Каин. Образы зла

Как уже было сказано, для эпилептиформных каинитов переливающийся различными цветами объект, свет и тем более огонь могут иметь прямо-таки патологическую привлекательность. Точно такое же отношение у них и к смерти. Нередко каиниты представляют собой танатоманического индивидуума, которого неудержимо влечет к смерти.

Греческое слово θάνατος имеет два значения. Прежде всего, оно, конечно, означает смерть, но еще и насильственное лишение жизни других, то есть убийство. В соответствии с этим танатомания может быть направлена как против других людей (алотанатомания), приводящая, например, к буйной одержимости (амок) у малайцев, так и против собственной персоны (автотанатомания), в этом случае она чаще всего проявляется в виде эпилептиформных припадков, но нередко и в форме навязчивых импульсов покончить с собой или попыток самоубийства.

В 1906 году Е. Крепелин отметил, что многие из буйно одержимых (амок) на острове Ява, несомненно, являются эпилептиками. Приступ буйной одержимости заключается «во внезапном или после кратковременного расстройства настроения помрачении сознания, при котором у больного становится темно перед глазами („meta glap“) и он мчится, поражая своим кинжалом всех, кто встретится ему на пути; впоследствии же он не в состоянии вспомнить что-либо из происходившего с ним, за исключением, может быть, каких-то мелких, незначительных деталей» [72]. Он описывал и буйно одержимых, у которых приступ буйной одержимости выливался в настоящий эпилептический припадок. У современных авторов эпилептиформное происхождение буйной одержимости вызывает сомнение, однако Крепелин подчеркивал, что клиническая картина даже тех случаев, в которых эпилептические припадки не наблюдались, весьма правдоподобно говорит об их эпилептической предрасположенности.

Интересную мысль высказал З. Фрейд, предположив, что эпилептический припадок представляет собой стремление убивать, обращенное против своей персоны. И скорее всего, как наказание за то, что он желал смерти другому – чаще всего своему отцу либо матери. Эпилептик, согласно Фрейду, должен идентифицировать себя с убиваемым, то есть с той личностью, смерти которой он жаждет. Припадок как раз и представляет собой форму убийства себя в качестве обвиняемого собой [73].

Обращение против своей персоны стремления убивать может проявляться не только в виде тонико-клонических припадков, но и периодически возникающих в душе стремлений либо позывов убить себя. Смысл последних в том, что упомянутое лицо, находящееся на работе либо на вечеринке, приступообразно охватывают настолько сильные отвращение к жизни и жажда смерти («Thanatomanie»), что жизнь становится для него абсолютно невыносимой. Такой приступообразный налет мыслей о самоубийстве длится обычно несколько часов, реже несколько дней, пока наконец не исчезает так же внезапно, как и появился. Большей частью такие случаи имели место в семьях эпилептиформных индивидов, и в историях их болезни всегда были зафиксированы случаи абсансов.

Пример 12. Приступы мыслей о самоубийстве у 21-летней девушки.

Пациентка, которой был 21 год, поведала нам о том, что начиная с 15-летнего возраста она постоянно страдает от приступов внезапно возникающих мыслей о самоубийстве. Она уже трижды пыталась покончить с собой. Ее нежелание жить не имело мотивировки, и, тем не менее, оно было нестерпимым. Каждый приступ длился не более двух часов. На приеме стало известно, что у нее часто были головокружения и она падала в обморок, например разговаривая по телефону, или же сидя в кресле, или же лежа в постели, и вдруг, чувствуя, что падает, теряла на какое-то время сознание, потом так же внезапно она приходила в себя. Двоюродный брат ее отца был эпилептиком. Четверо из двоюродных братьев ее матери были священниками реформистской церкви, а один так даже профессором теологии (см. также пример 25).

В приведенных выше обсуждениях и примерах были проанализированы каинитический образ мысли у так называемых пиро и танатоманов и обращено внимание на наличие у них связи с эпилептическим кругом и соответственно с радикалом «е». Не означает ли это, что судьбоаналитическая психология приложила руку к попытке возродить в диагностике появившееся более ста лет назад понятие «мономании» Жана Этьена Доминика Эсквуироля (1772–1840)? Ни в коем разе. Еще сотрудником Эсквуироля, Ж. П. Фовиле, а позже и многими другими авторами наличие самостоятельных мономаний, как в виде клинических картин, так и в виде устанавливаемых диагнозов, было отвергнуто. Однако ясно и то, что невозможно отрицать определенное родство мономаний Эсквуироля с более поздними так называемыми «эпилептиформными эквивалентами», или «психизмами». Ибо, еще по определению Эсквуироля, мономании следует относить к кругу страстей, история которых практически неотделима от истории нравов (У. Лейббрандт [74]). Согласно Эсквуиролю, к группе мономаний – помимо прочих – принадлежат эротомания, пиромания (Ч. Х. Марк), такие гомоцидные формы, как (танатомания), наркомания (токсикомания) и близкий к ним «парциальный делирий». Эсквуироль подчеркивает важность в мономаниях аффектов, хотя он и говорит, с одной стороны, о «мономанической аффективности», но, с другой, выделяет моральные чувства и соответственно их нарушения. Различие между этими двумя точками зрения мы видим в следующем.

Говоря о мономаниях, Эсквуироль имеет в виду «парциальные мании», то есть клинические картины из группы «делирии», относящихся к болезням ума. Однако его противники утверждают, что «душевнобольные не могут быть безумными лишь в чем-то одном» (цит. по: У. Лейббрандту [74]). Судьбоаналитическая психология относит названные клинические картины не к категории «болезней ума», а к «каинистическому заболеванию аффектов», в котором ведущая роль принадлежит радикалу «е», то есть психической установке на убийство. В то время как Эсквуироль утверждает, что мономании могут проявлять себя «во всех результатах действия своих склонностей, во всем безумии своих страстей» – включая сюда любовь, страх, тщеславие и эгоизм – мы это утверждение ограничиваем рамками болезненных нарушений аффектов каинитов. Прежде всего, мы говорим здесь о заболевании аффектов, а не ума, пусть даже аффективные нарушения и являются следствием неблагоприятного влияния со стороны Я.

Ниже мы приведем клинические и криминальные судьбы тех каинитов, которых мы обнаружили уже не среди эпилептиков. В равной мере они могут встретиться и среди страдающих другими душевными расстройствами – самыми различными нарушениями как в сексуальной сфере, так и в сферах контакта и Я. Их специфический каинитам образ мыслей и в особенности их аффекты позволяют – пусть даже и не так явно – синхронно внедрять специфику этих аффектов в самые разнообразнейшие расстройства психики. В следующем разделе мы попытаемся подтвердить сказанное.

Каин – самоубийца

Так является ли самоубийца Каином? И является ли самоубийца, как считал это в античные времена Пифагор, на самом деле тем же убийцей, достойным всеобщего осуждения?

Обозначения: суицид, аутохирия, английская меланхолия (Саувагес) – появились уже в XVIII веке. Для философского словаря Вольтер написал статью о «суициде», то есть о «хомициде самого себя». Также и Кант в § 6 первой книги учения о добродетели осуждал Homicidium dolorosum[15], утверждая, что она является преступлением (убийством) (У. Лейббрандт [75]).

В Ветхом Завете зафиксированы пять случаев самоубийств, которые, однако, не осуждаются. Согласно квалификации Ф. Шварца [76], эти пять ветхозаветных самоубийств относятся к пяти различным психологическим категориям.

1. Самоубийство-месть совершил Самсон (Книга Судей 16, 27–30). Чтобы отомстить филистимлянам за то, что они выкололи ему глаза, Самсон сдвинул с места два средних столба, на которых держались своды дома, стены дома обрушились и раздавили всех филистимлян, которые находились в доме, а вместе с ними и Самсона.

2. Конвенциальное, или самоубийство-обычай, имело место у короля Саула (Первая книга Царств 31, 4–6). Чтобы не попасть в руки врагов и не быть убитым ими после их издевательств, он приказал своему оруженосцу обнажить свой меч и заколоть его. Однако оруженосец отказался это сделать, и тогда Саул заколол себя сам, упав на меч. То же самое сделал вслед за ним и его оруженосец.

3. Логически следствующим считает Ф. Шварц поступок Ахитофела (Вторая книга Царств 17, 23), который удавился после того, как полководцы его армии не последовали его совету. Этот же автор приводит еще два других, аналогичных ему, логически следствующих самоубийств.

Самоубийство Замврия (Третья книга Царств 16, 18), убившего царя Ила и занявшего его место на троне. Когда же, семь дней спустя, ставший при поддержке Израильтян их царем (885 год до н. э.), Амврий вошел в столичный город Фирцу и Замврий увидел, что город ими взят, и он, зайдя в царский дворец, поджег его и сгорел вместе с ним.

Уход из жизни повесившегося Иуды (Евангелие от Матфея 27, 5, и Деяния святых апостолов 1, 18).

В христианском учении самоубийство осуждается.

Миссионеры и этнографы неоднократно встречались со случаями самоубийств у туземцев, чаще всего это были женщины. Несомненный интерес представляют данные о причинах суицида у аборигенов острова Тробрианд (Британская Новая Гвинея), представленные Брониславом Малиновским [77–78]. Эти «дикари» лишают себя жизни в основном двумя способами: 1) прыгают с верхушки пальмы (Lo’u) или 2) отравляют себя ядом, полученным из желчного пузыря рыбьих внутренностей (Soka), или слабым растительным ядом, полученным из туувы. В качестве наиболее частых причин самоубийств Малиновский упоминает любовную тоску и в особенности стыд, возникающий у подвергшихся общественному осуждению. Например, когда женщину, изнасилованную мужчиной, обзывают непристойными выражениями, и она, обесчещенная, лишает себя жизни. В этом случае довольно часто за смертью женщины следует и смерть изнасиловавшего ее мужчины.

Раскрывая психологию самоубийств у этих туземцев, Малиновский называет два их мотива: во-первых, совершение греха, например, нарушение из-за вспышки пагубной страсти экзогамных предписаний, то есть табу на инцест, неверность, несправедливую обиду, несоблюдение обязательств и так далее, то есть невыполнение всего того, что человек обязан выполнять. Во-вторых, самоубийство встречается и как реакция протеста, направленного против того, кто публично оскорбил суицидента или совершил по отношению к нему преступление. Кроме того, Малиновский считает, что самоубийство у примитивных народов является еще и тем средством, которое заставляет дикарей соблюдать законы, и поэтому оно фигурирует у них в качестве опоры правопорядка.

Мы не собираемся приводить здесь ни анализ статистических данных по этому вопросу (по временам года, конфессиям, расам, полу, уровню цивилизованности, профессиям), ни данные по уголовному преследованию и профилактике самоубийств (см.: Г. Рост с описанием 3771 случая, а также Далгрин, Вейхброд, Лаш, Б. Малиновский [по племенам дикарей], Груле, Велойер, Бернштейн, Ф. Шварц, Е. Рингель, Ф. Дубичер и др.).

В данной работе мы рассмотрим лишь связь, имеющуюся у Каина с самоубийством. Давайте сначала зададимся вопросом – несут ли каинитические самоубийцы в себе всего один или же множество видов патологии судьбы?

Как было уже сказано, судьбоанализ пытается определить судьбу индивида, рассматривая ее сквозь призму восьми побудительных радикалов, в рамках установленных в нем четырех инстинктивных побуждений. Естественно, что они взаимодействуют с факторами среды, его мировоззрением, интеллектом и способностями. Особо важное значение на формирование судьбы человека оказывает его занимающее позицию и созидающее Я и его связь с Духом. Побудительные радикалы представляют собой пути, сходящиеся в образ судьбы, в предназначение человека. Ответить на поставленный вопрос мы сможем, если приведем несколько случаев самоубийств в качестве «вида злодеяния, направленного на самого себя», в которых относительно легко бы угадывались определенные факторные радикалы судьбоносных заболеваний. Поэтому мы приводим случаи как самоубийств, так и попыток свести счеты с жизнью по четырем областям: 1) сексуальных отклонений, то есть самоубийств инвертированных или перверсных; 2) аффективно больных, то есть самоубийц, страдающих эпилепсией либо истерией; 3) заболеваний Я, то есть самоубийство кататоников и параноиков; 4) контактнобольных, в том числе и страдающих расстройством настроения, то есть депрессиями, гипоманией, страстями и при этом лишающих себя жизни.

Пример 13. Гомосексуальный самоубийца. 34-летний художник и поэт франко-немецкого происхождения, живущий в Париже, направлен в частную психиатрическую клинику в связи с противоестественными половыми сношениями, которые он имел с молодыми людьми.

В его роде по отцовской линии мы нашли нескольких душевнобольных, интернированных в клинику: брат отца был шизофреником с манией величия, считавшим себя кайзером Германии. Еще один брат отца был интернирован в клинику в связи с прогрессивным параличом. За дедом пациента по отцу, успешным торговым агентом, работавшим в Германии, что-либо замечено не было; зато его жена, родом из Южной Франции, целыми днями на всех орала, была лохматая, как цыганка, и вообще производила на всех впечатление мегеры.

Сам отец пациента напоминал индийца. Его странная жизнь была жизнью пароксизмально-шизоидного чудака. Как и наш пациент, он был «лунатиком», или, другими словами, страдающим эпилептиформным сомнамбулизмом. Уже будучи студентом, он загорелся желанием уехать в Италию. И вот он уже во Флоренции – занимается в художественной школе. Проходит еще немного времени, и он уже репортер в Лондоне, откуда вскоре перебирается в Индию. Там ему пришлось провести четыре года в буддийском монастыре, забыв о своем христианстве. После возвращения в Германию он сочетается браком с девушкой, с которой дружил в юности, и производит с ней на свет четверых детей, из которых наш пациент является самым младшим. Двое старших умерли еще в детстве от дизентерии. Но и третий их сын, самый любимый, учившийся на агронома, в двадцать один год умирает от остеосаркомы. Для отца смерть этого сына была страшным ударом, после которого он полностью удалился от мира и семьи, общаясь с женой и сыном только письмами. А если же он куда-то и выходил или тем более на улице с кем-то разговаривал, так только с людьми бедными и несчастными. После его смерти, а нашему пациенту тогда было двадцать два года, из дневника отца он узнал, что в прошлом тот имел гомосексуальный опыт. Но пациента это нисколько не шокировало, ведь начиная с семнадцати лет он сам принадлежал к числу инвертированных. Умер отец от инфаркта.

Мать пациента происходила из старинного французского рода, который с восемнадцатого века отличали, прежде всего, преданность главе рода. И в этом браке жена была всего лишь тенью своего мужа, который, в свою очередь, жестоко ее тиранил. До самой смерти (последовавшей в 76 лет) она оставалась незрелым, абсолютно оторванным от жизни ребенком. В своем доме она поселила одного молодого человека, родственника, который сожительствовал сначала с кузиной нашего пациента, а позже и с самим пациентом. Со своим сыном она находилась в мистически окрашенной инцестуозной связи. В последние годы ее жизни, когда она из-за больного сердца начала слишком часто страдать отдышкой, сын должен был вдувать ей воздух из уст в уста, как утопленнице. А она и была утопленницей, тонувшей в своей инцестуозной любви к сыну. Ей было уже за семьдесят, а она все изображала из себя юную, наивную девочку, пытаясь ввести всех в заблуждение якобы имеющимися у нее месячными. Скорее всего, она была истеричкой. В 12-летнем возрасте, в течение года, пока ее не вылечил врач, приехавший из Индии, она страдала истерической слепотой. Пациент всегда подчеркивал ее безмерную, на грани со слабостью доброту, ее тотальную потерянность в этом мире, ее ирреальность и особенно ее красоту. А еще он хотел бы в этом медучреждении «передать на бумаге ее неиссякаемую жизненную энергию».

Пациент был высоким, имевшим частично атлетически, частично диспластически сложенное тело, в котором жила беспокойная, гипераффективная, чувствительная, с одной стороны, робкая, с другой – жестокая душа. В медучреждении он вел себя как очаровательный французский аристократ, но из-за какого-то пустяка мог внезапно озвереть и разораться.

С девяти и до двадцати двух лет, то есть до самой его смерти, он ненавидел своего отца. Эта ненависть и была причиной того, что он, учась в разных институтах, неизменно оказывался худшим из учеников. Лишь в рисунке и живописи его талант сразу бросался в глаза. Будучи лунатиком, он, так же как и его отец, в периоды полнолуния и новолуния приходил в состояние крайнего возбуждения (эпилептоид). Отец предпочитал ему более старшего брата, постоянно подчеркивая, что именно тот является его сыном. И часто уходил с ним гулять, оставив пациента дома, с матерью.

С самого начала своей половой жизни выбор объекта у него был инвертированным, а цель побуждения извращенной. Его самым первым гомосексуальным партнером был брат, которого пациент любил с одиннадцати и до семнадцати лет. И именно брат его и совратил. Чудаковатым был тот малый. Будучи студентом, изучавшим сельское хозяйство, он постоянно следил за погодой и заодно ежедневно отмечал по каждому члену своей семьи, как кто себя вел. Он был и одержимым, и сдержанным, много играл с пациентом, хотя тот его и тиранил. Смерть брата была и для пациента тяжелейшим ударом. (Пациенту в тот момент было чуть больше семнадцати лет. После смерти брата он написал о нем роман в двух томах.)

После отношений с братом, которые заключались во взаимной онании, он искал и других партнеров для такого рода занятий и находил их – одного за другим. Первый из них, ставший настоящим другом пациента, еще до знакомства с ним был активным анальным садистом и продолжал быть им и далее. Верность этим мужчинам пациент не хранил; но к тому, своему первому другу, он возвращался снова и снова. Партнеры, с которыми он сходился, были безбородыми, мягкими, женственными молодыми людьми, точно такими же мальчиками, каким был и сам он, в период своего полового созревания. Они должны были быть с ним абсолютно пассивными, а вот он владел ими тиранически, пытаясь и обучать их, и направлять. И ревновал их он часто, иногда просто зверея. Отец сразу заметил его склонность к гомосексуальным отношениям. И однажды, когда тот читал книгу об Оскаре Уайльде, вырвав ее из рук, спросил напрямую: а не к этой ли сексуальной ориентации относится и он сам? Когда пациент ответил «да», отец шокировал его словами: «Мой тебе совет, завязывай с этим делом! Я знаю, что это такое, я испытал это на себе».

Как это свойственно большинству инвертированных, пациент пробовал и гетеросексуальную жизнь. В 22 года он предпринял такую попытку с проститутками. Первая женщина, с которой он имел более-менее продолжительные отношения, была лет на десять старше его. С нею он испытал всю прелесть эротического половодья. Но, тем не менее, через год он ее бросил и вернулся к тому, своему первому другу, а с ним и к анально-инвертированной сексуальности. Вел он свою чрезмерную, ненасытную половую жизнь со многими представителями мужского пола. Получал удовольствие он и от опасностей, скандалов и напряженности в отношениях. Неоднократно его обвиняли в развратных действиях, совершаемых с несовершеннолетними мальчиками. Но ему удавалось, в конце концов, выходить из воды сухим. И не заставило его все это отказаться от гомосексуализма. Он не задерживался надолго ни на одном из своих партнеров. Ибо стремление обладать как можно большим количеством мужчин было у него ненасыщаемым. Это гипертрофированное стремление к обладанию и является, по нашему мнению, главным стремлением каинитов (Кана = обладание).

Наряду с гомосексуальной страстью, была у него еще и страсть к алкоголю и медикаментам. Пил он в основном по вечерам до полбутылки коньяка, чтобы стимулировать, как он говорил, алкоголем свою работоспособность. Он был полуночником и потому работать мог преимущественно по ночам.

Невротичность пациента, находившаяся на грани с параноидным психозом, проявляла себя, наряду с упомянутыми сомнамбулизмом, еще и жесточайшими каинитическими приступами страха, навязчивостью в мышлении и образованием иллюзий. Его страхи часто имели характер предчувствия катастрофы: например, того, что должна умереть мать, что его кузина попадет под машину, что его друг или отец погибнут в результате несчастного случая и т. д. Часто он боялся и того, что может погибнуть он сам. И его навязчивые мысли были такого же танатоманического содержания: о том, что надо убить своих отца, мать или кого-либо еще. Но он относился к ним как к бредовой идее, поскольку, как он считал, эти мысли принадлежали не ему. Ведь они появлялись, хотя и в его голове, но исключительно на английском языке! Возможно, таким образом он хотел дистанцироваться от своего другого Я. Он так и говорил: я имею одно дневное и одно ночное Я, и они постоянно чередуются во мне, как две смены рабочих на заводе. Часто в его голове крутились, беспокоя его, и «навязчивые идеи», что он может умереть. Даже оккультные, мистические и магические мысли, с которыми его отец вернулся из Индии, приходили часто в голову ему, и он свято верил, что может вдыхать в себя жизненную силу своей больной матери и даже пересылать ее кому-то в письмах.

Концентрация его мыслей на смерти была у него как в активной, так и в пассивной форме. Мы чуть выше упоминали, что у него было желание убить отца, а несколько позже и мать. Кроме того, его мучили мысли еще и о самоубийстве.

Свою первую попытку суицида он совершил в 22 года. Полночи он сидел на краю кровати, сжимая в руке револьвер – ожидая, когда в его комнату зайдет отец, чтобы застрелиться у него на глазах. Когда же отец туда зашел и, отобрав у него оружие, поставил его на предохранитель, пациент набросился на него с кулаками. Какое-то время они катались по ковру, но затем отец встал и ушел в свою комнату. В качестве причины своей попытки самоубийства он назвал свою ненависть к отцу, к «этому старому Лаю, который хотел воспользоваться правами Эдипа на его брата». «Но, похоже, отец жаждал иметь также и меня». Он не мог идентифицировать себя с отцом, хотя во многом был на него похож. А именно: 1) сомнамбулизмом; 2) страстью к бродяжничеству; 3) гомосексуализмом; 4) талантом к рисованию; 5) тираничностью и 6) последним по порядку, но не по значению – оба были коммерсантами.

Одним из парадоксов, который известен психиатрам, является то, что люди, живущие в парапсихологическом, оккультном, ирреальном мире имеют неимоверные способности зарабатывать деньги. К таковым относился и наш пациент. После смерти отца он играл на бирже с таким успехом – как он говорил, благодаря исключительно предчувствию – что смог неплохо разбогатеть.

Экспериментальная диагностика побуждений вскрыла у него 1) инвертированную и перверсную сексуальность; 2) фобии; 3) стремления к деструкции и самоубийству; 4) эпилептиформные сумеречные состояния; 5) навязчивость и 6) доминирование принципа удовольствия. Выявлено также путем тестирования нарушение контактов и стремление к вечному поиску.

В течение более чем двух десятилетий после работы с этим пациентом я слышал время от времени о его успешных выставках в Париже и читал рецензии на его романы. Последнее сообщение о нем, которое передал мне его друг, было сообщение о его самоубийстве.

Этот случай подтверждает ту точку зрения, что наличие гомосексуализма никак не исключает наличие, полярно противоположного ему по природе, упомянутого эпилептиформного, каинитического образа мыслей. В пользу тесной связи этих только кажущихся противоположными структур говорят следующие материалы.

1. Наши исследования генеалогических древ гомосексуалистов показали, что нередко они являются потомками эпилептиков или иных больных, страдающих припадками. Эпилептиками могут быть и братья или сестры гомосексуалистов.

2. Имеются описания генуинных эпилептиков, среди которых встречаются и явно инвертированные. Так, у E. Штумпера (Эттельбрюк, Люксембург), в его учреждении, находился 28-летний, несколько слабоумный эпилептик, с липким, надоедливым характером критикана, который изображал из себя моралиста, будучи при этом гомосексуалом [79]. Также и A. Mайдер (1909) описывал гомосексуализм как одну из возможных разновидностей эпилептиков, наряду с другими перверсиями, такими как эксгибиционизм, мазохизм, садизм, копрофилия [80]. В. Штекель понимает гомосексуальность эпилептиков как защиту от своих притязаний совершить убийство на сексуальной почве (1917). В качестве примера он упоминает случай герцога фон Праслин-Коисé, гомосексуалиста, который в 1864 году в Париже задушил свою молодую супругу сразу после коитуса [81].

3. Л. Поляк статистической обработкой материалов, полученных по 100 эпилептикам и 100 гомосексуалистам Х. П. Дэвидом (1955), установил – наряду с существенными отличиями – также и выраженную тождественность по двум группам тестовых симптомов. По полученным данным, на это следует обратить внимание, на заднем плане гомосексуалистов можно часто обнаружить латентную природу Каина. Чаще, чем у эпилептиков, на заднем плане гомосексуалистов встречается и так называемый синдром «эпи-убийцы» (173:83). Авторы настаивают на том, что органы правопорядка в странах, где гомосексуализм не является уголовно наказуемым деянием, вправе принять меры по включению в перечень таковых и гомосексуалистов [82].

4. Многочисленные примеры сосуществования гомосексуализма с самоубийством читатель может найти в книге «Судьбоанализ» [83]. Здесь же мы ограничимся приведением лишь главных из них.

Из 29 членов этой семьи восемь человек манифестировало в качестве сексуально инвертированных, а семь – стали самоубийцами. Испытуемая (25-я и соответственно 24-й) была психологом и занималась психологией самоубийц.

Пример 14. Садистически перверсный убийца семьи и самоубийца.

Пробанд был художником, обращавшим на себя внимание своей экстремальной жестокостью, своим патологическим честолюбием и неуживчивостью. Как художник он проявил себя еще в юном возрасте, приобретя и имя и даже славу, однако вскоре в его карьере наступил застой. Причиной были, как оказалось впоследствии, его мания величия и мания преследования. Его идеалом, как человека и художника, был Рембрандт. Когда пробанд осознавал то, что не в состоянии создавать такие же великие полотна, как у Рембрандта, кисть выпадала из его рук и он становился нетрудоспособным, отвернувшимся от людей, становился ворчливым и часто пугал людей своими странным видом. Как выяснилось позже, его манера держаться обособленно также имела глубинный побудительно-патологический корень. Он был экстремальным садистом, удовлетворявшим свое садистическое побуждение тем, что своих сексуальных партнеров бил вымоченной в воде плетью. Этот садизм определял и судьбу его побуждений в целом. Женился он трижды. Его первая жена совершила самоубийство при весьма загадочных обстоятельствах. Однажды утром ее нашли в кровати мертвой, лежащей рядом со спящим мужем. В этом браке у них родилось два ребенка: сын, перенесший полиомиелит, и дочь, о печальной судьбе которой будет сказано ниже. Со второй женой прожил вместе он очень мало. Установить что-либо о судьбе этой женщины нам не удалось. Его третья жена, без сомнения, была и психическим состоянием, и генородственностью наиболее ему близка. Она была его ученицей и, как начинающая художница, влюбилась в своего мастера.

Когда же они поженились, она прекратила свои занятия живописью и стала служанкой и рабыней своего мужа. Их любовная связь имела глубинные корни – свои сексуальные чувственные порывы он выражал с помощью плети. Вымоченные в воде, они всегда лежали наготове и в ванной, и возле кровати. Наряду с другими своими странностями, художник имел еще склонность напяливать на себя маску «святого»: дома он предпочитал одеваться как монах, говорить елейно, придирчиво порицая человеческие недостатки. Он был прямо-таки воплощение Савонаролы[16]. Свои нарциссические потребности он удовлетворял еще и тем, что рисовал на картинах самого себя, большей частью одетого монахом. Он избегал общения со своими коллегами-художниками, рассорившись со всеми ими. И всегда носил с собою в сумке длинный острый нож и револьвер. Однажды ночью он застрелил на улице, находясь в состоянии «необходимой самообороны», какого-то мужчину. И вроде бы это был уже не первый случай, когда ему приходилось убивать людей в состоянии необходимой самообороны. Параллельно с продолжающейся нищетой, которую от других он изо всех сил пытался скрывать, из года в год росло и его внутреннее беспокойство. Он уезжает за границу, чтобы там снова взяться за рисование и прийти в себя, однако ничего из этого не получается. Меж тем его дочь от первого брака, к которой он был крепко привязан имеющей глубинные корни инцестуозной любовью, выросла и там же, за границей, вышла замуж и родила дочь. И этой внучке с трудом, но удалось-таки восстановить душевный покой затравленного, несчастного художника.

Однажды, когда его дочь с маленьким ребеночком находились у него в гостях, художник, встав ночью с заранее обдуманным намерением и выполнив сперва со скрупулезной педантичностью все предварительные действия, вогнал в голову своей жены, своей дочери и своей внучки, спящих под одеялами, по одной пуле, а затем направил винтовку на самого себя. Погибли, таким образом, все четверо.

Ф. Шварц упоминает как об уникальном о коллективном самоубийстве всей семьи, состоящей из десяти человек – бабушки, родителей и семерых детей (в возрасте от 7 до 20 лет), которые, обыграв это как «религиозную церемонию», отправились на тот свет, отравившись бытовым газом [84]. В этой семье отец постоянно спивался, а мать была слабоумной. Автором этого коллективного самоубийства был, должно быть, единственный выживший из семьи, самый одаренный в ней – сын, который после всего этого ушел в монастырь.

Этот случай наглядно указывает нам на взаимосвязь, существующую между Каином и религиозностью. Более подробно на эту тему мы поговорим во второй томе.

Хотя в двух предыдущих случаях и не было представителей классической генуинной эпилепсии, тем не менее выраженные черты эпилептиформного характера у них все же имелись. А теперь мы переходим к изложению тех самоубийств, которые были совершены генуинными эпилептиками.

Еще в 1899 году Дукостé описал особую форму приступов тяги к совершению самоубийства у генуинных эпилептиков, которые он называл «suicide impulsif conscient»[17]. Эта форма характеризуется внезапно возникающим сильнейшим стремлением лишить себя жизни. Наш пример 12 принадлежит к этой категории.

Согласно Дукостé, в этом случае стремление покончить с собой осознается и поэтому человек может ему противиться. Импульс не сопровождается страхом, он внезапно появляется и так же внезапно исчезает и после себя может оставлять – или не оставлять – душевное смятение и усталость. Но может он завершиться и удавшимся самоубийством. Дукостé считает его специфичной манифестацией скрытой эпилепсии, которая при этом может проявляться и другими клиническими симптомами (таким как тонико-клонические судороги). В качестве примера мы представляем случай, взятый нами у Дукостé.

Пример 15. Генуинный эпилептик с приступами желания покончить с собой (случай с Джеромом Дж., взятый у Дукостé).

27-летний мужчина, изучающий философию и теологию (!). У его матери была мигрень, кроме того, она была еще и истероидной. У пациента в детстве, должно быть, были «судороги», и еще он до 14–15 лет страдал ночным недержанием мочи. До сих пор не имел никаких эпилептических приступов, никаких абсансов, кроме мигрени. По характеру был вспыльчивым. Его импульсивно возникающие желания совершить самоубийство Дукостé описывает следующим образом.

О близости приступа предвещали мучительные сердцебиения. Ощущал он при этом нестерпимо сильное, нарастающее сладострастное желание собственной смерти. И еще пациент говорил, что «лишать себя жизни ему хотелось бы не один раз, а тысячекратно». Приступ длился около получаса, и, хотя пациент сопротивлялся ему всеми силами, думая лишь о Боге, мысли его, тем не менее, снова и снова возвращались к самоубийству. Затем импульсивное желание внезапно прекращалось, в большинстве случаев после того, как оно достигало своего апогея. После этого он чувствовал сильнейшую усталость, глухую продолжительную головную боль и непреодолимую потребность выспаться. И пациент после такого приступа с желанием суицида обычно спал не менее 8–10 часов.

Приступы возобновлялись регулярно, каждые 3–4 недели. В течение полутора лет его заболевания, приступы желания совершить самоубийство стали возникать чаще (по 10 раз в день), однако при этом они становились короче по времени протекания (10–20 минут). Но когда, благодаря антиэпилептикам, у него на пять – шесть недель исчезали большие эпилептические припадки, вновь появлялись и исчезнувшие до этого приступы желания суицида, причем именно с более высокими интенсивностью и частотой, те, что совершенно было исчезли, пока происходили «эпилептические» припадки. В это время, в «приступе стремления убивать», у пациента возникало сильнейшее желание убить свою методистку, но он смог воспротивиться этому стремлению. Интересно, что приступы желания суицида были для пациента более невыносимыми, чем «настоящие» большие эпилептические припадки. По этой причине он самостоятельно приостановил принятие антиэпилептических лекарственных препаратов и начал принимать их лишь тогда, когда в течение месяца у него происходили только одни эпилептические припадки, а приступы склонности к суициду отсутствовали.

Согласно этому описанию, вполне вероятным кажется то, что приступы желания совершить самоубийство, выступающие вместо моторных приступов, имеют такую же, как и они, эпилептическую природу. Таким образом, та мономания, которую мы описывали как «Танатоманию» (1944), была уже в 1899 году, правда, под другим именем введена в литературу Дукостé. Л. Маркхенд и Й. Aюриагуэрра в 1941 году дали описание пяти форм самоубийств у эпилептиков. А именно:

1. Самоубийство в ходе состояния, в котором действуют эпилептические автоматизмы.

2. Во время галлюцинаторных состояний.

3. В течение депрессивных состояний.

4. В течение действия осознаваемых импульсов, толкающих к смерти (осознаваемые импульсы желания суицида) и

5. В течение реактивных депрессивных состояний [85].

Из этих пяти форм четвертая, то есть форма самоубийства, описанная Дукостé, соответствует, по нашему мнению, пароксизмальной природе эпилептиков в наибольшей степени. Первая же форма подтверждает ту общеизвестную точку зрения глубинной психологии Фрейда, что эпилептический припадок представляет собой перенос стремления убивать на себя в качестве возмездия за свое желание убийства, направленное на других людей.

В противоположность самоубийцам-эпилептикам у истериоформных самоубийц мы видим следующие, характерные для всех их черты:

1. Самоубийство, в большинстве случаев, является средством вымогательства; личность желает получить желаемое именно таким образом.

2. Время совершаемого суицида подбирается тенденциозно и демонстративно.

3. Инсценировка самоубийства зачастую напоминает театральную постановку.

4. «Посмертная» записка пишется патетически сентиментально.

5. Заботятся о том, чтобы, вопреки совершаемому, остаться в живых.

Хотя, однако, иногда и просчитываются. Одна истерическая морфинистка, например, принимает «смертельную» дозу рядом с клиникой и потому всегда оказывается спасенной. Она жива и по сей день – а ей уже за шестьдесят. Другая истеричка, сразу же после приема пилюль, звонила мне по телефону. Третья, уже имевшая ранее несколько попыток покончить с собой, напротив, выпрыгнула в окно второго этажа частной зубоврачебной клиники в чужом городе, пока зубной врач мыл руки, и погибла.

Пример 16. Попытка самоубийства из мести у 16-летней истерической девушки. Особое внимание следует обратить здесь на те два момента, которые говорят за истериоформность этой попытка самоубийства.

Во-первых, на инсценировку. После сильного скандала с матерью, юная Лотти ушла в ванную комнату, легла в наполненную водой ванну и, положив свою «предсмертную записку» – заранее подготовленный рисунок – на стульчик рядом с ванной, наглоталась таблеток снотворного. На рисунке была изображена сама самоубийца, лежащей в гробу, установленном для прощания с «покойной».

Во-вторых, за истериоформный способ осуществления мести говорит также и выбор даты: это был День матери, отмечаемый ежегодно в мае.

Вскоре после этой попытки молодая девушка была помещена в клинику, чтобы прийти в себя после промывания желудка. И после этого она прошла годичный курс психоаналитической терапии.

Катамнез: После того как психоанализ с Лотти был завершен, прошло уже 20 лет. Вскоре после завершения курса психоанализа она вышла замуж за торгового агента, родила много детей и с тех пор живет интересами своей семьи.

А теперь мы переходим к самой многочисленной группе самоубийц и соответственно к случаям пытающихся совершить самоубийство, а именно к группе суицидов психически больных, доля которых находится между 10 % и 20 % (Ф. Шварц). Среди больных, госпитализированных с попытками совершить самоубийство, психически больные (25 %) находятся на третьем месте, 15 % из этого числа принадлежит шизофреникам, 10 % – депрессивным (П. Рюегсегер) [86]. Хотим, однако, напомнить еще раз, что в нашей работе самоубийцы исследуются исключительно в связи с той ролью, которую играет в них каинитический образ мыслей, и теми его отличительными признаками, которые проявляют себя при исполнении этих самоубийств.

Из особенностей, характерных для шизофреничного вида самоубийств можно выделить: 1. Действия производят впечатление немотивированных, с доминированием в них, скорее всего, внутренних мотивов. 2. Жестокость и 3. Заумность в совершении. В качестве примера Ф. Дубичер приводит случаи, в которые шизофренические самоубийцы лишали себя жизни с помощью сложного взрывного устройства, или привязав конец веревки, обмотанной вокруг шеи, к заднему буферу железнодорожного вагона, или спрыгнув с поезда так, чтобы он тащил тебя за собой, въехав в туннель, или глотая лезвия безопасной бритвы. Кстати, обливающие себя бензином, а затем поджигающие также принадлежат к этой категории самоубийц.

С точки зрения психологии судьбы, такой вид самоубийств также имеет типично пароксизмальную природу [87]. То обстоятельство, что мы, в согласии с «Паранойей на эпилептической основе» Буххольца и благодаря своим исследованиям генеалогических древ и течений болезни, смогли подтвердить наличие тесной связи между пароксизмально-эпилептиформными и параноидным формами экзистенции, уже само по себе говорит о той роли, которую играет Каин у параноидных самоубийц [88 и 89].

В пользу пароксизмальной, каинитической ментальности кататоников (наряду с известными клиническими наблюдениями) говорят следующие результаты тестирования их тестом Зонди:

1. Накопление ярости, ненависти, гнева и мести.

2. Экстремальное по величине стремление разрушать.

3. Отрицание и девальвация всего, что является жизненно важным, включая сюда и собственную жизнь.

4. Разрыв всех связей с миром, сопровождающийся яростью, ненавистью, гневом и местью, направленными против окружающего их мира [90].

Мы должны предположить и то, что бред и галлюцинации, обусловливающие их самоубийство в качестве внутреннего мотива, всегда должны сопровождаются грубыми каинитическими аффектами.

Эта точка зрения совпадает с представлениями Да Виллы, который отмечает в так называемом «предсуицидальном синдроме», помимо возбудимости, аутизма и тревожного настроения, дикую злость и склонность к обидчивости и вспыльчивости [91]. E. Рингель выделяет следующие фазы «предсуицидального синдрома»:

a) Сужение:

1. «Утрата сил расширяющих Я, переживаний, в основном субъективных, обусловливающих у человека ощущение счастья».

2. Стагнация.

3. Регрессия.

б) Агрессия, которая чаще всего длительное время сдерживается. Поэтому самоубийцам зачастую приходится находиться в нестерпимой для них ситуации (мазохизма, взятия на себя ответственности и т. д.) в течение длительного времени. Разрядку же агрессии вызывает, как правило, относительно малозначимая причина.

в) Бегство в ирреальность:

1. Фантазируется «противоположное».

2. Усиливается роль содержания фантазий.

3. Содержание фантазий становится похожим на действительность.

4. Содержание фантазий осуществляется.

E. Рингель пишет: «В то время как сужение делает возможным понимание того, что больного подводит к самоубийству, то в агрессии содержатся указания на ту пробивную силу, которую мы будем видеть в качестве третьего симптома (в) нашего синдрома и которая сужением и агрессией, скорее всего, и пробьется к суициду» [92].

В свете сказанного об этих ведущих к самоубийству процессах E. Рингель ставит кандидатов в самоубийцы рядом с невротиками. Ф. Дубичер, который свои данные собирал в основном в армии, полагает, что между этими двумя группами имеется формальное сходство лишь в чувстве неполноценности и по фазе сужения, и считает: «В конце концов, не сверхценность (представления о суициде) ведет к самоубийству, а неспособность сказать ему „нет“ или сменить свою позицию» [91]. Будет уместным вспомнить здесь и предсуицидальный синдром, чтобы показать, что взрывоопасность и направленность агрессии против себя, которые как раз и являются пароксизмальными, эпилептиформными реакциями Каина, играют, согласно как Да Вилле, так и E. Рингелю, при ощущении собственных неполноценности и бессилия, в период, передшествующий совершению самоубийства, немаловажную роль (см. также пример 18).

Пример 17. Кататонно-шизофреничный самоубийца (случай взят у П. Рюегсегера из Психиатрической клиники Базельского университета, 1963) [86].

Пациент, 33-летний шизофреник, с предрасположенностью к суициду, квалифицированный рабочий, отец двоих детей. В 1959 году его были вынуждены госпитализировать уже в четвертый раз из-за кататонного шуба и попытки совершить суицид: он проглотил 30 таблеток фаназепама. К суициду его понуждали требовавшие императивным тоном, слышимые им голоса. Шуб сохранялся в течение шести недель. Чтобы он окончательно прекратил попытки совершения самоубийства, через год с ним работали в клинике еще в течение двух месяцев. И в дальнейшем он регулярно появлялся в психиатрической поликлинике для контрольных проверок, находясь, таким образом, под постоянным контролем специалистов. Через десять дней после очередной контрольной проверки (после первой попытки суицида прошло, соответственно, два года), при которой не было обнаружено никаких негативных изменений в состоянии пациента, он без какого-либо видимого мотива закончил свою жизнь под колесами мчащегося поезда.

В «Судьбоанализе», в главе «Выбор смерти как судьба», мы еще в 1944 году упоминали, что «пассивным» видом самоубийств кататоно-шизоформного круга – такого, как в случае 17, – по-видимому, является и «лечь под колеса поезда». Однако мы здесь вправе задать вопрос [93]: а действительно ли этот вид самоубийства является по своей природе «пассивным»? Во-первых, в стремлении к самоубийству здесь надо «себя-положить-на-рельсы» и ждать подхода поезда или же «подойти-и-внезапно-перед-поездом-прыгнуть». Этот способ самоубийства энергетически является гораздо более интенсивным, чем смерть от бытового газа или отравления. Во-вторых, известно, что кататонные больные могут абсолютно неожиданно внезапно напасть, даже на врача. Так, например, на венгерского психиатра, зашедшего домой к своему пациенту, давно наблюдавшемуся у него кататонику, набросился совершенно внезапно, с кухонным ножом его больной и нанес врачу глубокую рану, полоснув его от рта и до уха. В-третьих, неистово мчащийся локомотив – как орудие смерти – несет в себе черт пароксизмальности не меньше, чем когда бросаются с высоты. Это сколько же человеку надо накопить в себе каинитических ярости, ненависти и гнева, чтобы покончить с собой таким образом!

И в самоубийствах проективно-параноидных шизофреников, считающих, что их преследуют, и из отчаяния в стремлении ускользнуть от своих «преследователей» бросающихся с высоты, также можно обнаружить пароксизмально-эпилептиформную суть их поступка.

Пример 18. Проективно-параноидная самоубийца. В 1939 году, по поручению психиатра-аналитика, я должен был протестировать в Будапеште женщину в возрасте около тридцати лет. Психиатр сообщил мне, что к этой женщине применялось медикаментозное лечение, но в отношении ее непрекращающейся депрессии по-прежнему безрезультатное, и теперь он должен был взять ее на психоанализ. Однако до его начала он хотел бы взглянуть на тестовые данные этой пациентки.