Каин. Образы зла

Похоже, что в деле реабилитации убийц, находящихся в тюрьме, относительно наибольший шанс имеет метод выработки у них способности преодолевать свои аффекты и сексуальность с помощью так называемого механизма навязчивости, усилением его вплоть до невроза навязчивых состояний (в групповой терапии). Попытка же ресоциализации убийцы, подталкиванием его к экзистенции заурядного человека или же человека, способного к сублимации, кажется нам, учитывая их врожденную склонность к различным нарушениям аффектов и сексуальности, способной привести к успеху лишь в редких случаях. Однако то, что путь сублимации остается всегда открытым и для них, будет показано на ряде примеров во втором томе – в «Моисее. Ответе Каину».

То, что пароксизмально-эпилептоидный Каин, нарушая закон, может стать убийцей, еще не говорит о том, что он им станет. Довольно часто он может стать на путь и других противозаконных деяний. Так, он может стать поджигателем, патологическим бродягой, страстным ворюгой, или периодически приступообразно впадающим в запой пьяницей, или даже тем, кто приступообразно – и без какого бы то ни было повода – многократно пытается покончить с собой.

В психиатрии нередко говорят еще и о «психических эквивалентах», другими словами об «эпилептиформном психизме» (Маскенс), являющихся своеобразным замещением моторного судорожного припадка, будь то постпароксизмальные нарушения, наступающие вслед за припадком, либо пароксизмальные, переходящие в припадок текущие явления (Г. Шорш) [50]. В литературе прежних лет особенно часто из таковых упоминались следующие нарушения: пиромания (тяготение к поджогам), пориомания (Донат, охота к перемене мест), клептомания (стремление похищать), дипсомания (периодически возобновляющиеся запои). Современная психиатрия в отношении психических эквивалентов более разборчива, прежде всего, из-за применения к страдающим припадками различных диагностических методов. Так, к примеру, Г. Шорш причисляет к психическим эквивалентам лишь дурное настроение, пориоманию и сумеречное состояние.

Напоминаем, что судьбопсихология устанавливает следующие критерии отнесения каких-либо форм к психическим эквивалентам:

1. Действие должно протекать пароксизмально. А это значит: действующее лицо должно быть возбуждено какими-либо внутренними или чаще всего внешними раздражителями, возмутиться, стать резким и ожесточенным и, следовательно, накапливать в себе гнев и ярость, ненависть и месть, зависть или ревность перед действием.

2. Действовать он должен в состоянии сумеречного сознания, возникшего, скорее всего, по причине внезапно нахлынувшего аффекта, который и ограничил над ним контроль сознания. Тем не менее, при этом его действия могут быть заранее подготовленными (О. Бинсвангер, Ж. Е. Мейер).

3. В профилях побуждений, полученных тестом Зонди, он должен показать признаки Каина.

4. В генеалогическом древе преступника должны находиться родственники, страдающие какими-либо припадками (эпилепсия, мигрень, заикание, астма и т. д.), либо сам преступник до совершения преступления страдал выше упомянутыми припадками. Если кратко: он должен быть носителем специфичной для Каина аффективности.

Каин – поджигатель, пироман

На основе проведенных в 1944 году генеалогических исследований мы установили, что выраженные пароксизмально-эпилептоидные личности имеют непреодолимое влечение к праэлементам, то есть к воде, земле, воздуху и в особенности к огню [69]. Из этих специфических инстинктивных связей и следует то, что Каины чаще выбирают те профессии, которые как-то связаны с огнем: пекаря, кузнеца, оружейника, истопника, печника, трубочиста, горняка, асфальтоукладчика, пожарного, пиротехника, огнеметчика и минера в армии и т. д. Предпочитаемый у них способ самоубийства – помимо броситься с высоты – смерть от огня, а наиболее частый вид правонарушений – поджог из мести.

Эта чисто эмпирическая констатация перекликается с мыслями французского философа Гастона Бакеларда, выдвинувшего в 1938 году в своей книге «Психоанализ огня» именно ту природу противоречивости огня, которую мы попытаемся здесь передать парой противостоящих друг другу в качестве символов судьбы – Каина и Моисея. Он пишет:

«Огонь является прекрасным феноменом, которым все так легко объясняется. Все, что меняется медленно, постепенно – объясняется жизнью, то же, что меняется быстро, – объясняется огнем. Огонь живее всех живых. Огонь и интимен, и универсален. Он живет в нашем сердце. Он живет на небе, он поднимается из глубин субстанции, представляя собой любовь Господа. Он вновь погружается в материю и, затаившись там, продолжает невидимо тлеть как ненависть или месть. Среди всех феноменов, пожалуй, именно огонь является тем единственным, которому в равной степени могут быть даны обе полярно противоположные оценки: и добра, и зла…» И затем продолжает: «Он является и ангелом хранителем, и карой божьей, добром и злом. Он может противоречить сам себе, а стало быть, он является одним из принципов универсального понимания мира» [70].

Бакелард, описывая свойства такого праэлемента, как огонь, напоминает им наше описание первоначальной природы человека Каина, который при определенных обстоятельствах может стать Моисеем. Философ видит в огне быстро меняющийся объект, то есть способный к внезапным превращениям, пароксизмальный. Он одновременно и интимный, и универсальный, он Бог с любовью, меняющийся на Бога с ненавистью и местью, ангел-хранитель, меняющийся на Бога карающего (Яхве). Если кратко: огонь символизирует собой основу этики, а точнее – ее элементарные понятия добра и зла.

Устраивать пожар и тушить огонь, причинять боль и избавлять от боли – это именно та смена полярно противоположных инстинктивных стремлений, которую обнаруживаем в ее экстремальном виде у пароксизмально-эпилептифорных лиц, у Каина, становящегося Моисеем, или у Моисея, который до этого был Каином. Наш пример 11 является парадигмой сказанному. Ведь так часто ежедневные газеты сообщают нам о пожарных, жажда огня у которых в том случае, если пожаров слишком долго нет, оказывается такой невыносимо неудовлетворенной, что они тайком, соблюдая все меры предосторожности, устраивают пожары сами.

Пример 11. Поджигательница, медицинская сестра (случай предоставленный нам Г. Эленбергер).

Лина Вальдман, впоследствии сестра Бриджитта, является образцом того, как мстительная и злопамятная поджигательница может вдруг стать прилежной сестрой милосердия. Этот случай подробно описан моей сотрудницей Г. Эленбергер в Зондиане I, 1953 год [71].

Сообщить о семье Л. В. наша сотрудница смогла не так много.

Ее отец был машинистом паровоза, то есть имел профессию, типичную для пароксизмальных натур. Он постоянно находился в пути, так что дома практически не бывал. Иногда он злоупотреблял спиртным, но, как только ему грозило увольнение, сразу же отказывался от выпивок. Временами он был гневным, даже грубым, однако моральные нормы не нарушал и был предан своей жене. На основании этого мы должны рассматривать его как пароксизмальную натуру.

Зато мать она описывает как чрезвычайно авторитарную, выраженно параноидную натуру, просто мегеру. Кипя злобой, она рассказала о своей дочери следующее: с самого раннего детства Лина была ленивым, строптивым, лживым, злобным и завистливым ребенком. С отвращением на лице она рассказала, что ее дочь уже в десять лет читала иллюстрированные журналы, любовные романы, Шерлока Холмса и другое бульварное чтиво. Она была в их семье паршивой овцой. Мать возненавидела свою дочь, которая отвечала ей той же монетой. Эленбергер определяла эту садомазохистскую связь мать – дочь как «délire à deux»[13] с зеркально дополняющими друг друга клиническими картинами. Также мы еще узнали еще и о том, что первый год жизни (начиная с пятого дня) Лина прожила у дедушки с бабушкой. Она постоянно плакала и была из-за этого совершенно невыносимым младенцем.

Ее брат производит впечатление шизоида, к своей сестре он относится враждебно.

Учительница Лины подчеркивает ее замкнутость и проблемы с концентрацией внимания. Пастор сообщил о ее патологической страсти ко всякого рода проделкам и выходкам. В своей семье Лина играла роль Золушки, в то время как ее брату – любимчику матери – было позволено все: занятия музыкой, в художественной студии и т. п. Все ее стремления к чему-то возвышенному тут же подавлялись. Первый выбор профессии у Лины – желание стать медсестрой – родителями был отвергнут. Тогда она стала учиться на белошвейку, однако учебу не закончила, став позже домработницей. В двенадцать лет она прочла письмо непристойного сексуального содержания, полученное ее братом. В шестнадцать или в семнадцать лет, поздно ночью она подверглась нападению какого-то молодого человека и была, правда, без изнасилования, жестоко избита.

Эленбергер делит историю жизни Лины на две фазы: 1) поджигательницы и 2) медицинской сестры. Описание двух этих фаз, данных автором, мы передаем дословно.

I. Поджигательница

«В воскресенье, 13 февраля 1921 года, на улицах Цюриха царил проводимый там карнавал. Все улицы, трактиры и места увеселений до полуночи были заполнены людьми в карнавальных костюмах и масках.

Повсюду господствовало неописуемое веселье, которое затем постепенно начало спадать. Когда уже, примерно к трем часам утра, все немного успокоились, раздались крики: „Пожар! Горит!“ Однако на фоне праздничного веселья эти крики не воспринимались всерьез, и над ними даже посмеялись. Но они не было розыгрышем. В доме 57 по Акерштрассе действительно вовсю бушевал пожар. В этом доме жило четыре семьи, это около 20 человек, а в подвале дома находилась лавка по продаже бумаги. Такое впечатление, что злой рок преследовал этот дом: сначала отказал телефон, по которому хотели вызвать пожарных, затем сирена, которая оказалась неисправной и не издавала ни малейшего звука, к тому же погас стоявший возле дома уличный фонарь. Так как невозможно было проскочить сквозь огонь по горящей лестнице, большинство обитателей дома собралось на крыше, откуда они и пытались позвать на помощь. В 3:30 пожарная команда была на месте пожара, начав борьбу с бушующим пламенем. Пожарным помогали находившиеся поблизости люди, многие из которых были навеселе. Когда наконец с большим трудом к крыше приставили лестницу, чтобы спасти собравшихся на ней людей, на нее взобралось сразу пятеро из находившихся там людей, и под их тяжестью она тут же рухнула. Не оставалось ничего иного, как спасать оставшихся на крыше людей с помощью тента, туго натянутого внизу, на который люди прыгали прямо с крыши. При этом 11 человек получили телесные повреждения различной степени тяжести и были госпитализированы. А один мальчик, получивший травму черепа, вскоре из-за нее скончался. Общий убыток от пожара составил, самое малое, 150 000 швейцарских франков.

Можно представить, как переполошило Цюрих это несчастье, когда всем стала известна сенсационная новость – следствие однозначно установило, что причиной пожара был поджог. Экспертизой установлено, что возгорание произошло на лестнице между первым этажом и подвалом примерно в 2 часа ночи. Первоначально под подозрение попало множество лиц, и, как и положено в настоящем криминальном романе, полиция сначала пошла по ложному следу. Например, один из прежних жильцов этого дома, грубиян без стыда и совести, год назад, после крупной ссоры, был вынужден съехать, обещая при этом отомстить обидчику. Свои угрозы он повторил по телефону еще раз незадолго до пожара. Многие подозреваемые были арестованы, но затем освобождены. Как ни прискорбно, но все собранные доказательства их вины постепенно рассыпались в прах. Прошло уже семь месяцев после того страшного пожара, но его загадка все еще оставалась неразгаданной.

Но однажды в полицию Цюриха зашел один местный Шерлок Холмс, детектив В., который 15 сентября 1921 года, то есть семь месяцев спустя после пожара, сделал заявление, что он хочет открыть имя преступника – он подозревает в этом преступлении известную ему Лину Вальдман, официантку ресторана «У черных львов». В этом ресторане произошли один за другим два небольшие пожара – 31 августа и 6 сентября. Во время последнего из них бросилось в глаза странное поведение Лины Вальдман, которая не хотела помогать тушить огонь. Детектив В. указал и на то, что в этом пожаре, как и при пожаре на Акерштрассе, возгорание произошло на лестнице между первым этажом и подвалом. Также, что Лина Вальдман была в ссоре с официанткой, своей предшественницей, живущей возле того сгоревшего дома, и то, что Лина неоднократно ходила «на разведку» к месту жительства своей неприятельницы, что в карнавальную ночь между часом и двумя ночи она отсутствовала на работе, не дав своей отлучке вразумительного объяснения, а после возвращения она еще и очень нервничала (уходя из кафе, она переодевалась в одежду своей помощницы), и то, что впоследствии она проявляла повышенный интерес к месту, где был пожар, и, наконец, то, что эту Лину ее сотрудницы характеризовали как лживую и злопамятную личность.

Более тщательное расследование двух пожаров, случившихся в «Черных львах», лишь подтвердило высказанные подозрения. Владелец кафе считал Лину Вальдман слишком нервной: она постоянно прислушивалась к разговорам, ведущимся на кухне, поскольку ей казалось, что там судачат именно о ней, могла внезапно, без каких-либо оснований бросить работу и уйти в свою комнату, чтобы потом вернуться, но делать уже совсем другое; она была очень лжива, неуживчива, враждовала с двумя кухонными работницами и официанткой Розой, поскольку те, все трое, имели возлюбленных, в то время как Лина лишь пару раз сходила погулять с одним «милым», и больше с тех пор никто ее не приглашал.

Первый пожар, вечером 31 августа, начался вскоре после того, как Лина выглянула в окно и увидела Розу с ее возлюбленным, сидящими в кафе друг возле друга. Она смотрела на них не отрывая глаз, но в этот момент ее позвали. Она ушла, сказав, что уходит спать, а через некоторое время загорелись кровати обеих официанток. После второго пожара, утром 6 сентября, Лина долго не могла объяснить, где она была в момент возникновения пожара; зато позже выяснилось, что за несколько дней до него она собрала бумагу и картон и, сложив их под лестницей, лестницу облила бензином. Эти показания дал на нее ее хозяин, и полиция ее тут же арестовала. Спустя некоторое время она призналась, что оба пожара в «Черных львах» – дело ее рук: она, таким образом, хотела свести счеты с официантками, которые ее раздражали. При аресте бросалось в глаза то, что «она не испытывала ни малейшего раскаяния, наоборот, за каждым ее словом сквозила неудовлетворенная жажда мести». Это прекрасно видно по следующей выдержке, взятой из протокола ее допроса (9 сентября):

– Вы осознаете, что вы наделали?

– Да (закрывая руками лицо, плачет). Я совершила тяжкое преступление. (Обвиняемая поднимает глаза, и на ее лице вновь появляется улыбка.)

– А осознаете ли вы, какому количеству людей, их благополучию, здоровью и их материальному имуществу грозил нанести ущерб ваш поступок?

– Да. (Обвиняемая опускает глаза, однако хорошо видно, как тяжело ей изображать сейчас трагедию на своем лице.)

На основании рапорта детектива В. и, вопреки упорному отрицанию ею своей вины, Лина Вальдман была признана виновной в возникновении того страшного пожара, который произошел на Акерштрассе. Однако из-за необычного поведения подозреваемой ей была назначена судебно-психиатрическая экспертиза, для проведения которой она была помещена в психиатрическую клинику университета Бургхольцля. Начиная с этого дня, с 21 сентября 1921 года, и судебное расследование, и психиатрическое обследование стали проводить одновременно.

В Бургхольцле исследуемая выделялась своим упрямым и строптивым характером. Яростно и категорично она оспаривала свою причастность к пожару на Акерштрассе. Из-за ее строптивого характера проведение обследования оказалось под вопросом. Пока наконец одной из ассистенток врача не удалось завоевать доверие Лины. Обвиняемая стала рассказывать ей свои сны. Запись около тридцати ее сновидений вошла весомым фрагментом в историю болезни юной поджигательницы. В связи с тем что эти сны имеют большое значение для понимания случая, необходимо подробно на них остановиться. Прежде всего, обращает на себя внимание то, что в этих снах она вновь и вновь видит огонь. К примеру, сон, приснившийся ей в начале октября:

«Я была в городе, и в это время загорелся один дом. Я услыхала крики людей, зовущих на помощь. Весь дом был охвачен ярким пламенем, но я хотела попасть внутрь этого дома, так как слышала, что кто-то зовет в нем на помощь. Войти в дом через входную дверь я не смогла и поэтому пошла во двор и там наблюдала за происходящим. И тут из него выбросили мне маленького ребенка, и я снова вернулась на улицу и стала спрашивать у всех, как же загорелся этот дом. Мне рассказали, что отец семейства сначала застрелил свою жену, а потом и нескольких своих детей. Затем он поджег дом и, находясь внутри дома, сгорел сам. Тут я проснулась».

Не составит большого труда обнаружить в этом сне описание пожара, который произошел на Акершрассе. Хотя в то время испытуемая все еще отрицала свою причастность к пожару, сон выдал ее чувство вины и желание, чтобы этого преступления не было бы вовсе (она спасает жизнь маленькому ребенку, и во сне поджигает дом не она, а другой преступник). Другие ее сны были уже не о пожарах, а о космической сущности огня и его связях со страшным судом. В своих снах она не всегда видит один лишь огонь, часто еще и воду. Приведем краткий пример (конец сентября): «Я оказалась в Рейнском водопаде. После обеда я целый день должна была плыть от одного берега к другому, пока не наступило шесть часов вечера. И тут ко мне обращается матрос-спасатель и, сказав, что этого достаточно, требует, чтобы я, подчинившись его приказу, вышла на берег. Я вышла на берег. И пошла, а куда – не помню».

Очень часто в ее снах появлялась также и тема земли (поля, рвы, подземные ходы, овраги и т. д.). Пример одного сна в конце сентября:

«Я была на кладбище, сидела возле открытой могилы, с настоящим могильным камнем, у самого ее края. Из могилы вылез наружу мертвец и подарил мне розу. Как только этот мертвец исчез, тут же появился другой, который тоже подарил мне цветок, уже другой, я не знаю, что это был за цветок. После второго появился третий, и он тоже подарил мне цветок, потом появилось еще трое. Вскоре у меня были полные руки цветов. Но тут я услыхала, как в конце кладбища кто-то звал меня по имени: „Лина!“ Я быстро вскочила, бросила цветы в открытую могилу и собралась уходить. Но немножко задержалась, чтобы посмотреть, как будет зарываться могила. Затем я действительно убежала, хотя и слышала за собою крики: „Лина! Лина!“ Но я как ошпаренная удрала оттуда и наконец проснулась. Тот голос показался мне очень знакомым, но я так и не догадываюсь, чей же был он».

Немногим ранее у нее были сны и о воздухе (урагане). При этом чаще всего речь шла о резком перемещении в воздушном пространстве, либо о падении (она падала в глубокую пропасть), либо о катапультировании.

После снов, темой которых были четыре основные стихии, следующими по частоте идут сны о смерти либо в сочетании с теми же огнем или землей, либо без какой-либо связи с ними, как, например, следующий сон.

30 сентября: «Я стою на улице, которая, скорее всего, была просто лесной просекой. Вдали вижу я процессию, это похоронная процессия. Она подходит ко мне все ближе и ближе. Когда процессия была от меня уже метрах в пяти, я смогла различать облики фигур, идущих в ней. Первая из них имела облик смерти: она была вся в черном, я смогла рассмотреть ее лицо и то, что она держит в руках косу. За ней следовало еще четыре фигуры, которые несли гроб и много, много других фигур, и все они были в черном. Когда же процессия наконец поравнялась со мной и я смогла заглянуть в гроб, то увидела в нем свою мать, она была мертва. У меня в душе возникло чувство ужаса, я сильно испугалась. Затем процессия скрылась в лесу».

Образ фигуры в черном, символизирующий смерть, периодически появляется в ее снах и самостоятельно. В сентябре подследственная рассказала один свой сон, который видела еще в тюрьме.

«Какая-то фигура подошла к моей постели, положила не нее спички и дважды произнесла: „Подожги, подожги!“ Когда я протянула руку, чтобы взять спички, там их не оказалось и фигура куда-то исчезла».

Подследственная добавила, что задолго до задержания она уже видела точно такую же фигуру возле своей постели – одета она была в длинное черное пальто с капюшоном, закрывавшим все ее лицо.

Среди остальных страшных ее снов особое внимание обращает на себя следующий, к которому из-за его особого значения нам приходится вернуться.

«Меня позвал доктор Л. Когда я подходила к его двери, из кабинета вышел другой врач (это идиотизм, то, что я видела, но я не знаю, почему мне это снилось). Этот врач держал в руке скальпель и, подойдя ко мне, рассек им сверху донизу мою левую руку надвое. Я издала страшный крик, и тут доктор Л. разбудил меня. В руках он держал всякую всячину, в том числе и перевязочные материалы».

Чаще всего ей снились смешанные сны, в которых присутствовали два из этих элементов. Сны юной поджигательницы были полны пафоса и ярко выраженной поэтической красоты. Чувство вины в ее снах становилось все отчетливей. И в каждом новом сне подследственной снова и снова выступала ее вина в страшном пожаре на Акерштрассе, которая, к сожалению, не была скрупулезно зафиксирована в истории ее болезни. Скорее всего, в своей вине она призналась врачу, которая ее обследовала. Ее воспоминания были, однако, весьма неопределенными. Она не помнила то, с какой стороны она вошла в дом, который она подожгла и который она по ошибке считала домом своей неприятельницы. В своих воспоминаниях она постоянно возвращалась к интенсивному, пьянящему чувству, которое она испытала от внезапно полыхнувшего огня. По просьбе наблюдавшего ее врача, Лина так описала свои чувства «до», «во время» и «после» своего проступка.

Чувства перед поджогом: «Мысль о поджоге пришла ко мне внезапно, страстное желание огня с непреодолимым желанием насладиться им становились во мне все сильнее. Однако я вся дрожала от мысли, что там, возможно, могут быть живые люди, я пыталась остановить себя по пути к этому дому. Однако какая-то неведомая сила влекла меня вперед, заставляя совершить этот проступок».

Чувства во время поджога: «Как я вошла в тот дом, я не помню; как я спустилась в подвал и как нашла там керосин, я тоже не помню, однако вскоре там полыхнуло такое пламя, что я в ужасе выскочила из дома».

Душевное состояние после содеянного: «Я не помню, как я вернулась домой, мне неясно и почему я брала в кафе платье Доры, внутренне я была чрезвычайно взволнована, хотя внешне выглядела так, как будто ничего плохого я не совершала. Потом, когда я уже вернулась в свою комнату и легла спать, я совершенно успокоилась и, насколько помню, спала всю ночь, до самого утра, как убитая».

После того, как она признала свою вину, толковать ее сны стало значительно легче. В следующем сне можно увидеть «рецидивные проблески» вытесненных воспоминаний.

14 ноября: «Я была дома. Напротив нашего дома был большой дом, в котором все выгорело. Снаружи он все еще был красив, но его окна зияли черными дырами. И тут я слышу, как кто-то говорит мне, что этот дом подожгла я и многие его жители сгорели в нем заживо. И вот я иду по нашему саду и вижу, что этот дом снова горит и в нем полно людей, которые пытаются спастись, выскочить из огня. Я видела, что многим людям так и не удалось выбраться из огня, что они все так там и останутся. И тут я снова слышу, как мне говорят, что эти люди, должно быть, сгорят по моей вине. Я вижу, что я снова в своем доме, и тут я просыпаюсь, и голова моя раскалывается».

В это время она гораздо четче, чем раньше, начала излагать свои мысли о значении огня в ее жизни. После одного пожара, случившегося когда ей было двенадцать лет, она впервые задумалась об огне; в семнадцать лет она второй раз видела пожар, при этом впервые ее посетила мысль уже о поджоге: «это то, что сразу нашло отклик в моей душе». В дальнейшем это стремление постоянно усиливалось. Временами она ощущала такой душевный дискомфорт, что это ее пугало, и она задумывалась о причинах этого состояния. «Некое страстно желаемое наслаждение и неописуемая страсть видеть огонь или, еще лучше, его зажечь овладевали мною. Иногда ночью я видела внезапно появившееся пламя, которое так же внезапно и исчезало». Врач, обследовавший ее, обратил внимание на то, что «когда она говорила об огне, ее лицо начинало излучать свет и оно приобретало эротическую окраску».

Клинический диагноз, поставленный Лине был шизофрения. Согласно заключению экспертизы, она признавалась невменяемой и подлежащей госпитализации. После этого обследуемая около четырех лет провела в психиатрической больнице, где в истории ее болезни были отмечены ипохондрия, непристойное поведение, беспричинная ревность и пререкания. А еще в этом заведении записывались сны и мысли пациентки. Следующие записи подтверждают то, как сильно еще терзала ее жажда огня.

«Я испытываю жажду, настоящую жажду огня. Я давно уже это поняла и боролась, как могла, с этой страстью, но вновь я оказалась повержена, вновь жажда огня овладевает мною, лишая покоя. Уже вторую неделю она угнетает меня, я не в духе, недовольна и собой, и миром, в котором живу, часто думаю о том, чтобы свести счеты с жизнью. Может, станет лучше, если я это сделаю? Я несчастна, бывают минуты, когда я люто ненавижу себя за то, что я просто жалкая тварь, жаждущая утолить свою пагубную страсть» (февраль, 1923).

Чуть позже, из одного написанного в то время ее письма видно, что вскоре после помещения ее в психиатрическую больницу она стала сомневаться в том, действительно ли она виновата в пожаре на Акерштрассе. 30 января 1922 года она пишет своему дяде:

«… сомнение, которое с каждым днем все сильнее и сильнее гложет меня здесь, в неволе: а действительно ли я виновата? Из-за него я нахожусь почти что в бреду, постоянно погружена в раздумья, но не могу найти ни малейших воспоминаний, как и где могла я провести те часы, когда вышла из дома в ту ужасную ночь…»

Решением директора медучреждения от 17 мая 1924 года пациентке проведена двусторонняя овариэктомия, в результате которой ее гипервозбудимость исчезла. Сновидения с огнем стали приходить к ней значительно реже, а пироманические импульсы – согласно истории ее болезни – скорее всего, исчезли полностью. Чтобы решить вопрос о ее возможной выписке из психиатрической больницы, пациентку подвергли экспертному обследованию еще раз. Согласно этому второму экспертному заключению, поджог на Акерштрассе, как и два предыдущие поджога, она совершила в сумеречном состоянии, однако при предыдущих двух поджогах помрачение сознания у нее было менее глубоким. В дальнейшем у нее отмечались: эмоциональная лабильность, несдержанность, эгоцентризм и тщеславие. Вторым диагнозом у нее была «предрасположенность к истеричности сочетающаяся с несоответствующей судьбой». Таким образом, после 3¾ лет, проведенных в психиатрической клинике, она была выпущена под надзор органов опеки.

II. Медицинская сестра

Об этой фазе ее жизни Г. Эленбергер пишет следующее:

«После выхода из медучреждения у Лины Вальдман начался мучительный переходный период. Она уже не чувствовала себя „поджигательницей“, под ее прошлым была подведена жирная черта. Но она не могла найти и свой новый правильный образ. Информацией об этом периоде мы почти не располагаем, но знаем, что самым существенным в нем было следующее. Два с половиной года она была вынуждена переходить из одного дома в другой, работая домработницей. И вновь все происходило из-за ее тяжелого характера, из-за ее пререканий с хозяевами. Работа домработницы все сильнее и сильнее вызывала у нее внутреннее отвращение.

И вот однажды произошло чудо, и у нее появился уникальный шанс, «подарок свыше», коренным образом изменить свою судьбу к лучшему. В апреле 1928 года Лина Вальдман приступила к работе домработницей в семье В. С хозяйкой В. она вскоре, как всегда, поругалась, но муж хозяйки, богатый, утонченный и образованный предприниматель, господин В., понял, что Лина не просто домработница. Он заинтересовался этой 35-летней молодой девушкой и взялся помочь ей найти свое, соответствующее ее желаниям и способностям место в жизни. Через несколько месяцев работы и очередного скандала с госпожой В. она эту работу потеряла, зато поступила учащейся в школу медицинских сестер. Там с ней произошли как внешняя, так и внутренняя метаморфозы. Лина получила новую одежду, новое имя и новую душу. Белые халат и косынку медсестры она восприняла с воодушевлением неофита таинственной религии. Новое имя появилось чисто случайно: в этой школе уже была одна Лина, и, чтобы не путаться в повседневном общении, новая ученица получила от своей заведующей имя „сестры Бриджитты“. Это имя сохранилось за ней и после того, как другая Лина закончила их школу. И с этого момента „сестра Бриджитта“ посвящает себя страждущему человечеству. Позже от ее заведующей мы узнали о ней как о „самоотверженной до самопожертвования“ медицинской сестре, хотя порой и отличающейся тяжелым характером.

Как нам известно, „сестра Бриджитта“ закончила полный курс обучения в этой школе, правда, не получила диплом, и еще известно то, что она оставила в школе о себе хорошую память, и поэтому ее после окончания школы приглашали много раз поработать частным образом сестрой по уходу за лежачим больным. Однако то, что происходило с ней в последующие затем годы, сейчас уже восстановить не так просто. Период, начиная с окончания школы и по конец 1933 года, остается для нас практически неизвестным. „Сестра Бриджитта“ работала частной сестрой по уходу за лежачими больными в самых разных местах страны и даже за ее пределами. Заведующая смогла сказать лишь то, что их ученица меняла свои адреса так часто, что она потеряла ее след. Однако позже, в сентябре 1933 года, о ней вновь стало кое-что известно: «сестра Бриджитта» увидела невыносимое ограничение своей свободы в том, что находилась под постоянной опекой, и потребовала ее снятия. Она легла на обследование в частный санаторий с целью пройти независимую судебно-психиатрическую экспертизу.

Из заключения этой экспертизы, а также из истории болезни, имеющейся в этом санатории, мы можем получить некоторые представления об образе жизни обследуемой. При поступлении она выглядела ухоженной, но с претензиями и без соблюдения дистанции в отношениях с другими людьми и при этом исключительно упрямой и неуступчивой. В то время она жила в большом городе с одной подругой, предоставляя, в основном, кратковременные услуги. Все это время она жила на широкую ногу, не считая деньги. По словам ее подруги, она была „безумно увлечена верховой ездой“. Регулярно поддерживал ее деньгами и подарками щедрый семидесятилетний господин В., которого она звала „патроном“. Судебно-психиатрическая экспертиза, проведенная 14 декабря 1933 года, пришла к выводу, что подэкспертная не обнаруживает каких-либо симптомов душевного заболевания. Имеется лишь „психопатическая конституция истерического типа с шизоидными чертами“. В связи с чем обследуемая была снята с учета в отечественных медучреждениях, предоставлена самой себе, и в дальнейшем опекуна ей больше не назначали.

На основании заключения судебно-психиатрической экспертизы, проведенной в частном санатории, в начале 1934 года опека с Лины Вальдман была снята. После этого последовал отрезок времени длиною в 15 лет, в течение которого наша пациентка продолжила свою жизнь странствующей медсестры. Однако со смертью „патрона“ закончились ее прекрасные каникулы с нескончаемым отдыхом, она была вынуждена работать непрерывно, переходя с одного места работы сразу же на другое. Позже не стало ни ее семьи, ни школы медицинских сестер, занявшей центральное место в ее жизни, дававшей ей и духовную поддержку, и время от времени находившей ей новое место работы.

За эти 15 лет она сменила огромное число мест работы, на которых она работала от нескольких дней до нескольких месяцев, но не более полугода. Она постоянно куда-то переезжала. Только в ее официальном послужном списке значилось около двадцати работодателей. И везде отмечали ее «усердие», и часто за свою самоотверженность она была еще и премирована. Не имелось ни одной жалобы на ее „хамские манеры“ либо на пререкание с работодателем. Напротив, указывалось, что она не только „ухаживала за больным“», но и „помогала хозяйке по дому“.

В начале 1949 года Эленбергер получила задание обследовать душевное состояние „сестры Бриджитты“, обвиненной в четвертый раз в неуплате по счету и в мошенничестве. В одном отеле обвиняемая жила два с половиной месяца, под любым предлогом оттягивая расчет с гостиницей за свое проживание. Когда же счет за гостиницу достиг 956,85 швейцарских франков, она заявила, что у нее в наличии имеются всего 0,82 франка. Вела себя при этом совершенно раскованно, объясняя, что, как она ни старалась найти работу или взять ссуду, ей это не удалось. Однако то, что она многие годы провела в психиатрической клинике, вселяло сомнение в ее душевном здоровье и послужило поводом для направления ее на четвертое обследование. Более того, сама по себе судебная проверка материалов дела, в частности абсурдных объяснений обследуемой, не обнаружила в ее поведении черт ловкой мошенницы, в особенности из-за многочисленных проявлений „невротической тупости“ и враждебного отношения к себе. Полученные в исследовании Эленбергер различные тестовые данные мы можем привести здесь лишь в обобщенном кратком пересказе.

Согласно анализу характера, пациентка принадлежит, по классификации Хейманса и Вирсма, к группе „нервных“ и „сентиментальных“.

Исследованием интеллекта установлено: восприятие, концентрация внимания, легкость воспоминаний, ассоциации, комбинаторика, способность логически мыслить, школьные и общечеловеческие познания – все находится на верхних показателях нормы. Хотя при ассоциативных пробах она давала комплексные ответы и определения давала негативными оценками.

Тест тематической апперцепции (Т. А. Т.) в целом дал следующую картину: сухая, шизоидная, затаившая в себе обиду личность, но, с другой стороны, подвержена воздействию сильных аффектов. Чувство неполноценности, жажда власти, агрессивные тенденции, связанные с не менее сильным чувством вины. Ее прошлое явно отягощено мрачными комплексами (неизвестный мужчина, мать – дочь). Будущее видится своеобразной смесью неопределенности с оптимизмом.

Тестированием пациентки тестом Роршаха, проведенным ранее, 16 ноября 1935 года, была получена следующая картина: интеллект чуть выше среднего. Аффективность выраженно закомплексована. Что касается ее социальных характеристик, то были установлены концентрация на собственной личности, эгоцентричность, интеллектуальное приспособленчество, отсутствие эмоционально значимых контактов. В качестве невротических нарушений были обнаружены: страх темноты, перед причинением вреда, возможно что и сексуального, вытеснение аффектов (представление огня?), инфантильность, нахождение за бронею страхов. На основании результатов, полученных в исследовании, пришли к выводу о неврозе, базирующемся на конституциональной основе, имеющей черты частично астеничной, частично параноидно-эпилептоидной конституции.

Результаты тестированием тестом Зонди: 1. Что касается конституциональных элементов, то наиболее четко вырисовывался у нее эпилептоидный синдром, с его частыми пароксизмами. 2. Кроме этого, в структуре побуждений и в их динамике обнаружились и другие значимые моменты: патологически неутоляемая потребность в любви, агрессивность, направленная частично на других, частично на себя (затаенная обида, ненависть к себе), нарушения контактов и склонность к однополым садомазохистским связям, неудовлетворяемая потребность в расширении Я, реализовать которую она пытается сразу в двух противоположных направлениях. Чувство вины, частично проецируемое на других, ипохондрия. 3. Ее психосексуальная конституция дисгармонична: выраженная „женственность“ в сексуальной сфере, в аффектах и в Я, зато в контактах она преимущественно интерсексуальна. 4. На заднем плане идет усиленный процесс сублимирования опасных тенденций, частично канализация их в профессии (социализация), частично обращение их в категорию полезных для человечества (гуманизация)».

В заключение этого многомерного анализа предложенного ей случая Г. Эленбергер пишет:

«Теперь, если мы вернемся к нашему случаю, то увидим, что все его проявления без труда укладываются в судьбоаналитический е-круг, то есть в эпилептиформный.

По характеру испытуемая принадлежит, вследствие своего неуправляемого, взрывчатого характера, к эпилептоидам, однако внешне она проявляет себя и как шизоид (в связи с фактором р = параноиду). Первый же поджог был совершен ею в явно эпилептоидном сумеречном состоянии.

В момент поступления в клинику Бургхольцли Лина Вальдман находилась в препсихотическом состоянии, вся она была во власти представлений об огне: все ее мысли, сны, импульсы, имевшиеся галлюцинации, вращались исключительно вокруг огня. Однако, как мы знаем, наряду с огнем в ее снах также часто появляются и другие стихии: земля, вода и воздух – те же аспекты „пароксизмальности“. Для психоанализа появление этих четырех элементов является необъяснимым, для судьбоанализа же – совершенно естественным. На тех же основаниях можно объяснить и появление в ее снах „черного человека“ – архетипа дьявола: фактор е (= эпилептиформный) является par excellence[14], фактором борьбы добра со злом.

Вопрос о том, следует ли при поджогах вести речь о психозах, неврозах или психопатиях, в этой перспективе не имеет никакого значения. Для судьбоанализа пиромания представляет собой всего лишь одно из негативных проявлений судьбоаналитического е-круга. С этой точки зрения не имеет никакого значения и то, что переход этой судьбы в позитивное русло происходил в границах того же судьбоаналитического круга: в такую подвижную и в то же время приносящую пользу людям профессию – медицинской сестры».

Для основного тезиса судьбопсихологии, согласно которому в человеке добро находится вперемешку со злом, и имеет, согласно биполярной предрасположенности, общий с ним корень, питающийся из эпилептиформного радикала е, судьба этой сестры милосердия, бывшей сначала поджигательницей, действительно является парадигмой. Этот случай является наглядным примером того, как так называемое «зло» может способствовать превращению некоторых людей в гуманистическую личность, а судьбе одержимого желанием мстить Каина, с упомянутой готовностью убивать, оно позволяет стать судьбой человека, стоящего на страже справедливости.

Каин – танатоман, буйно одержимый