Психотехники и культ русских мистических сект

Джатам сатанам ко джаньям дата,

Эка джаньям амсаджана ко датам?

Ко джаньям бхагам джанья,

Ко джаньюм джанья радам,

Кам джаньямджаньям канна, Дженьям джаньям нья […].

Евгений Сергеевич Лазарев предлагает следующий вариант перевода:

«Из рождённых кто одарён освящённым рождением,

Кому дано не в одном рождении обитать?

Кто в рождение благое рождается,

Кто рождается в щедрое творение,

Кого услаждает рождение-нерождение –

Верный путь благородных рождений […]?»[87].

В тексте различаются два вида рождений – «первое рождение» (по плоти, «неблагое», «скупое рождение») и «второе рождение», полностью от него отличное. Это «рождение благое», «щедрое творение», настолько отлично от «первого рождения», что автором текста оно обозначено даже как «рождение-нерождение» и как «верный путь благородных рождений»…

В Индии традиционно под «вторым (или благим) рождением» подразумевается посвящение, а прошедшие его (таковыми могут стать только представители высших Варн – брахманы и кшатрии) именуются «дважды-рождёнными» (двиджа). Лишь только дваждырождённым позволялось проводить определённые ритуалы, а также читать и рецитировать целостный ведический текст, включающий секретные писания (secret textes)[88].

В славянско-ведической традиции, засвидетельствованной в этом отрывке, речь шла, ко всему прочему, также и об иконе, на которой был показан канонический сюжет Успения Богородицы. В этом контексте «рождение-нерождение» есть лишь переход в иную, послесмертную реальность – рождение в Вечности, символом которого оказывается душа Богоматери в виде спелёнутого младенца на руках у Христа.

Вторая Богородичная икона северного письма с надписью на санскрите – это икона Богородицы Ярославской, написанная в 1564 году новгородским мастером Панфилом Третьяком и хранящаяся ныне в музее Новодевичьего монастыря. На кайме мафория Богородицы мы читаем следующее:

«Варани, Вага-джа, Харе!

Наваше раваше равашу вара

Райяра пибана джата:

Ванаджанья ра шуньята шара –

Пешана та ира бханара;

Шаванашвара Йа тара

Таджаса варах, Са Йам риша […]».

Эта надпись получает в переводе Е.С.Лазарева следующее прочтение:

«Избранная, Слово родшая, Владычица!

Пожертвованиями новой пищи окружает [нас]

Струящееся рождённое Питьё:

Рождённый в отшельничестве источает пустынные Воды

Этот украшенный воззванный Напиток;

Владыка Силы, Который спасает

Исполненные огня желания; Тот, Которого ранят […]

Текст исключительно многозначный. Главный его мотив соотносится с известным образом Христа как “Источника Воды Живой”; в этом христианском контексте и “Вага-джа” переведено как “Слово родшая”. Однако, строго говоря, на санскрите это скорее означает “Словом рождённая (=ый)” – рождённая той Божественной Речью, Которая, согласно Ригведе, превыше Богов (РВ X, 125). Тогда тут говорится о рождении не Сына, а Матери; о рождении от Речи – иной мифологический контекст. Пожалуй, этот контекст наиболее «ведичен» (хотя и нуждается в детальной проработке). Ведическое соответствие обнаруживается и у “исполненных огня желаний”: в РВ IX, 83, 1 посвящённые люди определяются как “варёные” – в противоположность непосвящённым, тем, кто обладает “непылающим телом”»[89].

Наследники Белой Индии

Остаётся прояснить лишь один существенный вопрос: откуда эта – без всяких кавычек – индийская песня могла попасть на хлыстовский корабль? Ответ Н.Р.Гусевой достаточно прост: были торговые связи, астраханские купцы плавали по Каспию, доплывая до Персии и Азербайджана… Добавим к этому указание Мельникова: наши торговцы «знали цену индийским рупиям» – тогда почему же им не знать толка в индийских песнях, не слышать индийских молитв к Богу Солнца?? Эти моления – и в древнейшие времена, и поныне – проводятся в Индии вполне открыто, на природе, при большом скоплении народа. «Всеравный» Вишну, издревле почитавшийся именно как «Божество для всех» (от корня виш – «весь», т.е., весь народ) никак этой гипотезе не противоречит, скорее наоборот.

Однако возможны и другие объяснения. Тот же Е.С.Лазарев склоняется к мысли, что на Руси существовала совершенно автономная гностическая традиция, то есть внутренне стройный корпус идей и ритуальных практик, по-своему близких к традиционному индуизму и, быть может, являющихся его отголоском. Называя эту традицию «ведийским русским Гнозисом», Е.С.Лазарев ссылается на письмо брахми, распространённое в Индии царём Ашокой и ставшее основанием алфавита деванагари, на котором записана вся сакральная литература индуизма. Это письмо брахми было, по реконструкции М.Л.Серякова, основой русской докириллической письменности, относившейся к единому фонду индоевропейского наследия, коим пользовались как индийцы, так и славяне[90]…

Если это действительно так, то мистические сектанты Руси вполне могли передавать знания своих же пращуров – вместо того, чтобы куда-то путешествовать и у кого-то «стажироваться». Дошедшие знания являются лишь обрывком – как обрывочны, в прочем, любые научные знания – до тех пор, пока мы не получим прямого ведения через носителей традиции, либо, как минимум, не примемся сличать разные религиозные практики. Сегодня это лишь два пути, позволяющие хоть как-то реанимировать наследие «Белой Индии»…

«Радения» и «беседы»

Радение придаёт жизни особенный вкус. Этот вкус настолько уникален, что сравнивать его с чем-либо другим, пусть даже величественно-мистериальным, захватывающе-волнительным и тревожным – это пустая трата души, воистину тщетный расход чернил. В этом состоит вся осознанная нами слабость сравнительного религиоведения, в этом же – и вся пока ещё далекая и манящая – сила Космогонического Эроса. Осознавший себя в ритуале перестаёт осознавать ритуал как себе внеположное – бессознательное понимание того, что происходит не есть ещё основание, чтобы это происходящее ставить в один ряд с чем-то иным. Тот, кто по-настоящему пережил – как правило, так не делает.

Говоря совершенно просто, вся ритуалистика христоверов (равно как и скопцов, в этом отношении ничуть от неё не отступивших) распадается на два основных момента. Это – два типа ночных собраний, «богопротивных сборищ»[91] – по забавному выражению синодальных иереев, своего рода Великие и Малые мистерии хлыстовства. Первый тип, как водится, вполне зауряден; это просто собрание, ради обычного моления – оно называется «беседа». Второй же, куда более интенсивно насыщенный и по-своему провокативный – это знаменитое «радение».

Беседа – это и в самом деле «слова, слова, слова». Своего рода «Малые Мистерии» для тех, кого принято звать «новоначальными». Беседы в кругу годового Богослужения занимают много времени – это время как бы обратно пропорционально по отношению к интенсивности того, что там действительно можно пережить. Это ещё полдела – оглашение для неофитов с пением духовных песен – но без пророчества и неистового скакания в Духе, заповеданного царём Давидом и входящего в суть «работы Божией».

«Работа Божия» («Богови потрудиться, покружиться, походить в Духе») – это и есть по преимуществу радение. Христос, молившийся в вертограде до кровавого пота, есть поистине основатель радений – взмыленные в экстазе своих вращений христоверы выжимали собственные рубахи, и потоки текущего пота как бы свидетельствовали об истинности (читай «истовости») того, что происходит. Это и называлось «молиться с усердием».

Троечастное радение: «молитва Иисусова»

Радение начинается следующим образом. «Один из пророков или пророчиц выходит на середину («выходит на святую округу»), запевает молитву; собрание вторит хором… Затем начинается пророчество – сначала общее, потом каждому в отдельности… Затем начинается радение… Радения, или кружения, бывают одиночные, когда пророк или пророчица кружится на одном месте слева направо – «посолонь», т.е. по ходу солнца. По рассказам скопцов, некоторые в одиночном радении доходили до такой быстроты, что радельная рубашка натягивалась, как парус. Далее идут радения общие, основные виды которых: кораблём, стенкой и крестиком… Все они сопровождаются пением соответствующих распевов и большей или меньшей интенсивностью движений. Радения продолжаются иногда далеко за полночь, а в некоторых случаях и всю ночь. Пот льётся градом; платье промокает так, что нигде нет сухого места»[92].

Всё радение распадается на три основные части. Сначала следует так называемая «молитва Иисусова». Это песнопение читается всеми многократно, громко, с придыханием и особой медитативной концентрацией. В устоявшемся виде христоверческая «молитва Иисусова» звучит следующим образом: «Дай нам, Господи, к нам Исуса Христа, Христа, Сына Божия»[93]…

Связь с особыми дыхательными практиками, внешнее звучание и смысловая задача, не говоря уже о самом названии этой молитвы – всё это явно отсылает нас к исихазму, особой эзотерической школе православных монахов, нередко именуемой «христианской йогой». Суть исихазма состоит в непрестанном повторении особой сакральной формулы («Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас грешных»). При этом сама ритмика исихастской «молитвы Иисусовой» как бы накладывается на ритмику дыхания. Получается, что на вдохе молящийся монах интенсивно вбирает в себя «Господа Иисуса», а на выдохе – столь же интенсивно выдыхает «себя грешного», тем самым, заменяя своего «ветхого Адама» на «Адама нового». При этом один Адам как бы рождается из другого – по мере нисхождения экстаза и «Фаворского Света».

Золотая Цепь (или, на языке христоверов, «духовная верва»), связующая двух Адамов – это нить, проходящая через пуп (манипура-чакру). Именно поэтому весь хлыстовский экстаз начинается с «трепетания в животе». По этой же, видимо, внутренней причине исихастов именовали «омфалопсихами», то есть теми, кто помещает душу в районе пупка[94]. Им приписывалась загадочная практика омфалоскопии – то есть, созерцания этого пупка. «Несомненно, что “омфалоскопия” существовала в аскетической практике того времени как один из вспомогательных приёмов молитвы»[95].

Другим её методом была полная синхронизация биоритмов, прежде всего ритма дыхания и сердцебиения. Обращение ко Спасителю как бы сливалось с процессом дыхания, в результате чего, по свидетельству св. Григория Паламы, «тело тоже легчает и разогревается… Для меня один пот Христа во время Его молитвы (Лк. 22, 44) уже говорит о том, что от упорного моления к Богу в теле возникает ощутимый жар». «Так, когда душа неистовствует и как бы сотрясается неудержимой любовью к единому Желанному, вместе с ней волнуется и сердце, духовной пляской выдавая общение с благодатью и словно порываясь отсюда к обетованной телесной встрече с Господом на облаках <…>. Так, в напряжённой молитве, когда разогревается нечувственный огонь, зажигается умопостигаемая лампада и томление ума вспыхивает воздушным пламенем духовного виденья…»[96].

Зикр джали и исихазм

Христоверие можно рассматривать как своеобразную славяно-ведическую модификацию исихазма. При этом ключевая для исихастов формула «молитвы Иисусовой» преломилась на русской почве совершенно неожиданно, породив в конечном итоге как минимум два очень существенных отличия. Во-первых, «Дай нам, Господи…» – это по существу такой же «вдох», как и «Господи, Иисусе Христе…». Однако отказа от «себя грешного» за ним совсем не следует. Вдох без выдоха – это в молитве полнейший аналог того, что происходило в радении, когда христоверы задерживали (на вдохе!) своё дыхание, дабы не вдыхать в себя воздуха, созданного Сатаной. Такое описание, приводившееся у П.И.Мельникова, лишний раз показывает, насколько близки были христоверы к традиции гностицизма, принесённого на Русь богомилами Болгарии. Неслучайно также и то, что христоверы любили именовать себя «богомолы», намекая одновременно и на своё преемство от богомилов, и на особую практику моления к Господу.

Второе существенное отличие «Иисусовой молитвы» у христоверов и в исихазме – в том, что исихасты просят лишь за себя («помилуй мя»), в то время как христоверы молятся за весь корабль («дай нам»). В этом же, кстати, существенное отличие практики исихазма от мусульманского зикра (особой техники непрестанного повторения имён Аллаха, также связанной с регуляцией дыхания), с которым её иногда любят сравнивать. Однако различия здесь также весьма существенны: «при “зикре” моления совершаются, как правило, групповые, а не уединённые (как в исихастской практике). Использование при “зикре” в качестве стимулирующих средств музыкальных инструментов и алкоголя вообще делает невозможными дальнейшие сопоставления. Даже с чисто физиологической точки зрения “зикр” стремится вызывать совершенно иные состояния. К такого же рода особенностям принадлежит и сидячее положение тела – одно из общепринятых в поздневизантийском исихазме, но неизвестных более древней исихастской традиции. <…>. В практике “зикр” сидячее положение было всего лишь начальной позой, после которой “молитва” доходила до экстатического танца»[97]. Последнее, кстати, не совсем верно: в суфизме различаются два разных вида зикра: зикр хафи (тихий зикр) и зикр джали (громкий зикр)[98].

Первый – вопреки Мейендорфу и прочим византинистам – является уединённой, совершенно беззвучной молитвой, творимой в полнейшей неподвижности. В этом тихий зикр (зикр хафи) полностью совпадает с так называемой «умной молитвой» исихастов, также стремившихся срезонировать её с ритмами дыхания и посредством этого «низвести свой ум в сердце».

В отличие от него, зикр джали (громкий зикр) – это ритуал групповой, руководимый шейхом и сопровождаемый громкой молитвой, а то и использованием дополнительных стимуляторов, (например, различных воскурений, музыки и, разумеется, любимого суфиями красного вина). Совершение этого зикра начинается с пения тахлила (формулы ла илаха илла-л-лаху), сперва медленного, но затем постепенно убыстряющегося. Об изменении темпа ведущий даёт знать с помощью особых восклицаний, хлопков или каким-либо другим способом. «Затем он поднимается, и за ним все остальные; стоящие во внешнем круге берутся за руки, при этом нередко закрывают глаза, чтобы сосредоточиться. Движения убыстряются, дервиши раскачиваются взад-вперёд, вправо-влево, и вдруг движения переходят в прыжки. Пение беспрерывно продолжается. Через некоторое время ведущий неожиданно останавливается, и все замирают, но муншидун неустанно ведёт свою партию»[99]. Знаменитые вращения дервишей относятся именно ко второму, громкому типу зикра, поразительно похожему на радения, о чём писали ругатели христоверия. Тут как бы заново возникал извечный вопрос:

… что ниша и крыша

Тому, кто влюблённо и люто

Кружится в лохмотьях дервиша

За пазухой у Абсолюта?[100]

Троечастное радение: «баня духовная» и «пляска Иисуса»

Вторая, не менее важная часть радения – это так называемое «хождение в Духе». В книге Константина Кутепова (1854-1911) «Секты хлыстов и скопцов» выделяется целых восемь типов этого «хождения»: ‘одиночное’, ‘в схватку’, ‘стеночкой’, ‘корабельное’ (‘Давидово’), ‘круговое’, ‘в расходку’, в виде ‘ткания ленточек’ и ‘уголышком’. На самом деле, главных видов радения всего два – это радение одиночное (так называемое «хождение кружком») и радение коллективное (круг духовный, Давыдов ковчег или хождение в корабле).

В обоих случаях речь идёт о методиках достижения экстатического транса, выражающегося в детально расписанной Д.Коноваловым череде друг друга сменяющих психосоматических возбуждений. После стадии «возбуждения органических функций», которая была описана выше, следовала стадия «двигательного возбуждения». По описанию Коновалова, которому тут вряд ли стоит не доверять, стадия эта протекала очень зрелищно: сектанты начинали махать руками, судорожно сотрясаться, нервически гримасировать лицом, бить себя в грудь, принимать позу Распятия, раскачиваться, потягиваться, делать поклоны или падать на колени. Мы уж не говорим о знаменитых хлыстовских «локомоторных движениях», как то всевозможных скаканьях, прыганьях, кружениях, верчениях, коленных преклонениях, конвульсивных кривляньях и даже «цинических движениях таза».

Весь этот спектр человеческих телодвижений Коновалов именует простым и коротким словом «хорея». В эпоху ранних христиан под «хореей» понимали особые экстатические пляски, некоторое подобие нашего хоровода, название которого, кстати, также происходит отсюда. По сути, речь идёт об особой форме религиозного ликования (таково буквальное значение слова «хорея»), которая плавно перетекает в прославление Бога в священном танце. Так пляшут «со ангелы и архангелы», священные безумцы всех времён и народов: французские крестьяне и молящиеся абиссинцы, мессалиане и терапевты, индейцы-солнцепоклонники и мусульманские дервиши… «На шалопутском радении в ст. Конеловке, в момент общего “хождения в духе”, один казак оказался в сильно возбужденном состоянии: его трясло как в лихорадке, лицо с каждым мгновением меняло свое выражение, и, наконец, он буквально как стрела вылетел на средину комнаты; бормоча непонятные слова, он кружился по комнате, едва касаясь пола ногами»[101]. Подражание «чинам бесплотным», то есть ангелам и архангелам, было одним из важнейших мотивов, заставлявших хлыстовских экстатиков «на святом Кругу катать», «хлопать крыльями» (судорожно махать руками), щебетать по-птичьи и неистово кружиться.

Истоки этого представления следует искать в святоотеческой литературе, например, у св. Василия Великого, говорившего, что «хорея – единственное занятие ангелов на небе, и блажен, кто может им подражать на земле»[102]. Даже самого Христа русские христоверы понимали как «Великого Кормчего», то есть хорега – предводителя радетельных мистерий, впервые установившего правила «хождения в Духе». В этом отношении не было существенной разницы между тем, что проповедовали христоверы, и учением древних гностиков первых веков нашей эры, дошедшим до нас в апокрифическом тексте «Деяний Иоанна». Существовала даже гипотеза, выводившая всю традицию хлыстовских радений из описанного в этом источнике «танца Иисусова» (гностического танца-кружения)[103].

После воскресения Христова – рассказывается в «Деяния Иоанна» – Спаситель снова вернулся к общине верных. Однако если каноническая версия говорит, что Христос сделал это, чтобы сотворить с апостолами Тайную Вечерю, то сюжет, изложенный в «Деяниях Иоанна» рассказан совсем по-другому. «Прежде чем Он (Иисус) был схвачен беззаконными иудеями, получивши свой закон от беззаконного змия, созвал Он нас всех и сказал: ‘Прежде чем я буду выдан им, воспоём хвалу Отцу и с тем выйдем навстречу тому, что предстоит’. И Он повелел нам образовать круг, взявшись за руки, Сам же вышел в середину и сказал: ‘Отвечайте мне аминь’. И начал петь следующие слова…». Слова эти были словами древней мистериальной песни, экстатического гимна-респонсория, под звуки которого вся община кружилась в хороводном самозабвении коллективного неистовства. Этот гимн был также знанием о Логосе – особым гностическим славословием, в котором содержатся главные знания о строении мира и небесах, о спасении и преодолении самого себя. С ликованием и плачем, с восторгом и сокрушением, с желанием распинать и быть по-настоящему распятым, первообщина христианских гностиков радела и пела следующий гимн Пресвятой Троице, совершая при этом круговые вращения:

‘Слава тебе, Отец!’

И мы, стоя в кругу, отвечали аминь.

‘Слава тебе, Слово!

Слава тебе, Благодать! – Аминь.

Слава тебе, Дух!

Слава тебе, Святой!

Слава твоей славе! – Аминь».

Это троекратное прославление, подобное тысяче подобных авестийских и ведических формул, есть типичное в заклинательной практике усиление, придающее формуле – в данном случае, прославлению, – экстатический накал и большую результативность. «Чтобы заклинание имело силу, его нужно произнести трижды» – справедливо сказал в одном из рассказов Хорхе Луис Борхес. Из этой оперативной закономерности происходят такие формулы, как «Трисвятой» или «Триждывеличайший»[104] и прочие так называемые «хайретизмы» (формулы прославления).

После Триединого Бога в гностическом гимне «Деяний Иоанна» запечатлено прославление Огдоады и Додекады – то есть, высших (условно говоря, ангелических) ярусов мироздания, о которых (во вполне характерном для мистерий ключе) говорится, что они кружатся в танце вместе с самими мистами, и также распевают указанное славословие:

Одна Восьмерица

Поёт с нами славу. – Аминь.

Число Двенадцать

В Вышних водит хоровод. – Аминь.

Вселенной в Вышних

Подобает водить хоровод. – Аминь.

Тот, кто не в хороводе,

(Истинно) происходящее не познаёт. – Аминь.

Тот, кто «не в танце» – тот «не в теме» относительно самого главного. Знание этого человека зажато в тиски того, что естественно и понятно – здесь нет ни экстатического переступания через себя, ни осмысленного («истинного» – по терминологии апокрифа) познания действительности. Поэтому справедливо сказать, что у танца-кружения как минимум две основные функции. «Первая из них – доксологическая и евхаристическая (танец как форма прославления и благодарения Бога); другая функция – мистериальная и инициационная (танец как форма мистического познания Бога)»[105]. Это, как бы, литургия верных и литургия оглашенных, Великие и Малые мистерии гностического христианства. Сначала раздаётся слово – затем следует дело. Обращение и призыв предшествуют прошению, а прошение – исполнению того, что было испрошено. Но для того, чтобы просить – нужно сперва знать, о чём просить и кого просить.

«Тот, кому Логос не послан от Отца,

вовсе не может понять своего страдания.

Видевший, что я делаю,

Ты видел (меня страдающим) <…>.

Если бы страдание понять,

То будешь страданию непричастен.

Со страданием смирись

и от страдания избавишься <…>.

Я подпрыгивал (в танце),

А ты постигай целое,

И, постигнув, скажи:

‘Слава Тебе, Отец!’ – Аминь.

Пропев, любимый, всё это в танце с нами, Господь вышел».

Эти рассуждения о страдании, его причинах и методах освобождения от него, странным образом напоминают ранний буддизм – учение царевича Гаутамы, возвестившего миру Четыре Арийские Истины (чатур арья сатьяни): истину о страдании, истину о причине страдания, истину о прекращении страдания и истину об Арийском Восьмеричном Пути (арья аштанга марга). Подобно Будде, автор гностической песни призывает нас познать причины своего страдания – и лишь тогда, после осознания, наступит окончательное избавление от страдания. Даже Божественный Логос, распятый в материи и постоянно в ней страдающий, вряд ли смог бы освободиться, если бы не помощь Отца. Точно так же, и наша страдающая душа вряд ли могла бы освободиться, не посети её Божественный Логос – Распорядитель гностического хоровода, верховный Кормчий хлыстовского Корабля.

Предтеча всех гностиков, предполагаемый автор канонических Евангелий и (согласно Ланцу фон Либенфельсу[106]) величайший из мыслителей-ариософов, Филон Александрийский рассказывал в одном из своих трактатов, что Логос – это подлинный предводитель мистериального танца. «Ибо Логос движется в круговом танце, который большинство людей называют случаем (tyche). Непрерывным потоком переходит он от города к городу, от народа к народу, из страны в страну. Что одни имели некогда, ныне получают другие. Что другие имели – то имеют и ныне»[107]. Под началом Божественного Логоса совершаются дивные мистерии. Вместе с ним начинают вращаться небесные сферы, Восьмерица ликующе поёт славу, а «число Двенадцать в Вышних водит хоровод». Здесь имеются в виду Эоны – Божественные Сущности, изошедшие из недр Божиих в самом начале, задолго до творения видимого мира. Устройство этих славных миров подробно описано у гностика Валентина[108], развившего учение о Логосе в поразительную систему из 30-и эманаций Высшего Бога, эту, как назвал её А.Ф.Лосев, «универсальную поэму живых существ»[109].

Источником этой поэмы, с её учением о Логосе и теорией тридцати эманаций, была, по всей видимости, религия древней Индии. Немецкий исследователь Николаус Кель полагает, что вся гностическая теория Эонов была воспринята гностиками-валентинианами из культа Бога Вишну[110]. Очень похожее вероучение имеет одна из известных вишнуистских школ, а именно, школа панчаратринов, возникшая около II-III вв. до н.э. и учившая о Верховном Боге по имени Васудэва-Нараяна, проявившем себя в мире посредством так называемых вьюх (букв. «распространений», «эманаций»).

Это проявление Васудэвы (то есть, самого Вишну) происходит как последовательное порождение им разных уровней бытия: сначала «Васудэва порождает Санкаршану и природу-пракрити; от их союза происходят Прадьюмна и манас; от них – Анируддха и принцип самосознания (ахамкара). От последних происходят пять основных элементов мироздания (панчабхута) и Бог-Творец Брахма»[111]. Подобно соединениям Эонов, соединения вьюх в панчаратре также являются парными – в гностицизме этот принцип назывался понятием сизигия (буквально – «пара», «чета») и в ряде случаев выступал в качестве обоснования закрытых ритуальных практик. Эоны сочетались друг с другом, образуя Десятку (Декаду), Двенадцать (Додекаду) и Восемь (Огдоаду). Восьмерица была Высшим Миром. Она состояла из четырёх сизигий, названия которых следующие:

Глубина-Тишина,

Сознание-Истина,

Логос-Жизнь,