин открыл для себя жизнь, к которой он всегда стремился, – жизнь, которая была его собственной жизнью, а не жизнью другого человека. Глубоко переживая потери, печали и предательство, он открыл в себе желания и увидел свою путеводную звезду.

Потери и печаль

Наверное, во всем нашем странствии, полном бед и тревог, мы ощущаем потери практически столь же часто, как и экзистенциальный страх. С потерь начинается наша жизнь. Мы полностью отделяемся от защитного материнского лона, разрывая связь с сердцебиением космоса; жизнь вбрасывает нас в неведомый мир, который часто оказывается смертельно опасным. Эта родовая травма становится первой вехой на пути, заканчивающемся для нас потерей жизни. На этом пути постоянно случаются разные потери: безопасности, близких отношений, неосознанности, невинности, постепенно происходит потеря друзей, телесной энергии и определенных состояний эго-идентичности. Нет ничего удивительного в том, что во всех культурах существуют мифы, которые драматизируют ощущение этих потерь и разрыва отношений: мифы о грехопадении, об утрате состояния райского блаженства, миф о Золотом Веке, в основе которого лежит воспоминание о неразрывном единстве с матерью-природой. Точно так же и все люди испытывают глубокую тоску по этому единству.

Тема потерь красной нитью проходит через всю нашу культуру, начиная с самых сентиментальных лирических песен, в которых слышится жалоба, что с утратой возлюбленного жизнь теряет всякий смысл, и кончая самой страдальческой и пронзительной мольбой, в которой выражается страстное желание мистического соединения с Богом. Для Данте величайшей болью была потеря надежды, потеря спасения, потеря рая наряду с преследующими его воспоминаниями о надежде на это соединение – такой надежды сегодня уже нет. Наше эмоциональное состояние в первую очередь определяют потери. Если наша жизнь оказывается достаточно продолжительной, то мы теряем всех, кто имеет для нас ценность. Если же наша жизнь не столь продолжительна, то им придется потерять нас. Об этом очень хорошо сказал Рильке: «Так мы живем, прощаясь без конца»[37]. Мы «прощаемся» с людьми, с состоянием бытия, с самим моментом прощания. В других строках Рильке говорит об предопределенности прощания: «Смерть в себе, всю смерть в себе носить еще до жизни, носить, не зная злобы, это вот неописуемо»[38]. Немецкое слово Verlust, которое переводится как потери, буквально означает «пережить желание», чтобы затем пережить отсутствие объекта желания. За любым желанием всегда стоит потеря.

Двадцать пять веков назад Гаутама стал Буддой (тем, кто «проникает в суть вещей»). Он увидел, что жизнь – это непрекращающееся страдание. Это страдание прежде всего возникало из-за стремления Эго управлять природой, окружающими и даже смертью. Так как у нас не получается жить столько и так, как нам хочется, мы испытываем страдания в соответствии с нашими потерями. Согласно Будде, единственный способ избавиться от страданий – это добровольно отказаться от желания управлять, предоставив жизни возможность течь свободно, т. е. следовать мудрости, заложенной в мимолетности бытия. Такое освобождение оказывается подлинным лекарством от невроза, ибо тогда человек не отделяет себя от природы.

Отказавшись от управления окружающим, человек освобождается от рабской зависимости и предоставляет жизни идти так, как она идет. Только свободное течение жизни может принести ощущение мира и безмятежности. Но, как нам известно, старшим офицером, состоящим на службе у Эго, является Капитан Безопасность с подчиненным ему Сержантом Управление. Кто из нас, как Будда, может «проникать в суть вещей», гасить в себе желания, выйти за границы Эго и от всего сердца проповедовать идею «не моей, а Твоей воли»? Теннисон сказал, что лучше любить и потерять, чем не любить вообще. На следующий день после убийства Кеннеди его родственник Кенни О’Доннел по радио сказал следующее: «Что толку быть ирландцем, если ты не понимаешь, что рано или поздно мир разорвет твое сердце?»

Мудрое учение Будды, предполагающее отказ от противостояния естественному ходу вещей, кажется плохо приемлемым в условиях современной жизни. Где-то там, на поле борьбы рассудка, признающего расставание и потери, с сердцем, жаждущим единения и постоянства, есть место для нас, желающих обрести свою индивидуальную психологию. Никто из нас не может, подобно Будде, достичь состояния просветления, но при этом никто не хочет быть вечной жертвой.

Главное для расширения сознания – это признать, что постоянство жизни обусловлено ее мимолетностью. По существу, в мимолетности жизни проявляется ее сила. Дилан Томас выразил этот парадокс так: «Меня губит та сила жизни, зеленый расплав которой заставляет распускаться цветы»[39]. Та же энергия, которая, как детонатор, вызывает буйный расцвет природы, сама себя питает и сама себя уничтожает. Такое превращение и исчезновение представляет собой жизнь. Слово, имеющееся у нас для обозначения неизменности, – это смерть. Таким образом, чтобы охватить жизнь, нужно охватить ту энергию, которая себя питает и себя потребляет. Неизменность, противоречащая силе жизни, – это смерть.

Именно поэтому Уоллейс Стивенс пришел к заключению: «Смерть – это мать красоты»[40]; он же назвал смерть величайшим изобретением природы. Наряду с ощущением силы, которая питает саму себя, приходит способность осознания, осмысленного выбора и понимания красоты. Это мудрость, выходящая за границы тревожности Эго, воплощающая таинство единства жизни и смерти как часть этого великого цикла[41]. Такая мудрость противостоит потребности Эго, превращая ее из незначительной в трансцендентную.

Таинственное единство приобретений и потерь, обладания и расставания поразительно точно отразилось в стихотворении Рильке «Осень»; оно соответствует тому времени года, которое в северном полушарии ассоциируется с уходом лета и всеми зимними потерями. Стихотворение заканчивается так:

Все падаем. Так повелось в веках.Глянь, рядом падает рука небрежно.Но Некто есть, кто бесконечно нежноПаденье это держит на руках[42].

Рильке связывает образ падающих на землю листьев (на землю, которая парит в пространстве и во времени) с общим переживанием потерь и падения и намекает на существование мистического единства, скрытого за феноменом падения и выражающегося через него. Возможно, это Бог, Рильке не поясняет, кто это; он видит себя в великом цикле приобретений и потерь, вызывающих отчаяние, но имеющих божественную сущность.

Переживание потери может быть очень острым, если из нашей жизни уходит нечто ценное. Если нет переживания потери, значит, нет ничего ценного. Переживая потерю, нам нужно признать ценность того, что мы имели. Фрейд в эссе «Печаль и меланхолия», описывая свои наблюдения за ребенком, у которого умер один из родителей, отмечал, что этот ребенок печалился о своей потере, поэтому у него высвободилась определенная энергия. Ребенок, у которого родители физически присутствуют, но эмоционально отсутствуют, не может печалиться, ибо в буквальном смысле потери родителей нет. Затем эта фрустрированная печаль интериоризируется, превращаясь в меланхолию, в грусть по утрате, в сильную тоску по соединению, и сила этой тоски прямо пропорциональна ценности утраты для ребенка. Таким образом, переживание потери может наступить лишь после того, как ценность ее стала для нас частью жизни. Задача человека, оказавшегося в этой трясине страданий, состоит в том, чтобы суметь распознать ценность, которая была ему дарована, и ее удержать, даже если мы не можем удержать ее в прямом смысле. Потеряв любимого человека, мы должны оплакать эту утрату, при этом осознав все то ценное, связанное с ним, что мы интериоризировали. Например, родитель, болезненно переживающий так называемый «синдром пустого гнезда», страдает от ухода ребенка меньше, чем от потери внутренней идентичности из-за окончания исполнения своей родительской роли. Теперь от него требуется найти иное применение энергии, которую он раньше тратил на ребенка. Поэтому самое лучшее отношение к тем, кто нас покинул, – по достоинству оценить их вклад в нашу сознательную жизнь и свободно жить с этой ценностью, привнося ее в повседневную деятельность. Это будет самое правильное превращение неизбежных потерь в частицу этой мимолетной жизни. Такое превращение – не отрицание потерь, а их трансформация. Ничто из того, что мы интериоризировали, никогда не потеряется. Даже в потерях остается какая-то часть души.

Слово grief «печаль» происходит от латинского gravis «нести»; от него же образовалось хорошо известное нам слово gravity «тяготение». Повторяю: испытывать печаль – значит не только переносить тяжелое состояние потери, но и ощущать ее глубину. Мы печалимся лишь о том, что представляет для нас ценность. Несомненно, одним из самых глубоких ощущений является чувство бессилия, напоминающее нам о том, как слабо мы можем управлять тем, что происходит в жизни. Как сказал Цицерон, «глупо в печали рвать на голове волосы, ибо наличие лысины не уменьшает страданий»[43]. И вместе с тем нам симпатичен грек Цорба, восстановивший против себя всю деревню тем, что, потеряв свою дочь, всю ночь танцевал, ибо только в экстатических движениях тела смог выразить острую горечь своей потери. Как и другие первичные эмоции, печаль не находит выражения в словах и не позволяет себя анатомировать и анализировать.

Наверное, самая глубокая поэма о печали была написана в XIX в. поэтом Данте Габриэлем Россетти. Она называется «Лесной молочай». Слово «печаль» встречается в ней лишь однажды, в последней строфе. Однако читатель чувствует страшный душевный надрыв автора, его глубокую внутреннюю разобщенность и состояние тупика. Кажется, что все, на что он способен, – подробно, до мелочей, описывать уникальное соцветие лесного молочая. Груз печали давит на него так, что становится непостижимым; автор может сосредоточиться лишь на мельчайших явлениях природы.

Глубокая печаль не даетМудрости, не оставляет воспоминаний;Тогда мне всего лишь осталось постичьТри лепестка лесного молочая[44].

Россетти осознает огромную безвозвратную потерю и так же, как Рильке, при помощи метафоры осеннего листопада, указывает на бесконечное через конечное, постижимое разумом. Повторяю: искренность печали позволяет признать интериоризированную ценность другого человека. Ритуальное «открытие» надгробного камня в иудаизме, т. е. снятие с него покрывала в первую годовщину смерти похороненного человека, несет в себе двойной смысл: признание тяжести потери и напоминание об окончании печали, начале обновления жизни.

Никакое отрицание не облегчит нам переживание потери. И не нужно бояться этих печальных переживаний. Самая хорошая возможность принять ощущение мимолетности бытия – определить золотую середину между мучительной сердечной болью и лихорадочным брожением мыслей. Тогда нам удастся удержать исчезающую энергию и утвердиться в том, что было нашим, хотя бы временно. В заключении к своему переложению истории Иова «И.В.»[45] Арчибальд Маклейш приводит такие слова И. В. о Боге: «Он не любит, Он Есть». «Но мы-то любим», – говорит Сара, его жена. «Именно. И это изумляет»[46]. Энергия, необходимая для утверждения ценности во время печали, становится источником глубокого смысла. В том, чтобы не потерять этот смысл и перестать пытаться управлять естественным течением жизни, заключается истинная суть двойного воздействия печали и потерь.

Когда у Юнга умерла жена, у него возникла реактивная депрессия. В течение нескольких месяцев он ощущал растерянность и потерю ориентации в жизни. Однажды ему приснилось, что он пришел в театр, где оказался совершенно один. Он спустился в первый ряд партера и стал ждать. Перед ним, как пропасть, зияла оркестровая яма. Когда поднялся занавес, он увидел на сцене Эмму в белом платье, которая улыбалась ему, и понял, что молчание прервалось. И вместе, и порознь они были друг с другом.

Когда после трехлетней практики в Соединенных Штатах я снова захотел приехать в Институт Юнга в Цюрихе, мне захотелось увидеть многих своих старых друзей, в особенности доктора Адольфа Аммана, который в свое время был моим аналитиком-супервизором. Прямо перед приездом я узнал, что он умер, и опечалился о невосполнимой утрате. Затем 4 ноября 1985 г. в три часа ночи я «проснулся» и увидел у себя в спальне доктора Аммана. Он улыбнулся, изысканно поклонился, как это умел делать только он, и сказал: «Рад снова вас видеть». Тогда мне пришли в голову три вещи: «Это не сон – он действительно здесь», затем: «Это, конечно же, сон»; и, наконец: «Это сон, похожий на тот, который приснился Юнгу про Эмму. Я не потерял своего друга, так как он по-прежнему со мной». Таким образом моя печаль закончилась ощущением глубинного умиротворения и принятия. Я не потерял своего друга-учителя, его образ живет у меня внутри и сейчас, когда я пишу эти строки.

Наверное, ничего из того, что когда-то было реальным, важным или тяжелым, не может потеряться навсегда. Только освободив свое воображение от контроля сознания, можно по-настоящему испытать тяжесть утраты и ощутить ее истинную ценность.

Предательство

Предательство – тоже разновидность потери. Утрачивается невиновность, доверие и простота в отношениях. Каждый человек в свое время переживает предательство, даже на космическом уровне. Ложная убежденность Эго, его субъективные фантазии о всемогуществе усиливают тяжесть этого удара. (Ницше отметил: какое горькое разочарование мы испытываем, когда узнаем, что мы не Боги!)

Расхождение между фантазиями Эго и ограничениями нашей нестабильной жизни нередко ощущается как космическое предательство, как будто нас покидает некий вселенский родитель. Роберт Фрост обратился к Богу с такой просьбой: «Господи, прости мне мелкую шутку над тобой, и я прощу Тебе великую шутку надо мной»[47]. А Иисус на кресте возопил: «Боже Мой, Боже Мой! Для чего Ты Меня оставил?»

Вполне естественно, что мы хотим защититься от этого тревожного мира, его амбивалентности и неоднозначности, проецируя свою детскую потребность в родительской защите на равнодушную Вселенную. Детское ожидание защиты и любви часто наталкивается на предательство. Даже в самой теплой семье ребенок неизбежно испытывает травматическое воздействие, связанное либо с эмоциональной «избыточностью», либо с эмоциональной «недостаточностью». Наверное, ничто не вызывает такой сердечной дрожи у родителей, как осознание того, что мы наносим травму своим детям уже тем, что остаемся самими собой. Поэтому каждый ребенок прежде всего ощущает предательство со стороны человечества из-за налагаемых родителями ограничений. Альдо Каротенуто отмечает:

…нас могут обмануть лишь те, кому мы доверяем. И все-таки мы должны верить. Человек, который не верит и отказывается от любви из страха перед предательством, скорее всего не будет испытывать эти муки, но кто знает, чего еще ему придется лишиться?[48]

Чем больше это «предательство» невинности, доверия и надежды, тем более вероятно, что у ребенка разовьется базовое недоверие к миру. Глубинное переживание предательства приводит к паранойе, к обобщению потерь при переносе. Один мужчина, которого я наблюдал совсем недолго, вспомнил тот день, когда от него навсегда ушла мать. Несмотря на свой удачный брак по любви, он никогда не мог доверять своей жене, везде за ней следовал, настаивал на том, чтобы она прошла тест на детекторе лжи и тем самым доказала свою верность, а самые незначительные инциденты считал доказательствами ее предательства, которое, как он считал, уготовлено ему судьбой. Несмотря на постоянные заверения жены, что она ему верна, в конце концов он заставил ее от него уйти и счел ее «уход» подтверждением своей убежденности в том, что она предала его раз и навсегда.

На самом деле паранойяльные мысли в той или иной мере присущи каждому из нас, ибо все мы имеем космическую травму, находимся под воздействием травматической экзистенции и тех людей, которые подорвали наше доверие.

Доверие и предательство – это две неизбежные противоположности. Если человека предали – а кого из нас не предавали? – как трудно ему после этого доверять другим! Если вследствие родительского невнимания или насилия ребенок чувствует предательство родителей, позже он вступит в отношения с человеком, который повторит такое предательство, – этот психологический паттерн называется «реактивным образованием», или «самосбывающимся пророчеством», – или же он станет избегать близких отношений, чтобы избежать повторения боли. Вполне понятно, что в любом случае его выбор в настоящем будет подвержен сильному травматическому воздействию прошлого. Как и в случае вины, поведение человека во многом определяется его индивидуальной историей. Тогда формировать новые, доверительные отношения – значит заранее допускать возможность предательства. Отказывая человеку в доверии, мы не устанавливаем с ним глубоких, близких отношений. Не вкладывая ничего в эти рискованные глубокие отношения, мы препятствуем установлению близости. Таким образом, парадоксальность бинарной оппозиции «доверие – предательство» состоит в том, что одна из ее составляющих обязательно предопределяет другую. Без доверия нет глубины; без глубины нет настоящего предательства.

Как мы уже отмечали, когда говорили о вине, самое трудное – это простить предательство, особенно то, которое кажется нам обдуманным. К тому же способность прощать – это не только внутреннее признание нашей способности предавать, а единственный способ освободиться от оков прошлого. Как часто нам встречаются ожесточенные люди, которые так и не простили своего бывшего супруга, который их предал! Оставаясь в плену у прошлого, такие люди все еще остаются в браке с предателем, их все еще разъедает соляная кислота ненависти. Мне также встречались пары, которые уже формально развелись, но по-прежнему испытывали ненависть к своему бывшему супругу не за то, что он сделал, а именно за то, что он не сделал.

Джулиана была «папиной дочкой». Она нашла мужчину, который заботился о ней. Хотя ее раздражала его опека, а его – ее постоянная потребность в помощи, их поведение определялось бессознательным соглашением: он будет ей мужем-отцом, а она – его преданной дочерью. Когда ее муж перерос эти бессознательные отношения и восстал против них, им обоим было чуть больше двадцати, Джулиана пришла в ярость. Она по-прежнему оставалась обидчивой, как маленькая девочка, не осознавая, что уход ее мужа был призывом стать взрослой. Его предательство казалось ей глобальным и непростительным, тогда как в действительности он «предал» только симбиотические детско-родительские отношения, от которых ей самой никогда бы не удалось освободиться. Достаточно сказать, что она сразу же нашла другого мужчину, с которым стала отыгрывать ту же самую зависимость. Призыв к тому, чтобы стать взрослой, она оставила без внимания.

Предательство часто ощущается человеком как изоляция его Я. Отношения с тем Другим, на которого он рассчитывал, возлагал какие-то ожидания и вместе с которым отыгрывал folie a deux[49], теперь стали сомнительными, а базовое доверие к нему оказалось подорванным. При таком изменении сознания может произойти существенный личностный рост. Мы можем многому научиться в результате полученных травм, но если мы не научимся, то получим их снова, в другой ситуации, или станем отождествлять себя с ними. Многие из нас так и остались в прошлом, «идентифицируясь со своей травмой». Бог, наверное, «предал» Иова, но в конечном счете потрясаются именно основы мировоззрения Иова; он переходит на новый уровень сознания, и его испытания становятся Божьим благословением. Как только на Голгофе Иисус почувствовал, что его предали не только иудеи, но и Отец, он сразу окончательно принял свою судьбу.

Естественно, что предательство заставляет нас чувствовать себя отвергнутыми и, наверное, вызывает чувство мести. Но месть не расширяет, а наоборот, сужает наше сознание, так как снова возвращает нас в прошлое. Люди, поглощенные местью, при всей глубине и оправданности их горя, продолжают оставаться жертвой. Они все время помнят о случившемся предательстве, и тогда расстраивается вся последующая их жизнь, которую они могли бы построить себе на благо. Точно так же человек из всевозможных форм отрицания может выбрать одну – оставаться бессознательным. Эта уловка – отказ человека ощутить боль, которую он уже однажды испытал, – становится сопротивлением личностному росту, который должен произойти у любого, изгнанного из рая, и всякому требованию расширения сознания.

Еще один соблазн человека, которого предали, заключается в обобщении своего переживания, как в уже упоминавшемся случае паранойи мужчины, которого бросила мать. Если она его покинула, то нет никаких сомнений в том, что любая другая женщина, за которой он станет ухаживать, сделает то же самое. Эта паранойя, которая в данном конкретном случае кажется вполне понятной, заражает цинизмом почти все отношения. Склонность к обобщению на основе любых острых переживаний предательства приводит к узкому спектру ответных реакций: от подозрительности и избегания близости до паранойи и поиска козла отпущения.

Предательство побуждает нас стремиться к индивидуации. Если предательство вытекает из нашей экзистенциальной наивности, то нам хочется охватить все больше вселенской мудрости, диалектика которой, как оказывается, сводится к приобретению и потерям. Если предательство вытекает из нашей зависимости, нас тянет туда, где мы можем оставаться инфантильными. Если предательство вытекает из сознательного отношения одного человека к другому, нам приходится страдать и постигать полярности, заключающиеся не только в самом предательстве, но и в нас самих. И в любом случае, если мы не останемся в прошлом, погрязнув во взаимных обвинениях, то обогатим, расширим и разовьем свое сознание. Эту дилемму очень хорошо обобщил Каротенуто:

С точки зрения психологии переживание предательства позволяет нам испытать на себе один из фундаментальных процессов психической жизни: интеграцию амбивалентности, включающей в себя чувства любви – ненависти, существующие в любых отношениях. Здесь снова нужно сделать акцент на том, что такое переживание испытывает не только человек, обвиняемый в предательстве, но и человек, переживший его и бессознательно способствовавший развитию цепи событий, которые привели к предательству[50].

Тогда самая большая горечь предательства может заключаться в нашем невольном признании – которое часто происходит через несколько лет, – что мы сами «согласились на тот танец», который в свое время привел к предательству. Если мы сможем проглотить эту горькую пилюлю, то расширим представление о своей Тени. Мы не сможем всегда быть такими, какими хотим выглядеть. Опять же сошлемся на Юнга: «Переживание самости – это всегда поражение для Эго»[51]. Описывая собственное погружение в бессознательное в двадцатые годы ХХ в., Юнг рассказывает нам о том, как ему время от времени приходилось себе говорить: «Вот еще одна вещь, которую ты о себе не знаешь»[52]. Но именно горький вкус этой пилюли вызвал такое развитие сознания.

Переживая потери, печаль и предательство, мы «погружаемся в глубь», а, может быть, и «проходим через» них к более широкому Weltanschauung[53]. Например, Дэвин, казалось бы, погрузился в трясину печали по своей покойной жене. Но его ощущение ненужности и внутренней разобщенности не соответствовали его потере. Проработав это переживание, он смог увидеть, что он потерял самого себя, печалясь по своей непрожитой жизни, преданный с самого детства другим и обреченный жить, как задумал кто-то другой. Только выдержав мучительные страдания в течение этих двух лет, он, наконец, смог начать жить собственной жизнью.

Потери, печаль и предательство, которые мы испытываем, означают, что мы не можем удержать все в своих руках, принимать все и всех такими, какие они есть, и обойтись без острой боли. Но эти переживания дают нам толчок к расширению сознания. Среди всеобщей изменчивости возникает одно постоянное стремление – стремление к индивидуации. Мы находимся не у истоков и не у цели; истоки остались далеко позади, а цель начинает от нас отдаляться, как только мы к ней приближаемся. Мы сами – это наша теперешняя жизнь. Потери, печаль и предательство – не просто гиблые места, в которых нам невольно приходится оказываться; это связующие звенья с нашим зрелым сознанием. Они являются такой же частью нашего странствия, как и то место, где можно остановиться и передохнуть. Великий ритм приобретений и потерь остается вне нашего контроля, но в нашей власти остается лишь желание найти даже в самых горьких переживаниях то, что дает силы жить.

Глава 3. Сомнение и одиночество

Я одинок, как падающий лист.

Я невесом и малозначим.

e. e. cummings

Молчание бесконечностей

В своем труде «Мысли» французский математик и философ Блез Паскаль писал: «Молчание этих бесконечных пространств пугает меня»[54]. Кому из нас не приходилось просыпаться в четыре часа утра с ужасным ощущением одиночества, уязвимости и страха? Кто из нас не ощущал молчания внешних бесконечных пространств и внутренних бездонных глубин? Кто не ощущал в падении осеннего листа мимолетности земного бытия и одиночества человека на земле, которое изумительно выражено в стихотворении э. э. каммингса? Или, как писал Роберт Фрост: