Загадочные страницы русской истории

Сражение было оборонительное, оно не подразумевало лобовой драки, и как стратегическое сражение было, безусловно, в пользу русских!

ГАПЕНКО: И все же, даже если внимательно почитать Тарле, возникают вопросы, которые ни с какой точки зрения не показывают Кутузова военачальником. С оставлением Москвы, например. Если уж впустили Наполеона в Москву, то зачем его оттуда выпустили? Почему когда к Кутузову пришел Денис Давыдов с просьбой дать ему 300 гусар, чтобы организовать в тылу противника подвижные отряды, — 300 человек для тогдашней армии была ерунда, он ему дал 50 человек! Роту пехоты нельзя атаковать с таким количеством гусар!

А почему Кутузов отступал по Старой Смоленской дороге? Наоборот, ее надо было перерезать, перерезать все пути снабжения, атак получилось, что Наполеон собирал, но пути все гарнизоны, и его армия увеличивалась. Лично у меня сложилось впечатление, что Кутузов не хотел гибели Наполеона, и вся его деятельность была против того, чтобы разгромить Наполеона — на то, чтобы дать ему свободно уйти из России.

ГРЮНБЕРГ: Насчет Москвы… Суворов писал еще в 1790 году: «Если вам нужно защищать какой-то пункт, и защита этого пункта обходится слишком дорого и вам дороже люди, которые его защищают, — бросайте этот пункт, переносите свои коммуникации и т. д., и сохраняйте, как сейчас говорят, живую силу». Чем и были вынуждены заниматься в 1812 году… Невозможно выиграть войну, проиграв все сражения! У нас почему-то считается, что войну, по Льву Толстому, выиграла то «дубина народной войны», то партизаны, то казаки. Регулярная армия с ее полководцами как бы и вообще не нужна!

— Подобная точка зрения обычно дорого обходится любому государству… А все же, почему Русская армия не сумела досокрушить Наполеона па Березине?

В. ПЕТРОВ: План изгнания Наполеона был разработан в Петербурге, в Главной квартире государя, и Кутузов, как главнокомандующий, выполнял этот план, и Чичагов, и Витгенштейн. Планировался полный разгром Наполеона, но исполнителям недоставало сноровки, и «клешни», которые должны были сомкнуться на Березине, не удалось соединить до конца. Наполеону удалось уйти и вывести кадровое ядро своей армии. Потери у них были огромные, но как бы за счет отставших солдат, которые уже были небоеспособны и брели вслед за армией огромной многотысячной толпой, зачастую бросив свое оружие, но таща награбленное. Десятки тысяч таких солдат и оказывались жертвой. А боевые части геройски оказывали сопротивление. Главное, Наполеону удалось вывести с собой две-три тысячи офицеров и генералов, которые потом составили кадры для той армии, которую он сформировал в 1813 году, и продолжал воевать.

— Однако имел ли смысл выход Русской армии в Европу? Известно, что далеко не все в России были сторонниками переноса боевых действий за Неман.

МОНАЕНКОВ: Самым активным и известным противником перехода Русской армии через границу был Кутузов. Хотя он не мог активно противодействовать императору, но высказывал свое мнение против перехода через Неман. Армия пришла к Неману в плачевном состоянии в процессе параллельного преследования было огромное количество отставших, обмороженных. Кутузов считал, что не стоит переходить границы Европы и лить там русскую кровь.

ВАСИЛЬЕВ: Нет, не было и тени возможности, чтобы, дойдя до Немана, Русская армия могла остановиться! А что Кутузов был якобы противником вторжения в Европу, — это утверждение того же Роберта Вильсона…

— В своих «Записках» Вильсон пишет, что князь Кутузов утверждал, что в результате Заграничного похода выиграет не Россия или Пруссия, а «некое островное государство». Вряд ли англичанин мог просто приписать русскому полководцу такую точку зрения, весьма невыгодную для его соотечественников.

ВАСИЛЬЕВ: Кутузов был противником перехода не через Неман, а через Эльбу. Он говорил, что мы вернемся оттуда «с окровавленным рылом». Русскими войсками при преследовании неприятеля Кутузов активно руководил до самой своей смерти. Он понимал, что недорубленный лес вырастает, надо его вырубать до конца, и поэтому, как и подавляющее большинство военных деятелей России, был сторонником продолжения войны.

— Почему же в исторической литературе все-таки утвердилась мысль о возможности закончить войну 1812 году? Она ведь возникла не сегодня…

ВАСИЛЬЕВ: Точка зрения, что была какая-то альтернатива Заграничному походу 1813–1814 годов, существует давно, но родилась она гораздо позже тех событий, уже в эпоху, когда очень сильное развитие получила Германия, изменилось соотношение сил в Европе. Особенно после Первой мировой войны. Но надо исходить из реалий эпохи, существа событий начала XIX века, потому что тогда не было таких пророков, которые бы мыслили на 30–50 лег вперед…

Заграничные походы на тридцать-сорок лет сделали Россию ведущей державой Европы, ее движущей силой. Пруссия была ближайшим союзником России, Австрия была вынуждена с ней считаться, Франция при Бурбонах тоже была теснейшим нашим союзником… Этого бы, конечно, не было, если бы не было заграничных походов.

Вплоть до Крымской войны Россия считалась мощнейшей, могущественной державой…

ГАПЕНКО: Кстати, если посмотреть всю хронику войны 1813 года, то увидим, что Наполеон проигрывал — либо сражения заканчивались не в его пользу — только в том случае, если в войне участвовала Россия.

ВАСИЛЬЕВ: К осени 1813 года в союзной армии русских было 170 тысяч, пруссаков — 160, австрийцев 110, шведов — 24 тысячи. Русские не составляли и половины союзных войск…

ОРЛОВ: Но они были во всех трех армиях — Северной, Богемской и Силезской. Александр I действительно был главной движущей силой кампании 1813 года, всей этой эпохи. Его политика доказала свою правильность, — и тогда начались активные поставки субсидий.

— Субсидий на освобождение Европы! Золотом платить лучше, чем кровью…

ОРЛОВ: Да, Англия не позволила бы России не рассчитаться по этим счетам. У России были международные обязательства, и она не могла их игнорировать.

ГАПЕНКО: Для меня лично нет никакого сомнения в том, что без России Наполеон поставил бы на колени всю эту так называемую коалицию и к середине 1813 года снова подошел бы к границам России.

— А не побоялся бы император повторения «польского похода» — так сказать, новых встреч с «генералом Морозом» и «дубиной народной войны»?

ЛОБОВ: Не нужно недооценивать Наполеона! Теперь бы он непременно учел все свои ошибки. И тут уже Турция стала бы союзником Франции, и шведы опять стали бы союзниками, и тогда нам стало бы тяжеловато!

ГАПЕНКО: Да, Карл-Юхан, он же Бернадот, вполне мог вновь перекинуться на другую сторону и по новой начать отвоевание Финляндии. То есть в 1813 году Россия вполне могла столкнуться с той ситуацией, в которой она оказалась во время Крымской кампании. Поэтому с чисто военной точки зрения я считаю, что альтернативы у России просто не было.

ШУРИНОВ: Если б Наполеона, скажем так, не беспокоили за пределами границы, он наверняка бы собрал еще 600–800 тысяч и ринулся в сторону России.

ЛОБОВ: Была оккупирована Европа — Италия, Испания, Австрия, Пруссия, с которой у русской монархии были родственные связи. Конечно, Александр делал все для того, чтобы через Наполеона нейтрализовать Францию, чтоб она не будоражила Европу и, главное, чтобы не было угрозы в будущем для самой России. Надо было эту угрозу снять!

НИКИФОРОВ: Кажется, мы несколько преувеличиваем роль «первых лиц». Хочется аналогию провести — есть радикалы, которые по поводу Великой Отечественной войны заявляли: «Если бы Сталин был национально мыслящим политиком, он должен был не лезть в Европу, а остановить войска у границы». Мол, выгнали — и достаточно. Как будто у Сталина была возможность отдать стоп-приказ — и все бы покорно с этим согласились! То же самое надо учитывать и по поводу 1813 года. Любой правитель, если он не временщик, ищет единения со своим народом, с обществом. Войну ведет не один император, а народ, который, кстати, даже хотел мести за те бесчинства, которые неприятель творил в России.

ШУРИНОВ: Вспомним пожар Москвы, поругание французами российских святынь, взрыв Кремля, о котором, кстати, мы очень мало знаем. Мы ведь почти ничего не знаем и о тех многотысячных обозах, которые везли с собой солдаты, офицеры и генералы уже разложившейся армии; о 600 тысячах крепостных крестьян, также взятых французами, которые замерзли в амбарах у Березины.

ГРЮНБЕРГ: Почему Наполеон, бросив армию, уехал в Париж? Да чтобы мобилизовать все силы и брать реванш! Поэтому Кутузов был одного мнения с Александром в отношении продолжения войны. Возьмите его письмо, в котором он пишет семье, что в Тарутино свои действия он соизмерял со свободой Европы.

НИКИФОРОВ: Поэтому то, что наши войска вступили в Европу и разгромили Наполеона, — это такая же историческая неизбежность, как была и в 1945 году.

ГРЮНБЕРГ: Действительно, никто не задавался вопросом, почему в войне 1941–1945 годов мы не остановились на своих рубежах? Естественно, что война продолжалась дальше. Также никто и не прекращал войну 1812 года. Она продолжалась совершенно естественным образом, вопросов не возникало. Но почему-то потом сложилось мнение, что Кутузов был патриотом, а Александр преследовал интересы Европы.

Ничего подобного! Офицеры в своих мемуарах оставили воспоминания о том, что они пришли в Париж, чтобы завоевать достойный мир для России. Россия — это немаленькая страна, и ее покой и безопасность не могут быть вне системы европейской безопасности. Результатом Парижского мира был Венский конгресс, на котором приняли, в общем-то, условия европейской безопасности, которая при всех своих издержках действовала на протяжении почти ста лет.

ЛОБОВ: Было много попыток противопоставить Кутузова Александру, в том числе в советской литературе. Кого мы поднимаем? Кутузова, Барклая де Толли и Багратиона — это полководцы. Потом еще Раевского, Дениса Давыдова… Александра словно бы и вообще не было, а Аракчеева просто, извините, смешали с дерьмом! Это грубо, но это точно. И кого — выдающегося государственного деятеля! Кому же это было выгодно?! Конечно, тем, кто превозносил Наполеона. А почему превознося Наполеона, а не Александра? Ведь он после капитуляции Парижа возглавил Комитет общеевропейский, по сути дела, стал главой Европы. Желает ли «просвещенная Европа» вспоминать, что ею руководил русский царь? Конечно же, нет! К России и русским политикам на Западе всегда было весьма специфическое отношение.

ГРЮНБЕРГ: Между тем, когда Александр перенес войну на европейскую территорию, он в отличие от Наполеона не проводил экспансию, не занимался устройством своей империи.

И вот еще маленькое такое исследование. Была ли действительно та самая встреча, когда Кутузов перед смертью на вопрос Александра «Простишь ли ты меня, Михайло Ларионович?» отвечал: «Я-то тебя прощаю, но простит ли вас, государь, Россия?» Ничего подобного не было! Умирающий Кутузов и Александр в это время были просто в разных точках на карте… Все происходящее было абсолютно естественным процессом, и это понимали и Александр, и Кутузов.

А. ПЕТРОВ: Людей надо судить по их дарованиям. Александр Павлович был руководителем Российского государства, определял его стратегию и политику. Более того, он определял стратегию коалиции в 18131814 годах и здесь показал незаурядные полководческие дарования. Но, будучи человеком очень здравомыслящим, прекрасно зная свои хорошие и дурные стороны, он отказался от непосредственного командования войсками в 1812 году, передал управление в руки профессионалов, а сам взял ту область, в которой он был профессионал. По-моему, в этом смысле оба этих человека — Александр Павлович и Кутузов — равноправно являются победителями Наполеона.

Как Наполеона заяц испугал

«12 (24) июня 1812 года останется навсегда достопамятным в русских летописях, ибо в этот день Наполеон с собранным почти со всей Европы войском, прошедший Неман. вступил в пределы России», — накисал в своих «Воспоминаниях о 1812 годе» Иван Сухецкий, учитель из города Борисова, и оказался абсолютно прав.

История человечества (а нашей страны в особенности) буквально строится на ошибках. Одна из них заключается в том, что Франция и Россия, которые на рубеже XVIII–X1X веков воистину тянулись друг к другу, имели массу общих интересов, так и не сумели стать настоящими друзьями и союзниками. Причина тому — амбиции и самолюбие двух государей и активное противодействие ряда европейских государств («Англичанка гадит» — сформулировал великий Суворов). Достаточно вспомнить события, связанные с несбывшимся планом совместного похода в Индию в 1801 году, чтобы понять: Британия была готова на все, лишь бы не допустить столь угрожающего альянса.

Вариант противоположного развития событий указан в «Истории XIX века» Лависса и Рамбо: после Тильзита «Италия, Германия, Австрия, Пруссия и Польша всецело были подвластны Наполеону; он разделял с русским царем владычество над миром». Место для Англии в этой схеме во нее не обозначено.

«Темные силы толкали Россию и Францию на войну. И война началась. Она покрыла славой и русское, и французское оружие, но обескровила обе страны. Выгоду же из всего извлек третий…» — писал Керсновский, но ошибочно указывал не того «третьего», каковой был на самом деле. Зато несколько ниже следовало очень интересное замечание: «Лучшие государственные умы России противились этой совершенно бессмысленной для нее войне. Сперанского и канцлера Румянцева постигла опала, а одержавший блистательную победу над турками Кутузов был оставлен не у дел…»

«Войну 1812 года мы вели за чуждые нам интересы, война эта была величайшей дипломатическою ошибкой…» — справедливо утверждал Н. Я. Данилевский к книге «Россия и Европа» и продолжал: «…превращенной русским народом в великое народное торжество».

История строится не только на ошибках, но и на парадоксах. В канун 190-й годовщины начала войны в Литве, неподалеку от Каунаса, в 1812 году именовавшегося Ковно, был открыт необычный памятник, похожий на придорожный столб. Он даже и вырезан из дерева: конская голова, знаменитая треугольная шляпа французского императора и щиток, информирующий о том, что перед переправой «Великой армии» через Неман здесь находился штаб Наполеона. А с тыльной стороны столба вырезан этакий весёлый заяц, вставший на дыбки и угрожающе поднявший мускулистые передние лапы.

Эх, косой! Ты вошел в историю, но, к сожалению, не смог повернуть ее ход — как сумел твой безымянный собрат, перебежавший Александру Сергеевичу Пушкину ту дорогу, что вела его из Михайловского на Сенатскую площадь.

Откроем «Мемуары» бывшего французского посла в России Армана де Коленкура, изданные в Москве в 1943 году. Генерал рассказывает, как Наполеон, прибыв 22 июня в штаб маршала Даву, «находившийся в расстоянии одного лье от Немана и Ковно», самолично проводил рекогносцировку на берегах реки — с рассвета и до вечера, а потом еще и ночью. «Когда император скакал галопом по полю, из-под ног его лошади выпрыгнул заяц, и она слегка отскочила вбок. Император, который очень плохо ездил верхом, упал наземь, но поднялся с такой быстротой, что был на ногах прежде, чем я подоспел… Я тогда же подумал, что это — дурное предзнаменование, и я, конечно, был не единственный, так как князь Невшательский тотчас же коснулся моей руки и сказал:

— Мы сделали бы гораздо лучше, если бы не переходили через Неман. Это падение — дурное предзнаменование.

…Каждый думал об этом падении, и на лицах некоторых членов штаба можно было прочесть, что римляне, верившие в предзнаменования, не перешли бы через Неман».

Первыми, кто дерзнул вступить на русскую землю, были переправившиеся на лодках солдаты трех рот французской легкой пехоты — заслон, под прикрытием которого понтонеры стали наводить мосты. На это у них ушло немногим более двух часов, и к рассвету 24 июня берега был и соединены тремя мостами, отдаленными друг от друга на сто саженей (порядка 200 метров).

Переправа «Великой армии» — свыше шестисот тысяч человек при тысяче четырехстах орудиях — длилась три дня. Но если бы вся армия пошла в районе Ковно, то для ее переправы не хватило бы и недели. Потому были еще наведены мосты в районе Тильзита, у Гродно. Из всей агрессивной силы четыреста пятьдесят тысяч французов, итальянцев, поляков, баварцев, саксонцев, пруссаков и прочей собранной со всей Европы сволочи — это слово, образованное от соответствующего глагола, вполне соответствует изначальному смыслу — перешли через Неман в последнюю неделю июня. Остальные вскоре их догнали. Русская земля еще не знала нашествий, подобных этому по своей многочисленности.

Так начиналась блистательная, самая романтическая война в Российской истории. Никогда — ни раньше, ни позже — не наблюдалось столь поразительного и самоотверженного единения всех сословий, всех слоев общества, поднявшихся на борьбу с иноземными захватчиками.

Неисчислимое воинство, никем не встреченное, двинулось в глубь нашей территории. Противник шел тремя колоннами по трем расходящимся в стороны маршрутам. Главным направлением была Вильна, теперешний Вильнюс.

В русских штабах склонялись к мысли, что Наполеон традиционно изберет путь на столицу — в соответствии с этим располагались и наши войска. Непосредственно Петербургское направление прикрывал 1-й отдельный корпус графа П. X. Витгенштейна. На центральном направлении находились Западные армии: ближе к северу, к Петербургу, — мощная 1-я, генерала М. Б. Барклая де Толли, южнее — 2-я, князя П. И. Багратиона, уступавшая 1-й по численности почти в три раза. На Киевском направлении стояла 3-я Резервная, Обсервационная генерала А. П. Тормасова, в Валахии — Дунайская армия адмирала П. В. Чичагова.

Между тем, в многотомнике генерал-лейтенанта А. И. Михайловского-Данилевского «Император Александр I и его сподвижники в 1812,1813,1814 и 1815 годах» можно найти свидетельство, что царь «велел готовить на жертву свою великолепную столицу, увозить драгоценности и памятники, распоряжаться отбытием императорского семейства в Казань, особенно заботясь, чтобы ничто, принадлежавшее Петру Великому, не досталось врагам».

Что Наполеон избрал дорогу на Москву, объясняется политикой… Петра I. Именно царь-реформатор придумал разместить столицу империи «у нес под ногтем», как выразился некий остроумный современник. Придя, допустим, в Вену или в Берлин, французские войска оказывались в самом сердце государства, но, дойдя до Петербурга, они попали бы на окраину России, в тупик, откуда потом следовало вернуться обратно.

Кстати, с 1810 по 1812 год наша армия почти удвоилась и составляла, включая гарнизонные войска и силы, которые участвовали в войне с Персией, без малого миллион человек. Однако полевых войск из них было всего 480 тысяч, а реально Россия могла выставить лишь 317 тысяч человек — вполовину меньше того, что вел за собой император Франции. К тому же, как свидетельствует в книге «Гибель Наполеоновской армии в России» военный историк II. А. Жилин, «русские армии были растянуты кордоном от Россиен до Луцка (более 600 километров), в то время как значительно превосходящие силы Наполеона были сосредоточены лишь на 300-километровом фронте». В этой ситуации следовало либо умереть со славой — но тем самым открыть агрессору беспрепятственный путь в глубь страны, либо отступать, помня, что «на зачинающего — Бог».

«План кампании, который мы приняли, был, я думаю, единственный, который мог удаться против такого противника, каков Шполеон», — сказал Александр I. События первых же дней вторжения свидетельствовали о его правоте. «Передовые отряды кавалерии достигли литовской столицы в ночь с 27 на 28 июня… Проголодавшиеся солдаты принялись грабить предместья, что в значительной мере охладило энтузиазм обывателей. Наполеон не нашел здесь того воодушевления, с которым его встречали в коренной Польше», — написано у Лависса и Рамбо.

Идея «Война сама себя кормит» принадлежит Наполеону. К чему это привело, свидетельствует та же «История XIX века»: «В Литве обнаружилось то бедствие, которому суждено было погубить Великую армию. За отсутствием правильной организации интендантства, невозможной при таких огромных расстояниях и таких плохих дорогах, солдаты приучились более чем когда-либо жить за счет страны и рассеиваться по сторонам с целью мародерства. В Минске они в то самое время, когда в соборе служилось благодарственное молебствие по случаю восстановления Польши, ограбили военные склады. Так как большинство мародеров, особенно из числа солдат иностранных контингентов, превращались в дезертиров, то ряды войска стали редеть».

Можно добавить, что Наполеон «облагодетельствовал» литовцев и курляндцев тем, что распорядился создать из них и за их счет гвардейский полк и включить его в состав своего воинства. Это еще больше испортило отношение литовцев к «освободителям» и, кстати, вновь обратило их к русским.

Нет сомнения, что уже в самые первые дни агрессии и Наполеон, и ближайшие его сподвижники не раз вспоминали того злополучного зайца, что сбросил с коня французского императора. Но было поздно…

Легенда о масонском заговоре

14(26) декабря 1825 года офицеры, члены тайного Северного общества, вывели на Сенатскую площадь роты лейб-гвардии Московского и Гренадерского полков и Гвардейского флотского экипажа… Восстание декабристов до недавнего времени считалось одной из самых прекрасных и романтических страниц истории Российского государства. Однако все течет, все изменяется, и если раньше об этих людях однозначно говорилось как о «первенцах русской свободы» и «рыцарях, кованных из чистой стали», то ныне чаще звучат негативные оценки.

Неудивительно: вопреки распространенному мнению, история восстания известна весьма приблизительно. Вот что писал князь Сергей Трубецкой: «Суд произнес свой приговор. При всем том, однако же, многие обстоятельства остались неизвестными народу; они или не открыты следственной комиссией, или скрыты правительством с намерением». Далее корректировать историю событий 14 декабря стала историография царской России, а вслед за ней тем же самым и занялась советская историческая наука. В основу «декабристоведения» легли два афоризма В. И. Ленина: «Декабристы разбудили Герцена» и «Страшно далеки они от народа». Звучит красиво, но и только!

Во-первых, Герцена — богатейшего наследника, острослова, жуира и бонвивана — долго и упорно «будили» император Николай I с жандармскими начальниками: его дважды ни за что отправляли в ссылку, а затем буквально заставили остаться за границей, куда Александр Иванович отправился в увеселительную поездку. Тут-то он и вспомнил либеральные увлечения юности…

Во-вторых, разве дворянство, к которому принадлежали декабристы, не русский народ? А как тогда духовенство? А что купечество? С чего же следует народ считать — с мужика? Так ведь и среди крепостных крестьян миллионщики были, зато иных потомственных дворян называли «нищими в офицерских мундирах»… Нелепо думать, что своего народа не знал генерал Михаил Орлов, подписавший в 1814 году капитуляцию Парижа, или Матвей Муравьев-Апостол, унтер-офицером сражавшийся при Бородине и по выбору солдат, своих товарищей по роте, награжденный Георгиевским крестом. И разве составляла тайну крестьянская жизнь для отставных офицеров Ивана Якушкина или Андрея Борисова поселившихся в небогатых своих поместьях?

Думается, как раз декабристы и проникли в самую суть народных чаяний — им, в отличие от последующих поколений российских революционеров, многие из которых переживали за свое Отечество из «прекрасного далека», была нужна именно великая, процветающая Россия. Подтверждение тому можно найти в программных документах Общества.

Согласно идеям, изложенным в «Русской правде» Павла Пестеля, Россия становилась демократической республикой — единой и неделимой. В противном случае, считал предводитель южан, «она не только свое могущество, величие и силу, но даже, может быть, свое бытие утратит».

В преамбуле «Конституции» Никиты Муравьева сказано: «Все народы европейские достигают Законов и Свободы. Более всех их народ русской заслуживает и то, и другое». «Муравьев очень далек от мысли построить союзное государство на договоре отдельных национальностей, — писал историк Н. М. Дружинин. — Принципиально он исходит из великодержавной точки зрения: Российская империя смешивает и ассимилирует в своем составе разнообразные подчиненные народности… Не федерация самостоятельных наций, а разделение страны на «естественные» хозяйственные комплексы — вот основа, существо построения Муравьева; при этом он руководится не идеей самоопределения национальностей, а задачей свободного экономического развития государства».

С термином «подчиненные народы» можно поспорить, ибо высших государственных постов достигали в России представители любых национальностей, дискриминации не было. Л вот идея «естественных хозяйственных комплексов» представляет для нас интерес и сегодня…

Разумеется, ни следствию, ни императору не выгодно было афишировать патриотические устремления восставших. Гораздо проще казалось представить случившееся попыткой переворота. Михаил Лунин писал: «Правительство уверили, что целью Тайного общества было цареубийство и безначалие. Эту мысль распространили в сословиях малообразованных, которые верят всему, что напечатано, и между духовенством, которое верит всему, что приказано».

России сообщили про неудавшийся «дворцовый переворот». Мятежники, мол, хотели возвести на престол цесаревича — и в том утверждении была доля истины. Восставшие солдаты кричали: «Ура, Константин!», а верноподданные «летописцы» дописали: «…и жена его, Конституция!» Имелось в виду, что офицеры обманом вывели на площадь ничего не соображающих солдат.

Разумеется, официально подать произошедшее как «проконстантиновский путч» было невозможно: цесаревич был старшим братом Николая Павловича и, в соответствии с законом, наследником престола. Нелепое сокрытие завещания Александром I обеспечило России междуцарствие и спровоцировало возмущение на Сенатской площади, дав заговорщикам возможность вывести свои подразделения на защиту «законного царя», которому они уже присягнули.

Потому утверждалось, что «злодеи» прикрывались именем цесаревича, мечтали истребить императорскую фамилию и ввергнуть Россию в пучину смуты, а «умысел на цареубийство» был определен следствием в качестве главной вины. Но мы уже знаем, что пролитие царской крови стало в России чуть ли не традиционным: убийство императора Павла, совершенное при фактическом согласии великого князя Александра Павловича; смерти императоров Петра Федоровича и Иоанна Антоновича, темным пятном лежащие на совести Екатерины II; таинственная смерть сына Петра I царевича Алексея… Так как ни в одном случае никто из цареубийц не пострадал — не считая нескольких вождей заговора, выборочно удаленных от престола Александром I, то возникает мысль, что на цареубийство нужно было получить высочайшее соизволение.

Впрочем, декабристы действительно хотели «порешить» Александра I и планы на этот счет строили весьма разнообразные. Пестель считал, что царя должны убить люди, формально стоящие вне общества. Лунин предлагал, чтобы цареубийство было совершено на Царскосельской дороге «партией в масках» — добровольцами или вытянувшими жребий, которые бы при этом скрывали свои лица. Якушкин вызвался застрелить царя во время высочайшего смотра и покончить с собой… Это лишь некоторые из известных цареубийственных планов.

Неужели всем так хотелось крови? Не т, тут скорее был Здравый расчет в сочетании с… романтизмом. Расчет заключался в понимании того, что русские монархи престол добровольно не отдавали. Царь был обязан перед Богом и своими подданными вынести все испытания, думая не о себе, но о державе. К тому же монарх в заточении или изгнании мог рассчитывать на помощь из-за рубежа, и для Европы был бы прекрасный повод вмешаться в российские дела.

Романтизм определялся разочарованием русского общества в своем государе. «Дней Александровых прекрасное начало», период надежд и обещаний, давно миновал. «Либеральные реформы» остались в прожектах. Победа в Отечественной войне не принесла России ничего, кроме кратковременной благодарности освобожденной Европы, реальными ее плодами воспользовались другие — царь не смог оказаться победителем на поле переговоров. Более того, он стал подчинять Россию интересам чуждых ей политиков и чужой политики…

Офицеры — те, кто воевал, терял товарищей, видел пожар Москвы, дошел до Парижа — чувствовали откровенное унижение России ее «первым дворянином». Но если споры в дворянском сословии было принято разрешать дуэлью, то вызвать государя не представлялось возможным. Оставался один исход: цареубийство как форма смертельного поединка без победителей.

26 сентября 1815 года русский царь, австрийский император и прусский король подписали некую мистическую декларацию, известную как «трактат Священного союза»: «Необходимо сообразовать политику держав с высокими истинами, преподанными нам вечной религией Бога-Спасителя, — утверждали монархи. — Единственным принципом поведения должно быть: оказывать друг другу взаимные услуги, выказывать друг другу взаимные симпатии и неизменную благосклонность; считать друг друга членами одной и той же христианской нации ввиду того, что три государя сами смотрят на себя как на людей, которым провидение вручило для управления три отрасли одной семьи». Текст — словно бы из устава ложи «вольных каменщиков», масонов!

А между прочим, в определенной литературе, наводнившей ныне книжные прилавки, именно движение декабристов подается как «масонский заговор против России». Впрочем, идея эта не нова…

Конечно, нелепо отрицать, что, как сказал историк С. П. Мельгунов, «многие из будущих декабристов прошли масонскую школу». Исследователь декабризма В. И. Семевский подсчитал, что в «Алфавите декабристов», перечне всех привлеченных к следствию, значится 51 масон, а из числа преданных Верховному уголовному суду масоном ранее был каждый пятый.

Назовем нескольких «активных франкмасонов»: полковник Федор Глинка, многолетний адъютант графа Милорадовича, в 1816 году состоял в ложе «Избранного Михаила»; полковник Сергей Трубецкой с 1816 по 1819 год был членом ложи «Трех добродетелей» и ее наместным мастером; полковник Александр Муравьев — член ложи «Елизаветы к добродетели» в конце 1810 года, одной из лож во Франции в 1814 году, а также ложи «Трех добродетелей» в 1816–1818 годах. Пожалуй, «рекорд» по продолжительности пребывания в масонах поставил полковник Павел Пес гель, который на протяжении пяти лег был членом петербургских лож «Соединенных друзей» и «Трех добродетелей», и вышел оттуда в 1817 году. К числу тех самых «Соединенных друзей» принадлежал, кстати, и генерал Александр Бенкендорф, будущий шеф жандармов…

Для полноты картины можно добавить, что в масонах некогда состоял не только великий князь Константин, но и, есть такая версия, сам Александр I.

Можно заметить, что декабристы «отдали дань» масонству задолго до того, как рескриптом от 1 августа 1822 года император Александр запретил масонские ложи и тайные общества и даже распорядился отобрать у всех чиновников подписку «о неучастии» в делах оных. Поэтому неизбежен вывод, что масонство стало как бы ступенькой к тайному обществу, и все ее перешагнули достаточно быстро, не особенно задерживаясь. Почему? Да потому, что в России, как писал Н. М. Дружинин, «политические идеи эпохи не нашли себе непосредственного выражения в деятельности масонской организации, но участие в разнообразных ложах союза «Астреи» послужило предварительной школой, которая подготовила будущих деятелей политического движения».

Русское масонство XIX века — явление совершенно иного порядка, нежели нынешнее. Официально ложи появились в России в 1731 году, а реально — еще при императоре Петре I, после его возвращения из-за границы.

То есть явление это на нашей почве было уже давнее. А раз так, то под влиянием российской действительности оно не избе лен о во многом изменилось, трансформировалось и существенно отличалось от того, каковым пребывало в то же время на Западе. Таковы особенности русского бытия, что любые заимствованные из Европы движения и течения изменяются у нас практически до неузнаваемости.

«Масон должен быть покорным и верным подданным своему государю и Отечеству; должен повиноваться гражданским законам и в точности исполнять их; он не должен принимать участия ни в каких тайных или явных предприятиях, которые бы могли быть вредны Отечеству или государю… Каждый масон, узнавший о подобном предприятии, обязан точно извещать о том правительство, как законы повелевают», — значилось в основном кодексе союза «Астреи».

Даже в суровом Уставе КПСС не было столь откровенных требований! Недаром один из главных масонов — великий магистр ложи «Астрея» граф В. А. Мусин-Пушкин писал министру полиции С. К. Вязмитинову, что «франкмасонство делает людей вернейшими гражданами». Однако руководитель российской полиции отвечал, что петербургские ложи «более могут быть уподоблены клубам, нежели нравственным каким собраниям». Он-то знал, что в России все общества и партии изначально имеют благие намерения, да ничего хорошего не получается.

Впрочем, именно так, по-несерьезному, мы и представляли себе русское масонство начала XIX века, ибо все читали «Войну и мир»… Если же обратиться к труду А. Н. Пыпина «Общественное движение в России при Александре 1», то можно узнать, что «в ложах собирались люди самого различного свойства: и деятели библейского мистицизма, мрачные обскуранты из старых масонов и их учеников, и безобидные филантропы, и представители либерализма, и люди весьма сомнительных профессий, тогдашние или будущие доносчики и шпионы».

Быть масоном считалось модным, это давало возможность молодым людям, в особенности провинциалам, заиметь полезные связи, войти в общество, да и время вне службы чем-то занять — столь популярные тогда виды досуга, как карточная игра и кутежи, требовали немалых средств. А. И. Михайловский-Данилевский писал: «Знатные люди у нас редко были масонами; ложи были обыкновенно наполнены людьми среднего состояния: офицерами, гражданскими чиновниками, весьма редко — купцами, а более всего литераторами».

Это «в Европах» масоны всерьез либеральничали, вели свои страны к грозным потрясениям, из которых потом пришлось выходить дорогой ценой пролитой крови, потихоньку готовили будущее «мировое правительство», а у нас в России все было по грибоедовскому принципу: «Шумим, братец, шумим!»

Какой уж тут «масонский заговор» против царя и Российской империи?

Нет, очевидно, смысла объяснять, что международная политика Александра I вызывала неприятие именно в среде патриотически настроенного дворянства — она была ориентирована отнюдь не на российские интересы. Вполне объяснимо и возмущение, с которым граф Вуаль ко нт из французского посольства сообщал в Париж 29 августа 1822 года: «В гвардии сумасбродство и злословие дошли до того, что один генерал недавно нам сказал: иногда думается, что только не хватает главаря, чтобы начался мятеж. В прошлом месяце в гвардии открыто распевалась пародия на известный мотив “Я долго скитался по свету», которая содержала в себе самые преступные выпады по адресу его величества лично и на его поездки и конгрессы: эта пародия распевалась многими офицерами…”

Чего удивляться? Даже в «Русском биографическом словаре», изданном в 1896 году, написано: «С 1816 года в жизни императора Александра войны сменились путешествиями и конгрессами».

«Кочующий деспот» — констатировал А. С. Пушкин.

А вот декабристы считали, что царю за границей делать абсолютно нечего. Обратимся к «Конституции» Никиты Михайловича Муравьева:

«103. Особы, составляющие семейство императора, не отличаются от частных лиц, подчинены тем же учреждениям и тому же влиянию правительства, как и все прочие, и не пользуются никакими особыми правами и преимуществами.

105. Правитель империи не может удалиться из оной без важных неудобств:

1. Ход дел в правлении замедляется;

2. Равновесие власти расстраивается;

3. Неприлично, чтобы первослужитель народа находился не среди оного;

4. Народ может претерпеть важные оскорбления в лице его от иностранцев;