Психотехники и культ русских мистических сект

Ленин с Гитлером были далеко не единственными вождями, представавшими в глазах своих почитателей в качестве Аватары (Архетипа, Эона, Тулку или Христа – этих эпитетов можно подобрать не один десяток). То, что с лёгкой руки Ф.М.Достоевского принято называть «человекобожием», было, в действительности, отголоском индоевропейской архаики, гулкой репликой на тему аватаризма.

На Западе эта тема давно уже выглядит как экзотика: «книжные аватары» чаще всего воспринимаются как инкарнация смутных восточных симпатий, но не более того. У нас же, в славянской, и, в частности, в русской традиции, всё выглядит намного сложнее. Остатки древней ведической культуры обнаруживаются повсюду:

   ● в учении о человеке (у славян имелась своя концепция чакр – так называемая «русская лествица»[34]),

   ● в мифах и ритуалах («славяне поклоняются огню и до сих пор, то в открытой, то в скрытой форме»[35]),

   ● и, в особенности, в языке. Имеются очень большие пересечения русского языка с санскритом, например, в терминах родства, топонимах, теонимах и гидронимах – попытка «с наскока» объяснить этот факт через то, что, якобы, в древности долину Инда населяли славяне, говорившие там на своём языке[36], не представляется нам особенно убедительной.

Вряд ли всё было так просто. Языкознание вовсе не обязано подтверждать все выводы этнологии и, тем более, религиоведения – иначе оно перестанет являться языкознанием. Однако в данном случае оно как раз не мешает нам согласиться с теми из авторов, которые обнаруживают подлинный «исток «Вед» именно на Руси, утверждая, что «русская традиция наиболее архаична. Именно русский язык изначально предназначен для хранения важнейших песен»[37]. Хлыстовские песни (или «роспевцы», как называют их сами люди Божии) – это поразительный памятник индоевропейской архаики. Подавляющая часть этих роспевцев на сегодня уничтожена, утрачена и забыта, однако даже и то, что сохранилось в сборниках Василия Степанова, Александра Шилова и в личных собраниях отдельных этнологов, обнаруживает далеко идущие совпадения с древнейшими гимнами индоевропейцев.

Мистерии крови и Белая Индия

Один из наиболее мистичных и почвенных, наиболее русских поэтов начала XX века, Николай Клюев, этот «Христос среди нас» и носитель «Великой Печати», – Клюев неоднократно называл Русь «Белой Индией». Интуиция «Белой Индии» вела напрямую в хлыстовские корабли – как паломник на богомолие ушёл туда поэт Александр Добролюбов, как пророк на радение пришёл оттуда Николай Клюев. Но это ещё не всё. Хлыстом позднее будут считать Григория Распутина, о подобной секте напишет роман «Серебряный голубь» Андрей Белый, на хлыстовские корабли будет ездить Василий Розанов[38], а Николай Бердяев будет специально ходить по трактирам, чтобы поговорить с народными визионерами из мистических сект[39].

Даже Александр Блок в 1908 году поедет на радение и расскажет об этом в письме к своей матери: «пошли к сектантам, где провели несколько хороших часов. Это – не в последний раз. Писать об этом – как-то не напишешь»[40]. На языке символистов, воспевавших мистическое русское сектантство в самых разных формах его проявления, «Белая Индия» оказалась символом Вечности – именно в ней был увиден противовес технической цивилизации Запада, именно туда, «на Святую Русь – в Белую Индию» начались массовые паломничества интеллектуалов на рубеже XIX-XX веков.

Наиболее красочно и подробно эти увлечения простонародным мистицизмом описаны у Александра Эткинда[41]. Начинается его книга с того, как в мае 1905 года приезжают к Василию Розанову друзья-поэты с заманчивым предложением – устроить на следующий день настоящее хлыстовское радение на квартире у Николая Минского, «с целью моления и некой жертвы кровной, то есть кровопускания».

Инициатором этой ночной мистерии был Вячеслав Иванов, присутствовали также Фёдор Сологуб, Розанов с падчерицей, Николай Бердяев… В общем, почти весь «Серебряный век».

Погасив огни, гости сидели сначала на полу, но потом как по команде вскочили и «стали кружиться». После длительного кружения Вячеслав Иванов поставил посреди комнаты «жертву» – музыканта С., который добровольно на это отважился. Музыкант С. был «блондин-еврей, красивый, некрещёный». Этому еврею было устроено ритуальное «сораспятие Христу» – собравшиеся символисты учинили ему «символическое пригвождение рук, ног», после чего «Вячеслав Иванов с женой разрезали ему жилу под ладонью у пульса, и кровь в чашу…» (по другому рассказу – «прирезал руку до крови»). Кровь музыканта смешали с вином и выпили, обнося чашу по кругу. Закончилась эта мистерия «братским целованием». Иванов провозгласил, что отныне подобные собрания «будут повторяться». Почти как у Блока: «Это – не в последний раз»…

Экстатический порыв

Если долгое время перелистывать страницы имевшейся на тот момент литературы о христоверах, то перед глазами начинают возникать самые зловещие, самые ужасные и жуткие картины. После такого чтения ни один из моментов описанного выше ритуала удивительным уже не покажется.

О хлыстах было известно крайне мало. Даже на уровне именований царила полнейшая путаница. Одни и те же христоверы могли в Самарской губернии называться «мормонами» и «монтанами», в Тамбовской губернии – «богомолами», на Северном Кавказе – «шелапутами», в Оренбургской губернии – «квасниками», в Аткарском уезде – «голубчиками», в Балашовском уезде – «постниками». Кроме того, на Кавказе хлыстов звали также «Старым Израилем» – в отличие от последователей В.С.Лубкова – «Нового Израиля»[42]. Все они обвинялись в совершении разнузданных экстатических оргий, сутью которых был пресловутый «бунт против природы».

В силу принадлежности христоверов к разряду так называемых «тайных обществ», вокруг этих «ритуалов бунта» было великое множество домыслов. Путаница окружала и вопрос о том, откуда хлыстовство происходит и какой из древних традиций наследует. Безусловным являлось (как, впрочем, является и сейчас) лишь то, что традиция христоверов основана на экстазе – экстатический опыт существенно отличает её как от множества т.н. «рационалистических сект», так и от тогдашнего официального православия. Быть может, всё дело именно в официальности – превратись те же хлысты в господствующую (пусть и не византийско-бюрократическую, но хотя бы русско-синкретическую) церковь, вечные законы окостенения дали бы, вероятно, о себе знать почти сразу же. Такова, вероятно, судьба любых пассионариев: размеры «малого стада» обратно пропорциональны заряду этой самой пассионарности. По мере расширения узкого круга происходит деконцентрация, рассеивание смыслов и резкое падение интенсивности. Поэтому, в случае гипотетического объединения монтанов с шелапутами, богомолами, голубчиками и т.д. могла бы не только возникнуть новая государственная религия, но мог бы куда-то утратиться и тот смысл, который объединял их на тот момент, когда они представляли собой множество разномастных и разрозненных общин. Мы имеем в виду принцип экстаза.

В истории религии есть постоянное недоразумение касательно преобладания у тех или иных народов древности начал степенного благоразумия или начал стихийных оргий. В рамках одного и того же народа, архаического культа или племени эти начала могут прекрасно сосуществовать – но в этом и состоит главная проблема. Как согласовать спокойное хладнокровие греческих статуй с безумным неистовством дионисизма? Нордическое хладнокровие германцев – с ревущим завыванием Дикой Охоты, культом берсерков и опьянений?

Над этой проблемой билось не одно поколение крупных религиоведов. Дионис и Прото-Шива, Кибела и Аттис, Вотан и Фрейя, не говоря уже о Богинях со змеями из Критского Лабиринта – все эти образы возбуждали воображение историков религии, а философия Ницше с её прославлением дионисизма давала этому восторгу весомое обоснование. Враг всяческих мистерий мог бы просто захлебнуться в потоке того, что писалось на эту тему начиная с конца XIX века.

Совсем иначе поступил Ульрих фон Виламовиц-Мёллендорф. Этот именитый филолог, знавший греческий язык лучше немецкого, искренне возненавидел Фридриха Ницше, лишь только вышло «Рождение трагедии из духа музыки», ибо там доказывалась извечная борьба начала Диониса против холодного и рассудительного начала аполлонизма. Да, эта борьба существует – но Виламовиц был совсем не на стороне усатого гения. «Пусть он собирает у своих ног тигров и пантер, но не филологическую молодёжь Германии» – так звучал приговор старательного филолога «гуляке праздному», посмевшему прославлять опьянение и инстинкт, превзошедшему обывательскую мораль буржуа, кабинетных учёных и клерков.

Либерально-демократический пафос Виламовица был по-своему понятен. Далёкий от героического энтузиазма, этот профессор всю свою жизнь собирал по крупицам обстоятельные тома, кодифицируя и сличая всевозможные цитаты и пытаясь повсюду следовать началам здравого смысла. Да, его упрекали за отсутствие живости, про его книги говорили как про «собрание банальностей». Да, его книгу о Платоне заклеймили как «изложение Платона для горничных», а попытку рассмотреть греческие трагедии определили как «вполне ординарную»[43] – но тем не менее именно за Виламовицем стоял авторитет науки, и любое свое высказывание он мог подтвердить цитатой из авторитетного источника.

В общем, положение было нешуточное. С одной стороны – степенные почитатели порядка, ценители «высокой культуры» и классической западной рациональности, а с другой – вакханствующие, неистовые и опьянённые орды «новых экстатиков», во главе которых по какому-то произволу Богини Судьбы оказались всё те же учёные. Базельский филолог Ницше был теоретиком исступлений. «Строгая наука» вытеснялась «наукой весёлой», объективному рассмотрению сквозь пенсне всё более предпочиталась стихия непосредственного опыта – и потому камлания и радения в доме поэта Минского были скорее правилом, нежели исключением.

Проводивший радение Вячеслав Иванов был ницшеанцем и как бы биографом «оргиазмов», данных нам в культе Диониса и «пра-Диониса», безымянного Героя Фессалии и Фракии. Оргиастическая вера в Бога виноградной лозы – это главная суть, объект (он же – предмет и метод) работы Иванова «Дионис и прадионисийство», где показаны хтонические и дикие мистерии, с воинственными плясками, вурдалачеством, убиением чужеземцев, пролитием человеческой крови и возлиянием красного вина во имя Божественного Младенца.

Как удалось доказать Иванову, в основе дионисизма лежало два качественно разных культа: один – мужской и прадионисийский, другой – исключительно женский, связанный с почитанием Ночи. Первый был культом островным, перешедшим с Крита и коренящийся в почитании двойного топора – лабриса. Его символом была жреческая «сфагида», то есть заточенная с обеих сторон секира.

Символом второго, материкового (горного, триетерического) культа был обыкновенный тирс, змеящийся плющ, тотемный символ парнасских менад. Вероятно, истоки второго культа следует искать во Фракии. И хотя оба они были культами человекоубийства, последний казался особенно красочным, ибо там кровавая мистерия сочеталась с «женским оргиазмом»[44].

«Ритм, лад мирового движения, есть Дионисова пляска, уносящая души, так же, как солнца и атомы. Вглубь засасывает щепку водоворот; душу увлекает к Богу пляска <…>. Вспомним резьбу на золотом перстне Изопаты, города близ Кносса, столицы Миносского царства, II – III тысячелетия – времени близкого, по летосчислению Геродота, к Дионисову «пришествию»: тонкие, гибкие, как водоросли, девушки-плясуньи, в таких же юбках-колоколах, как тех пещерных мэнад, с такими же осино-тонкими, ломкими станами и с острыми голыми сосцами, пляшут на цветущем шафрановом лугу такую же исступленную пляску, терзающую тела их судорогой смертной боли, упоения смертного, и вызывающую «видение», phasma, бога Отрока». <…>. Всякий обуянный Вакхом человек становится богом: вот почему имя его просто «вакх» для мужчин, «вакханка» для женщин; имя же экстаза – «слияние», synchysis. Человеческие души с духом Дионисовым сливаются в огне экстаза, как расплавленный металл с металлом»[45].

«Хождение в Духе» и «посестрие»

Поменять имена – и мы получим типичное хлыстовское радение. Растворение в Дионисе как «накатывание Духа», круговой водоворот как радение – всё это типично трансперсональный опыт, растворяющий личное начало и выносящий его смысл далеко за пределы его самого.

Дионисический, хлыстовский, архаически-шиваитский или шаманский экстаз – в сущности мы имеем единую структуру религиозного опыта, которая за последние несколько тысячелетий практически не менялась. В этом отношении экстатический культ Прото-Шивы, нередко сближаемый с культом Диониса и мистериями «пра-дионисизма»[46], мало чем отличается от последующих, менее архаических техник экстаза. Да и что вообще есть экстаз?

Во-первых, резкое сужение восприятия, замыкание всего пространства на том, что наиболее существенно. Органы чувств как бы ставят заслоны, внешняя реальность воспринимается как бы скупо и редуцированно. С этим же связаны заповеди воздержания, к числу которых из 12-и заповедей Данилы Филипповича относятся девять. Воздерживаться надо и от почитания других Богов, и от следования другому (не христоверческому) учению, и от хмельного пития, и от плотского жития. Главным препятствием к обретению экстаза является именно плотской грех. Альтернатива ему («богомольный союз» или «посестрие») предполагала, что нужно жить со своей женой, как с сестрой, а лучше и вообще не жениться – по заповеди Данилы Филипповича («Неженатый не женись, а женатый – разженись»). Тогда не возникнут соблазны и, в любом случае, риск оступиться и попасть в «бездну» будет намного меньше.

Стоит лишь раз нарушить заповедь о воздержании – тут же смолкают пророческие голоса, исчезают молитвенные восторги, прекращается «хождение в Духе»… «Я шесть лет не грешил с хозяйкой, и мне была такая радость, что я, когда услышу пение стихов или писание, во мне все сердце и все жилы радуются; потом прижил я с хозяйкой детище, и радость моя отпала» – так закончились благодатные откровения одного из тамбовских хлыстов-богомолов XIX века. Без воздержания не будет озарения, без озарения не будет откровения – при наличии расхристанных изуверов никакое христоверие просто не состоится, и мистериальные экстазы будут не более чем самообольщением. «Эрос без Хаоса – это человеческая любовь, Хаос без Эроса – это демоническое низвержение, Эрос и Хаос – это Дионис» – констатировал по этому поводу Людвиг Клагес[47].

Однако экстаз имеет и другую, оборотную сторону. Полнейший половой эскапизм, то есть воздержание как таковое – необходим лишь как метода, и то – для какой-то группы людей, а вовсе не для всех. После прохождения через запреты и предписания (внешнюю сторону любой религии) начиналась мистерия хлыстовских радений. Сфера личного опыта как бы сжималась, подобно пружине – для того, чтобы мощно и экстатически распрямиться, расширив этот опыт до бесконечности. По своей форме это напоминает резкий прыжок – когда перед внутренним оком внезапно распахивалась целая Вселенная, открывались неведомые миры, непривычные места со своими Богами, духами и людьми. Очень точное описание экстатического состояния нам удалось обнаружить у немецкого поэта Готфрида Бенна – в его гениальном стихотворении “Trunkene Flut[48]”. Вот как это выглядит в нашем переводе: «Много пострадавшая и много видевшая, она делала шаги по кромке берега у пьяного потока, окутывающего душу»[49].

Этим, по сути, сказано всё. «Много пострадавшая» – это изнурительная капитоновская аскеза, наложение вериг, ношение власяницы, недосыпание, «запащивание» и т.д. «Много видевшая» – это беспорядочно утрамбованные пласты опыта, смерти, жизни и рождения – в общем, тоже «поток», только пока ещё не пьяный, а подчёркнуто трезвый и потому совершенно … невразумительный. Это пока ещё мёртвый, отчуждённый пассаж, так как он не затрагивает саму душу. Немного подумав о субъекте этого опыта, мы вдруг понимаем, что это – всё та же душа («она»), только взятая в несколько другом ракурсе – «под углом зрения», по отношении к себе самой. В этом, опять-таки, принцип экстаза – «выхождения из себя», как его называли греки или «магического полёта», как его называли те, кто ходил по этому берегу.

Главный духоборец – это Душа

«Дух как противник Души» – вот он, вечный Враг экстатического полёта, обрезающий крылья кукушатам и насмешливо рассуждающий на тему абстракций. Людвиг Клагес (1871-1956), философ «Космогонического Эроса»[50] и поэт немыслимых древних мистерий, – Клагес расставил всё по своим местам. Дух – это вечная агрессия формул, это – мёртвое знание и выхолощенный греческий классицизм, с его культом Логоса и бессмысленным силлогизмом Аристотеля. Душа – это всё, что ему предшествовало – магические волны и досократики, полёты Абариса на стреле («греческий шаманизм»[51]), рассказы Эпименида о своих прошлых жизнях, пифагорейская билокация и забытые космогонии орфиков. Ну, разумеется, культы Диониса-Вакха, Либера, и тому подобные мистерии.

Между Духом и Душой вот уже несколько тысячелетий ведётся непрекращающаяся война. Христианство здесь возникает весьма двусмысленно[52]. Наследуя древним мистериям, оно развивается в тайных общинах гностиков, но затем, где-то к началу Вселенских соборов, вытесняется рациональными положениями, подменяется выкладками Духа на темы греческой философии. Это, по сути, две разные религии, которые потом начинают идти сквозь историю, отмечая места столкновений либо кровавой резнёй и кострами, актами соборных заседаний, постановлений и всего подобного, чем только ни прославилась холодная Византия, либо же формами странных контаминаций, обильно-конспиративными подробностями символики, священными языками так называемых «двоеверий».

Заглядывая вглубь истории, Клагес думал отыскать там существенную панацею против современного мира, лишенного души и порабощенного монотеизмом абстрактных и вредных принципов. Архаика представала для Клагеса более актуальной, чем сама современность, а сильная неприязнь к последней заставляла искать всё новые и новые мистерии древности. Несмотря на сильный интерес к митраизму и Элевсину, самого себя Клагес рассматривал как основателя новой религии[53]. Воспетый в его работах «Космогонический Эрос» был формой германского «духоборчества» в самом прямом смысле этого слова. Единственное, чего не хватало в этой религии, – это как раз психотехническая сторона вопроса, то есть конкретные методы экстаза, способы погружения в «пьяный поток». Но именно это всегда присутствовало в русских мистических сектах, постоянных маяках и местах паломничества ницшеанцев и символистов нашего Серебряного века.

Психотехники экстаза

Вообще, русские секты принято подразделять на две группы – секты мистические и секты рационалистические. Разнятся они, прежде всего, по своему отношению к Евангелию. «Для одних евангельский текст обладает внешним авторитетом, и этот тип обнаруживает буквализм, которого нет в Церкви, признавшей священное писание частью священного предания. Для других Евангелие есть внутренний духовный факт, и в этом типе отношение к евангельскому тексту совершенно свободное. Первый тип сектантства, который может быть назван евангелическим христианством, меня мало интересует. Интереснее и значительнее второй тип, который может быть назван духовным христианством»[54]. По существу, речь идёт о всегдашнем и повсеместном противостоянии двух аспектов традиции – внутреннего (эзотерического) и внешнего (экзотерического), которым два типа русских сект в точности соответствуют.

Первые (к которым, помимо христоверов и скопцов относят также молокан, бегунов, прыгунов, чемреков, шелапутов и т.д.) можно по-клагесовски соотнести с Душой, с народной мистериальной архаикой, с проявлениями русского гностицизма. Вторые же – различные молокане, штундисты, баптисты, пашковцы и т.п. – это типично западные поделки, различные варианты на тему «импортного» лютеранства и прочих ветвей протестантизма.

При всей своей распространённости, а, быть может, именно в силу неё, эта типология остаётся поверхностной и недостаточной[55]. Что такое рационализм? Что такое мистика? «Часто указывают на различие, состоящее в том, что рационализм якобы является отрицанием «чуда», а его противоположность признаёт чудеса. Но это явно неверно или, по крайней мере, весьма поверхностно, поскольку традиционная теория чуда как случайного нарушения естественной цепи причин существом, творящим чудо, т.е. тем самым Господом, сама настолько «рациональна», насколько это только возможно. Рационалисты довольно часто в этом смысле допускали «вероятность чуда» или просто сами конструировали его a priori»[56].

В мире русского сектантства рационального всегда было критически мало, формальной (равно как и всякой другой) логикой не руководствовался практически никто. Вся история русского сектантства – это, по сути, история постоянного бунта, бунта против разума, против логики как последнего основания этого разума. Как говорил Людвиг Клагес, «логика – это упорядоченная Тьма, а мистика – это ритмический Свет»[57]. Ритмика пульсаций этого Света есть таинственный нерв всего мистического, что только и было существенным в отечественном сектантстве. Русские сектанты бунтовали, фактически, против Тьмы, восставали против самых внутренних, сокровенных её оснований. Сторонников рацио там было мало, разыскивать их в русском сектантстве – это почти то же, что говорить, например, о «рационалистическом направлении даосизма»…

Намного продуктивнее подход Е.А.Торчинова, предложившего классифицировать секты не по степени усиления «рациональности», а по той роли, которую в этих движениях играют психотехники – методы вхождения в трансперсональные состояния. Тогда различие между сектами мистического и рационалистического типов становятся более понятны.

   ● Первые – «почвенны», вторые – «чужеземны». Близкий к христоверам Василий Радаев говорил, например, «поступать по-швецки», желая сказать «поступать по-светски», то есть «не по-русски». Выделенный А.М.Эткиндом архетип «Мудрого Человека из Народа» реализуется, как правило, в виде харизматического вождя-аватары, предводителя и вдохновителя общин первого типа. Мы предлагаем называть это архетипом «Русского Христа».

   ● Общины первого типа связаны с неистовым экстазом и суть «религии чистого опыта»[58], тогда как вторые ближе к «религии книги», с её риторикой нравственного самосовершенствования и проповедью социального утопизма[59]. Этот момент мы предлагаем именовать архетипом «Живой Книги» – именно так назвал себя Саваоф Данила Филиппович, сбросивший в реку «мёртвые» церковные книги. Понятие «Живой Книги» происходит от описанного во многих древнерусских апокрифах явления «Небесной Книги»[60], в которой содержится полное знание об устройстве Вселенной, а все также события мировой истории, данные в виде как бы синхронной экспозиции. Допуск к этому вневременному знанию (своего рода славянской «Акаша-Хронике») может получить лишь тот, кто сам реализовал в себе «Животную Книгу», то есть включился в поток чистого опыта.

   ● Наконец, именно в сектах первого типа имеется чрезвычайно архаичный ритуальный комплекс, включающий разные психотехники в качестве методов достижения экстаза. К примеру, в традиции людей Божиих (христоверов) это коллективное погружение в обозначенный Бенном «Пьяный Поток» сравнивается с принятием всеми радеющими единой архетипической субстанции – «Духовного Пивушка». Однако прежде чем мы перейдём к рассмотрению коллективных ритуалов, следует описать, как действует это «духовное пивушко» на уровне индивидуальном.

«Духовное пивушко»

Для этого мы обратимся к наилучшей из работ, существующих на эту тему – к магистерской диссертации русского богослова Дмитрия Коновалова, носящей название «Религиозный экстаз в русском мистическом сектантстве». Тему эту кроме Коновалова за истекшее столетие никто серьёзно не поднимал – по крайней мере, в том специфическом ракурсе, который был избран самим автором.

До Коновалова хлыстовские (равно как скопческие и т.д.) психотехники изучались лишь под углом зрения судебной медицины: для того, чтобы «надзирать и наказывать» вовсе не требуется знание богословских учений. Не вникали в эти тонкости и синодальные миссионеры – из всего, что рапортовали приходские священники на тему мистических сект (в нарушение тайны исповеди, не говоря уже о какой бы то ни было чести), внимания достойна разве что упоминавшаяся выше книга о.Иоанна Сергеева.

Не являясь ни священником, ни, тем более, криминалистом от медицины, Коновалов создал замечательную работу по феноменологии религии. Она включала подробнейшее описание «картины сектантского экстаза», которая слагалась из трёх основных компонентов. Эти три компонента следовали в развитии экстатического чувства один за другим. При этом грань между ними была весьма подвижна, и, тем не менее, каждому из них соответствовал определённый комплекс хорошо узнаваемых состояний. Перебрав все эти состояния с возможной подробностью и дойдя до стадии написания предисловия, автор как бы застывает в минутном раздумии: «Всматриваясь в начертанную здесь картину хлыстовского экстаза, мы замечаем в ней два ряда явлений: с одной стороны, ряд телесных симптомов – обильные слезы, смех, прыганье до изнеможения, а с другой, ряд душевных переживаний – приступ умиления, чувство легкости и радости, сердцеведение и т. д. Протекая одновременно, оба параллельные ряда явлений образуют слитное психофизиологическое состояние религиозного экстаза, которое сектанты называют “бытием или хождением в духе”, “нашествием, накатыванием, вселением духа”, “вдохновением”, “восхищением духом”, “исступлением”, “духовной радостью или восторгом”»[61]. Экстаз переживается телесно – именно поэтому главное внимание нашего автора обращено на его физические проявления. При всём своём многообразии, эти проявления вполне укладываются в предложенную Коноваловым трёхчастную модель, внутри которой каждая из стадий соответствует одному из этапов «накатывания».

Первый этап – «Возбуждение органических функций». Здесь главное и важнейшее чувство – это «трепетание сердца». К примеру, ученик упоминавшегося выше «Христа» Прокопия Лупкина московский хлыст XVIII века Василий Степанов «признавал приходящего на него Духа Святого, чего ради во оные времена у него, Василья, сердце трепеталось»[62]. Это трепетание чаще всего сравнивается с трепыханием голубя: бьющееся сердце не даёт продыхнуть – подобные состояния описаны и в православной аскетике – например, в описании «молитвенных приступов» у св. Феофана Затворника: «забил какой-то пульс в сердце <…> является позыв в уме творить молитву, <…> в горле чувствуется стеснение <…>, ум скоро отбегает, а в сердце дело продолжается» – так описывал великий святой своё молитвенное состояние. Похожий опыт был и древнейших гностических общинах: по словам св. Иринея Лионского, женщины, вдохновляемые гностиком Марком, пророчествовали «при усиленном более надлежащего сердцебиении»[63].

Естественно, вслед за изменением ритма сердцебиения меняется также и ритм дыхания, цвет и выражение лица. Сектанты краснеют, бледнеют и зеленеют, а глаза их начинают сверкать и искриться – это воспалённое мерцание сравнивают с блеском молнии и свечением живого огня. Такой блеск – первый признак скорого появления слёз, которые, кстати, нередко совмещаются с громким сардоническим смехом. Одно другому совсем не противоречит: слёзы текут буквально градом. Не в силах себя остановить, христоверы плачут и рыдают, заливаются слезами, протяжно голосят, хнычут, смеются и «воздыхают». «Всхлипыванье, вздохи, хныканье, стоны, слезы, плач, рыдание – вот та группа физиологических явлений, которая чаще всего заполняет картину сектантского экстаза в его начальной фазе»[64].

Именно за эти эмоциональные всплески во время молений людей Божиих во многих губерниях называли «богомолы»[65]. По другой версии, ничуть эту не исключающей, «богомолами» хлыстов называли за духовную близость с болгарскими богомилами, с которыми те и в самом деле во многом совпадают. К примеру, Бога Саваофа христоверы из Нижнего Новгорода называли «Ветхим Богом», а Иисуса Христа – «Новым Богом», почитая первого источником Зла, а второго – носителем Света и Благодати. Подобно богомилам, а также различным движениям индуизма, христоверы также практиковали строгое вегетарианство, поскольку признавали реинкарнацию, понимая Бога вполне телесно и допуская множество Его аватарических воплощений[66].

«Смехорыдание»

Как было указано выше, в порыве молитвенной экзальтации слёзы нередко совмещались со смехом – непроизвольным, судорожным и очень громким. Люди Божии «то плачут, то смеются», совершая при этом различные телодвижения, распевая молитвы и духовные канты. Это состояние называли в народе «смехорыданием». При всём внешнем сходстве с проявлением истерии, мы не должны забывать, что истерия существует как бы сама по себе и зависит от особенностей отдельного, так сказать, «индивида», в то время как состояния христоверов развиваются лишь в контексте богослужения и включены в сложный комплекс самых разных психотехник. Если истерика, как правило, «смехорыданием» исчерпывается (битьё посуды и прочее психическим состоянием не является), то в контексте хлыстовского радения смех сквозь слёзы органично и естественно сменяется совершенно другими состояниями. Эта смена психических декораций – опять-таки, в отличие от истерики – вполне подконтрольна самому человеку. После «умиления слезного» наступает черёд дыхательных спазмов, которые по природе бывают простыми, смешанными и осложнёнными.

Простые дыхательные спазмы – это, прежде всего, икота и фырканье. Практика икотников и икотниц по сути дела вытекает из исходного «трепетания сердца» и является его развитием. Она может совершаться как во время самого радения (при неистовой пляске полураздетые, а иногда и совершенно голые малеванцы скрежетали зубами, выкрикивали диким голосом непонятные фразы и постоянно икали), так и после радетельных телодвижений, когда христоверы просто падали наземь, конвульсивно подёргивались и принимались икать. Любопытно, что похожая практика была также у сибирских шаманов, вызывавших телесные содрогания посредством громкой икоты[67].

Эта икота могла чередоваться с гуканьем, уханьем и фырканьем – сами христоверы объясняли это тем, что полученный свыше Дух нужно пустить на Круг. Таким же образом – оглушительно и порывисто – фыркали и чукотские шаманы, причём также во время экстатических кружений. В обоих случаях фырканье предшествует ВТО – внетелесному опыту[68]. Это как бы символическое умирание (выпускание духа). Христоверы бьются в конвульсиях и нередко действительно переживают нечто вроде физической смерти – отсюда и дыхательные спазмы, и громкие крики, и слёзы, и многое другое.

Затем начинается зевота. Она относится Коноваловым к числу смешанных дыхательных спазмов, так как затрагивает одновременно фазу вдоха и выдоха. Методическая зевота есть один из способов приведения себя в соответствие сути происходящего. Выходя на общение с духами, начинают зевать шаманы Якутии. Аналогичную практику знали и французские кальвинисты времён Людовика XIV, которые сначала потягивались и «многократно зевали», и только после этого начинали ощущать в себе наития свыше.

«Внутренним показателем экстатического изменения в кровообращении служат температурные ощущения, переживаемые сектантами в момент религиозного возбуждения, обычно, ощущения теплоты и жара. <…>. Ощущение теплоты в сердце, груди или во всем организме — очень распространенное и, по-видимому, общедоступное экстатическое переживание. Его испытывают мусульманские дервиши во время общего “зикра”, их “сердцу делается необыкновенно тепло и приятно”[69], экстатики разных времен и стран, а христианские подвижники подробно разработали целую теорию молитвенного ощущения теплоты. В житии сибирского подвижника Петра Мичурина говорится об одном его молитвенном приступе: “Вдруг пришло великое действие молитвы и воскипело сердце его внутрь, как вода от огня; в ту же минуту, словно потоки теплые потекли во все суставы и члены тела его, в руки и в ноги, в лицо и во все части; и от сего действия весь он согрелся”»[70].

В практике христоверов эта теплота (как правило, в районе анахата-чакры, т.е., в области сердца) доходит нередко до сильного жара («жжения нестройного» – по св. Григорию Синаиту), а также совмещается или чередуется с не менее сильным переживанием холода. Здесь, как и в случае со «смехорыданием», мы имеем как бы противоречие: известный во многих традициях «огонь в груди» совмещается здесь с чувством озноба, переживанием лихорадочного холода. Как правило, холод появляется не сразу, а либо по ходу радения («в момент развития экстаза»), либо же – на самом его завершающем этапе.

Осложнённые спазмы

Наконец, третий вид дыхательных спазмов, названных Коноваловым осложнёнными, заключает в себе стоны, сокрушенные вздохи, дикие крики на разные голоса. В русской традиции такие явления называют кликотой, в традиции народа коми – шева[71], в иудейской каббале – дибук[72]. Чаще всего под кликотой понимают либо своего рода «сомнамбулизм» (мнение доктора Краинского), либо подселение в человека сущности-паразита. Сущность эта может вести себя по-разному. Все эмоциональные и термические перепады (жарко-холодно, грустно-весело и т.д.) связаны исключительно с её активностью – как «внутренний гость» и «вторая душа» она может вступать в конфликт с «первой», забирая себе её жизненную силу и подчиняя своей воле телесную оболочку[73].

Говоря языком Аристотеля, «шева» становится первой энтелехией естественного тела, отодвигая «форму форм» (то есть природный разум отдельно взятого человека) куда-то на второй план. Отсюда – немыслимые чудачества одержимого кликотой, начиная от подражания животным, и заканчивая потоком брани, кощунственных слов и пророчеств. Однако чаще всего весь тематический репертуар кликуши ограничивается гуканьем, бормотаньем и прочими нечленораздельными звуками. Поэтому в некоторых севернорусских говорах кликушество (или «кликоту») называют просто «икотой» – от специфически местного словечка «икать» в смысле «звать, кричать»[74].

Эти призывания Духа существуют также в форме стонов. До тех пор, пока Дух не «накатит», христоверы могут часами протяжно стонать, сокрушаясь: «Что-то Батюшка не едет», либо просто ускоряя выкрики «ох-ох», идущие как бы по нарастающей. Когда же событие произойдёт, и Батюшка приедет, христоверы начинают кричать на разные голоса. Голоса эти, разумеется, не совпадают с естественным голосом того, кто кричит. Можно, конечно, назвать это по старинке «изменённым состоянием сознания», однако в реальности всё было иначе. Либо сознание не менялось вообще, а просто «входило в некие миры» (назовём ли мы их «астральным планом», миром претов[75] или как-то иначе – от этого вряд ли что-то изменится), либо же менялось не только сознание, но и вся манера поведения – голос, походка и т.д.

Впавший в экстаз как бы внутренне копировал чуждое ему существо, выдавая вовне всё то, что бы стало делать оно. Если таким существом – а так было чаще всего – оказывалось животное, то христоверы в экстатическом порыве начинали подражать блеянию овцы или мычанию коровы, куковать кукушкой, заливаться собачьим лаем и т.д. На радениях донских христоверов «Богородица» Аксинья Кучмина «иногда трепетала, плакала и кричала странно: сидит, сидит, да и начнет кричать – андо непристойно»[76]. В этом смысле показателен один из кораблей людей Божиих, бывший в Орловской губернии – помолившись Богу, тамошние хлысты громко куковали кукушкой, однако после того, как они все «приклонились под покров Отца-Искупителя» (то есть оскопителя, иначе говоря, приняли скопчество), эта практика кукования тут же исчезла. На её место заступили совершенно иные психотехники, о которых нам ещё предстоит поведать чуть ниже.

Бытующее мнение, будто в «спазмах» кликотников отсутствовал всякий ритм, скорее всего, является ошибочным. У любого неистовства есть своя динамика – пребывая в экстазе, христоверы пытались воспроизвести некоторый ритм. Даже бессвязные слова, вскрикивания кукушкой или «по-петушиному», были не лишены этого трудноразличимого, однако вполне реального ритма, который сначала шёл на ускорение – хлысты вопили всё чаще и чаще, разгоняясь crescendo и доходя до внутреннего предела, чтобы затем как бы обмереть и тут же прекратить вопления, перейдя на новую фазу «накатывания Духа». Даже по тембру у голоса кликотников была своя особенность. Пронзительно-звонкий, призывный и как бы лающий уже сам по себе, этот голос мог не только выражать состояние того, кто кричал, но и вызывать соответствующие состояния у тех, кто только готовился ко вступлению в «Пьяный Поток» бессловесной стихии звукоподражания.

Для нас сегодня представить себе хлыстовский корабль, полный разного рода человеческих визгов, мяуканья, кудахтанья и т.д. – это если и не «верх религиозной экзотики», то, по меньшей мере, «как-то не совсем обычно». В церкви так не бывает, но зато бывает в других местах, о которых сейчас говорить не будем. Важно вот что: в мире русской деревни – а это именно целый мир, на сегодня безвозвратно убитый эпохой «господства пролетариата» – в этом мире такие вопли отнюдь не казались запредельно необычными. Та же блеющая Аксинья могла ещё пойти в обычную церкву и там в тишине и сладости помолиться сердечно пред иконой святого с собачьей головой (псоглавца св. Христофора). Подобные иконы и до сих пор хранятся в различных собраниях Костромы и других старинных русских городов, вызывая у некоторых невольные мысли о параллельных цивилизациях, наших древнейших предках и людях до потопа[77]… В этой необычной перспективе христоверческое звероподражание вполне может показаться не просто «одержимостью» (так у богословов), «безумием» (так у психиатров), «осложнёнными спазмами» (так у физиологов) или «яркой формой религиозного экстаза» (так у религиоведов), но и прямым контактом с внеземной цивилизацией «Тео-Зоо»[78], то есть с теми Богами, которые с древности являлись людям под видом животных. Перебрав мыслимые и немыслимые гипотезы, разум человеческий по известному закону круга рано или поздно возвращается к «исходной фактуре» – христоверы во время радетельной возгонки экстаза просто блеют, просто лают, просто мяучат и т.д. А почему так оно происходит – Бог весть.

Интересное объяснение предложил А.А.Панченко – один из крупнейших на сегодня знатоков хлыстовства. По его версии, «устами кликуши деревенский мир говорил то, что не могло быть сказано другим образом»[79]. Это, как бы, своеобразное юродство – правдивый, яркий и совершенно неформальный способ повествования о сокрытом. По мере того, как темпы радения ускоряются, это сокрытое начинает выходить на поверхность: внутренний зверь начинает мурлыкать, внутренний (второй, третий – неважно) человек принимается голосить, а внутренний Бог начинает давать откровения.

Членораздельные крики

Сюжет этих «откровений» весьма интересен. Говоря условно, у него было два «уровня» – уровень верхний (смысловой) и уровень нижний (речитативный). В обоих случаях изрекались вполне «приемлемые» фразы, однако если в первом случае они были вполне ясны, как бы прозрачны для понимания, то во втором их и не нужно было понимать. Постижение происходило совершенно на другом уровне – эти фразы всего лишь стимулировали экстаз, как бы «возгоняли» состояние до уровня откровений.

За примерами подобной «бессмыслицы» далеко ходить не нужно. Опытная хлыстовка «учала кричать и вопить, собакою лаять, и козою блекотать, и кукушкою коковать». Но бывали коллизии и посложнее. К примеру, голосившего «как будто покрикуша» хлыстовствующего (а, быть может, и впрямь хлыстовского) субъекта замечали в говорении «на разные языки»: отрывистые и странные, почти что судорожные звуки слагались в «картине сектантского экстаза» в единую цепочку навеянных духом басурманских изречений: «котеро, теро, муро, коро, поро» – импровизировали в наитии падавшие на пол сектанты, пытаясь вместить в себя знание иного мира.

Над этими фразами традиционно принято почему-то подсмеиваться. Слыша в устах какого-нибудь шелапута странную несуразицу (навроде «Царь Царём и Дух Духом», «ой, лихо мне», «котеро, теро, муро, коро, поро») – со вспрыгиванием на скамейку и прихлопыванием в ладони – мы почему-то думаем, что у этого абсурда вообще не было никакой внутренней логики, никакого сокровенного смысла. Ан нет.

Вот одно из наиболее показательных описаний хлыстовского «дара языков». Пророчица Мавра Ермакова показала о себе самой: “Дух святой во мне, Мавре, обнаружился чтением не зная грамоты, говорю я, сама не знаю что, и даже на неизвестных мне языках, а после, когда этот дух успокоится, я даже и не помню, что говорила”. На собраниях позднейших тамбовских хлыстов также раздавалось языкоговорение. При производстве следствия о хлыстах села Верхоценья в 1886-1887 гг., свидетели-очевидцы показывали, что на молениях сектантка Ирина Сухова “выкрикивала” и “говорила с пророками на разные языки, так что ничего нельзя было понять из их разговора”. Такие примеры, в обилии приведённые в указанной работе Д.Коновалова, можно было бы перечислять до бесконечности. Важнее понять общий принцип: для «говоривших языками» то, что они изрекали нередко оставалось полнейшей загадкой, и тем не менее сами эти «членораздельные крики» слагались в законченные фразы, о смысле которых мы можем только догадываться.

Тексты хлыстовских глоссолалий[80], изобилующие непонятными русскому уху словами, могут стать яснее лишь в том случае, если мы не будем рассматривать русские мистические секты в отрыве от единого индоевропейского древа – красивыми, хотя и причудливыми плодами которого явились по-своему и шелапуты, и молокане, и духоборы, и христоверы, и даже скопцы, о которых предстоит поговорить отдельно…

Ведические корни хлыстовства

Вот лишь некоторые наиболее показательные примеры. Был такой известный автор, писавший на темы хлыстовства – Павел Иванович Мельников (он же Андрей Печерский). В своё время он являлся одним из крупнейших специалистов по расколу и народным духовным движениям. Будучи чиновником особых поручений при генерал-губернаторе Нижнего Новгорода, П.И.Мельников помимо поручений местного начальства выполнял также задания министра внутренних дел и даже Высочайшие повеления относительно различных «мистических сект» и толков народного Православия. Выполняя различные поручения, Мельников «имел некоторые случаи пользоваться полною доверенностью сектаторов и узнавать от них много такого, чего никогда не узнаешь ни посредством чтения книг, ни посредством формальных следствий»[81]. В ходе такого рода собеседований он собрал колоссальный полевой этнографический материал, который частично опубликовал в своих научных исследованиях (работах «Тайные секты», «Белые голуби» и т.д.), а также в разных романах. Но дело не в этом.

В третьей части (глава IV) одного из мельниковских романов (а именно «На горах» – удивительно интересная книга!) подробным образом описывается жизнь хлыстовских общин с правобережья Волги, и вдруг – посреди самого повествования – автор приводит совершенно неожиданный текст – текст одного из хлыстовских откровений, звучавший в виде песни и ритуально исполнявшейся во время радений. Радение шло своим чередом, в описании Мельникова – в сионской горнице одной из барских усадеб в Луповицах – и вот, после долгого «верчения на кругах», на тамошнего юродивого Сафронушку внезапно «накатило». Сафронушка обмер и громко запел:

А писано тамо:

Савишраи само

Капиласта гандря

Дараната шантра

Сункара пуруша

Моя дева Луша.

Автор тут же поясняет: «Только и поняли Божьи люди, что устами блаженного дух возвестил, что Луша – его дева. Так иные звали Лукерьюшку, и с того времени все так стали звать её. Твёрдо верили, что Луша будет “золотым избранным сосудом духа”». Но в действительности Сафронушка пропел совершенно о другом. В двадцатые годы XIX века на корабле людей Божиих Александра Петровича Дубовицкого этими же словами говорил один из пророков, а бывшие на радении члены корабля «думали, что это по-индийски».

Один из крупнейших отечественных санскритологов, классик отечественной индоевропеистики и сравнительного религиоведения, В.Н.Топоров, полностью подтверждает «индийскость» хлыстовского откровения. «Уже при первом знакомстве с ним легко обнаруживается, что весь текст в целом носит «санскритский» характер», и в нём почти нет ничего такого, что было бы заведомо несанскритским, противоречащим ему»[82].

Будучи бесспорно арийским, это откровение было, по версии В.Н.Топорова, передано в виде мистической глоссолалии, то есть «говорения языками», при котором важна была чёткая ритмичность и духовная преемственность с традицией Древней Индии. Некоторые фразы этого «русского санскрита» были осмыслены кардинально по-своему: в одной из сносок Мельников говорит, что последняя (очевидно – русская) фраза звучала в роспевце иначе – «майя диво луча», но затем (за непонятностью) была переиначена на русский манер, превратившись в панегирик хлыстовской «Богородице» по имени Луша.

Другое имя, загадочное «Дараната», по версии Топорова «отсылает к имени известного тибетского автора XVII в. – Taranatha, составителя компендиума по буддизму (само имя tara- “Спаситель”, “защитник”, и natha- “убежище”, “помощь”, “защитник”, “обладатель”, “господин” и т.п.), и в таком случае можно говорить о своего рода “буддийском” фрагменте текста. К нему, вероятно, подключается и капиласта – kapila- “красновато-коричневый” и asta- “Родина”, “родимое место”, но особенно – Kapilavastu- место, где родился Будда»[83]. Если Дараната есть и в самом деле Тара-Ната, то есть Убежище Спасителя, то весь гимн можно истолковать как предание о Белой Индии – Родине Христов и Богородиц в традиции христоверов. Добавим к этому, что жившие в Российской империи ламаисты именовали русских императриц – к примеру, Екатерину II, воплощением Белой Тары – высшего Божества и Спасительницы мира[84].

Сохранились предания христоверов – о том, как за получением передачи они путешествовали далеко «в страну Востока» – через Казахстан и Бурятию – в Монголию и даже ещё дальше. Хотя, впрочем, как говорил гениальный автор XX века Луи Фердинанд Селин, истинные путешествия – это те, которые происходят, когда человек никуда не движется и не едет, а просто сидит на месте. Или, как в нашем случае, усиленно «вертится»…

Майя диволуча

«Этот Род (дом) подобен богатству» – говорится в одной из строк хлыстовского гимна, если следовать В.Н.Топорову. К сожалению, связного перевода целого роспевца этот учёный не предложил – такой перевод выполнила одна лишь Наталья Романовна Гусева – крупнейший современный специалист по санскриту и вообще едва ли не первая в России женщина-санскритолог. Вот как читается «индийский роспевец» в переводе Н.Р.Гусевой: «Сначала мне показалось, что эти слова напоминают по своему звучанию цыганскую речь, фонетически близкую к новым индоарийским языкам, в состав которых входят цыганские диалекты. Но проконсультировавшие меня представители цыганской интеллигенции отвергли эту гипотезу. Тогда я обратилась к языкам хинди и древнеиндийскому классическому санскриту и теперь могу предложить такой вариант перевода песни: вишран (санскрит) – «одаривать»; савишран (санскрит) – «обладающий силой одаривания»; само (санскрит) – звательный падеж от слова «сама» – «равный», «подобный»; капила (санскрит) – «солнце»; аста (санскрит) – «пребывающий»; гандря (явно измененная форма слов гандха, гандхарва, санскрит, хинди) – «душа», гандхара (санскрит) – «океан», дараната (видимо, даранатха, санскрит) – «владелец раковины»; шантра (вероятно, слово, восходящее к шанта, шанти, санскрит) – «мир», «покой» или же к шантраджас – «спокойный», «бесстрастный»; сункара – здесь тоже возможны варианты: к сукара (санскрит) – «творящий добро», сукхкара (санскрит) – «приносящий счастье»; пуруша (санскрит) – «человек»; майя (санскрит) – «чудо», сверкание; диволуча (видимо, это диворуч, санскрит) – «светящий с небес».

Результатом таких словосочетаний предположительно и была «индийская песня», очевидно, воспринятая на слух. Похоже, что изначально это мог быть гимн индусскому Богу Вишну, фонетически и грамматически искажённый в изложении хлыстов, но тем не менее вполне понятный по смыслу:

О Ты, Всеравный, Одаривающий,

Пребывающий в Солнце (в душе Солнца, или: «душа Солнца»)

Умиротворённый Владелец раковины,

Творящий добро (несущий счастье) человеку,

Чудо, светящее с небес.

Уточним: «Владельцем раковины» называют в Индии Бога Вишну, и иконографически его всегда изображают с раковиной в одной из четырёх его рук» [85]. «Теории, выдвинутые для объяснения Бога Вишну, отличаются удивительным расхождением точек зрения. Преобладающий взгляд, согласно которому Вишну есть солярное Божество, в последнее время часто подвергался сомнениям и критике. Кроме Солнца в нём стремились увидеть то Луну, то Бога Огня, то Сому, то Бога гор, связанного с растительностью, то Бога плодородия, то Божество, связанное с Вритраханом. О нём говорили то как о пробудителе жизни, то как о жертве либо фольклорном воплощении Брахмана и Атмана, то как о почитаемом и умилостивляемом Боге. Высказывалось, далее, предположение, что «первоначальный характер Вишну» относился к неарийским либо протоиндийским религиозным воззрениям. В нём видели Бога философов, также «позднее народное» Божество, шагающего гиганта, аниму, сущность предков и в то же время солнечную птицу, Бога эволюции, движения либо имманентности»[86]. Как бы то ни было, именно с Вишну связана вся теория Аватар – по нашему мнению, в этом и ключ к разгадке непонятного санскритского песнопения.

Будучи ключевой доктриной всего хлыстовства, теория Аватар в исполнении христоверов послужила основанием для абсорбции глубинного и пока что совсем не изученного пласта индоевропейской религии, присутствующей в христоверии и в так называемом «народном православии» как таковом. По сути, это и не православие вовсе, то есть никакая не ветвь христианства, а, скорее, аватара, реинкарнация глубоких мистерий дохристианской древности.

Русский санскрит: эзотерика народной веры

Таких вот примеров загадочного «русского санскрита» было в «народном православии» немало. Подобно «Индрик-Зверю», который на самом деле был Богом Индрой, сакральные формулы русского санскрита как бы «сопровождали» официальное христианство, дополняя его экзотерическую тональность песнями гностических мистерий.

Характерно ведические гимны, написанные на санскрите, мы встречаем также на некоторых Богородичных иконах, писавшихся в северорусских монастырях в XV – XVI веках. Приведём лишь два наиболее необъяснимых и удивительных примера. Первый из них – это текст на ложе Богородицы в иконе «Успение» из Кирилло-Белозерского монастыря (конец XV в.), которая ныне хранится в Государственной Третьяковской галерее. Благодаря исследованиям интереснейшего современного религиоведа Е.С.Лазарева этот материал получил недавно всестороннее осмысление в связи с культовыми «индийскими» песнями хлыстов. Вот текст этой загадочной надписи, в его русской транскрипции, вероятно, соответствовавшей тому, как читали его сами создатели: