Загадочные страницы русской истории

А вот, кстати, что в своих не предназначавшихся для печати «Некоторых исторических замечаниях» писал о Екатерине II Александр Сергеевич Пушкин: «Возведенная на престол заговором нескольких мятежников, она обогатила их на счет народа и унизила беспокойное наше дворянство…»

Повторим: «заговор нескольких мятежников». Не всенародное

восстание в поддержку бывшей Ангальт-Цербстской принцессы, внезапно возлюбившей русский народ, но заговор дворянской фронды. Пушкин, еще заставший в живых участников и свидетелей переворота, это знал. К тому же события 1762 года косвенно коснулись и его самого. Раскроем стихотворение «Моя биография»:

Мой дед, когда мятеж поднялся Средь петергофского двора, Как Миних, верен оставался Паденью третьего Петра. Попали в честь тогда Орловы, А дед мой в крепость, в карантин, И присмирел наш род суровый, И я родился мещанин.

Однако пересматривать, переоценивать исторические события — даже на основании документов и авторитетных свидетельств современников — дело неблагодарное. При ограниченных тиражах нынешней литературы переворот в историческом сознании нации не совершишь. «Ящик», предлагающий «жвачку для глаз», у мыслящего большинства нации доверием не пользуется. Зато театр, собирающий в своем зале людей далеко не самых бестолковых, может заставить зрителя не только смотреть и сопереживать, но и задумываться. Впечатление от хорошего спектакля остается надолго.

Петр III в спектакле совсем не похож на того истеричного идиота, каковым предстает он, например, в голливудском фильме «Молодая Екатерина». Нет, это великодушный, благородный, сдержанный по характеру, мягкий человек — слишком мягкий и совестливый для правителя великой державы.

Сценическая версия, режиссерская фантазия? Нет. В спектакле есть такая сцена, когда к уже свергнутому, но еще не арестованному Петру Федоровичу приходит только что возвратившийся из 22-летней ссылки герцог Бирон, фаворит императрицы Анны Иоанновны. Теперь это пуганый старик, в котором никак не признать прежнего тирана: даже самые грозные правители впоследствии быстро превращаются в добрых дедушек. Сцена придумана — герцог был возвращен из ссылки еще до переворота, но в ней звучат подлинные бироновские слова: «Если бы Петр III вешая, рубил головы и колесовал, он остался бы императором».

Действительно, Петр III не казнил. Более того, он упразднил пыточную «Тайную розыскных дел канцелярию», сразу же, кстати, возрожденную Екатериной II под названием «Чайной экспедиции».

И если внимательно почитать работы историков, документы, косвенные свидетельства мемуаристов, то возникает несколько иное, отличное от устоявшегося, впечатление о драматических событиях 1762 года. Именно этот внимательный взгляд и лег в основу пьесы.

Три часа напряженного действия. Два главных героя — две сюжетные линии. Благородный Петр, никак не решающийся разорвать узы, связавшие его с развратной, лживой, властолюбивой женой, но зато отважно решающий сложнейшие государственные проблемы. Каждое его решение должно оказать великую пользу России, хотя при этом оно оказывается во вред очередной влиятельной общественной силе: гвардии, высшему духовенству, промышленникам… Во вред людям, развращенным предыдущими «женскими правлениями» Екатерины I, Анны Иоанновны, Елизаветы Петровны.

Как известно, за свое недолгое царствование император Петр III принял ряд очень важных законов, в том числе знаменитый Указ о вольности дворянства, повелел прекратить преследование раскольников и учредил Государственный банк. Екатерина впоследствии приписала большинство его Указов себе…

Император трагически одинок. Рядом с ним лишь генерал-адъютанты — верный Гудович и коварный Измайлов и графиня Елизавета Воронцова — фаворитка, родная сестра княгини Дашковой.

Пожалуй, Елизавете Романовне Воронцовой в нашей истории повезло еще меньше, чем Петру III. Ее портрет нарисован даже не черными красками, но грязью. Между тем, вся вина графини состояла в том, что она была… русской. Заточив неверную Екатерину в монастырь, Петр женился бы на Воронцовой, что могло возродить на Российском престоле национальную династию. Не решился — это очень хорошо показано в спектакле, не успел… В итоге же после немки Екатерины русским царем стал ее сын Павел, имевший ровно 1/8 часть русской крови. Подсчет последующей «русскости» наших государей произвести несложно.

Воронцова в спектакле Малого театра никак не похожа па тот трафаретный образ, что сохранился в литературе — мягкая, женственная, совестливая, она не желает принимать троп ценой несчастья другой женщины и даже пытается примирить супругов. Когда же приходит роковой час, она вдруг проявляет железный воронцовский характер и остается с низверженным государем.

Что было дальше — известно даже из официальной истории. Правда, в «Хронике дворцового переворота» события оказались несколько уплотнены, и Екатерина, уже императрица, фактически сразу избавилась от своих недавних соратников, Орловых и прочих, возведших ее на трон. На самом деле на это ушло несколько больше времени — хотя сам факт так и остался фактом.

«А что народ?» — прозвучал вопрос в заключительной сцене. «Народ еще не понял, за что он пьет!» — последовал четкий ответ. Вот вам и «всенародное ликование по поводу свержения деспотического режима». Как знакомо!

…Качается хрустальная люстра, снова укутывает сцену дым. Только уже нет на престоле Петра III, а есть Екатерина II, и, значит, Россия вступила в новую полосу своей истории.

Русский Гамлет, или Легенда о безумном государе

Император Павел I остался в истории в роли сумасшедшего тирана, а царствование его помнится скверным анекдотом. Мол, пытался перекроить русскую жизнь на прусский манер, ввел вахтпарады, заставлял всех снимать шапки перед Зимним дворцом, возвысил Аракчеева и унизил Суворова, какой-то полк целиком сослал в Сибирь, а казаков отправил завоевывать Индию. В общем, слава Богу, что его убили! Эту версию цареубийц и их потомков подхватила и развила советская историография, у которой вообще цари были не в почете…

Действительно, анекдоты — так назывались в те времена примечательные истории, имевшие под собой реальную основу, — были. Например, такой…

Как-то гусарский эскадрон остановился в местечке близ западной границы. Солдаты расположились по избам, а офицеры были приглашены в усадьбу помещика.

Ужин, вино, карты… И надо же случиться, что в тот самый момент, когда эскадронный командир метал банк, к нему с докладом прибыл вахмистр: мол, корчмарь требует за сено немыслимые деньги. «Сено — забрать! Корчмаря — повесить!», — бросил через плечо поглощенный игрой ротмистр. Через час вахмистр доложил, что приказание исполнено: сено взяли, а корчмарь висит.

Вот тут-то ротмистр протрезвел. В мирное время вешать российских подданных не полагалось. Пришлось докладывать полковому командиру, тот доложил далее, а в результате все дошло до самого государя.

Император Павел Петрович издал примерно такой указ: «1. Ротмистра NN за отдачу дурацких приказаний разжаловать в рядовые; 2. Рядового NN за то, что навел в своем эскадроне такой образцовый порядок, что даже самые дурацкие его приказания исполняются неукоснительно, произвести в полковники».

На наш взгляд — умнейший приказ человека, понимающего, что военная служба коренным образом отличается от гражданской жизни и что штатскому никогда не следует провоцировать военного, исполняющего свои обязанности!

«Посмертная реабилитация» оклеветанного государя началась с вышедшей в 1982 году книги Натана Эйдельмана «Грань веков», читатели которой вдруг поняли, что Павел совсем не был безмозглым дураком, а время его правления — отнюдь не самый мрачный этап нашей истории. Пресловутые «павловские чудачества» в большинстве своем оказались либо легендами, либо результатами трудов бездарных исполнителей, во все времена окружавших российский престол плотными толпами. Ведь, кстати, А. С. Пушкин был официально «освобожден» от негласного полицейского надзора только в… 1875 году — при Александре II. Подумать только: почти сорок лет посмертно числился в списках неблагонадежных лиц не кто-то, а прославленный поэт, к тому же имевший придворный чин камер-юнкера! Куда уж тут «подпоручику К и же».

Вот, кстати, еще одна ситуация. Из целого ряда источников можно узнать, что павловский фаворит граф Аракчеев назвал боевые знамена одного гренадерского полка «екатерининскими юбками». Иные историк приписывают эти слова и самому Павлу. Но разве он не понимал важность и силу воинских традиций, не ценил былых подвигов? Понимал — и даже лучше, чем кто-либо другой. Откроем «Историю Русской армии» и прочитаем: «Император Павел поднял значение знамен (до той поры считавшихся амуничной принадлежностью). Он указал знаменам служить бессрочно (до того служили 5 лет)». То есть знамена-«юбки» превратились в ту святыню, за которую умирали в бою.

Это, кстати, только одно из мероприятий военной реформы Павла, о которой у нас практически ничего неизвестно, хотя она была очень своевременной. Вот характеристика конца Екатерининского царствования из «Истории л. — гв. Преображенского полка»: «За этот период приходится отметить некоторый упадок дисциплины и распущенность при исполнении служебных обязанностей. При полном равнодушии к подобному печальному состоянию со стороны начальствующих лиц неудивительно, что с каждым днем распущенность эта возрастала. Дело дошло до того, что нередко караульных офицеров можно было встречать на улице, свободно разгуливающих по- домашнему, в халатах, а их жен — надевавших мундир и исполнявших обязанности мужа. Кутежи и дебоши гвардейской молодежи начали принимать колоссальные размеры».

В армии было еще хуже. В биографическом очерке графа А. А. Аракчеева сказано: «В издержках на содержание войск не было надлежащей отчетности; не имелось верного счета наличному числу людей под ружьем; тысячи солдат, в особенности знавших ремесло, прямо с поступления на службу определялись по поместьям своих начальников; полки не имели однообразного устройства, обучение, содержание и даже обмундирование людей зависели от произвола полковых командиров».

Понимая, что армия — главная опора престола, Павел принялся искоренять этот разврат. За образец он взял прусскую армию — немцы всегда были храбрыми и очень дисциплинированными солдатами. Но, к сожалению, вместе с полезным было взято и вредное: стала возвращаться фактически изжитая в России «линейная тактика», излишне много внимания уделялось строевой муштре и внешней, парадной стороне военного дела. «Фрунтовая зараза», заведенная Павлом и заботливо культивируемая обоими Павловичами — Александром I и Николаем I, пустила в России очень глубокие корни — до конца XX столетия…

Была введена новая форма одежды, на прусский манер, и ее, как известно, всегда ругали — мол, неудобна, тяжела. По вот участники военноисторических клубов, побывавшие в Швейцарии на праздновании 200-летия Суворовского похода, признали, что «павловская» форма» в которой они разыгрывали там баталию, гораздо комфортнее, чем обмундирование 1812 года.

Вообще император Павел выказал немало заботы о солдате — начиная от строительства казарм, тогда как раньше войска располагались «постоем» на обывательских квартирах, и до введения первого знака отличия для нижних чинов. Это была Аннинская медаль, жалуемая за 20-летнюю беспорочную службу солдатам и унтер-офицерам. Награжденные ею не только получали прибавку к жалованью, но и освобождались от телесных наказаний.

В результате реформ существенно изменилась структура армии — вместо 10 егерских корпусов был и созданы 20 полков, увеличено количество кирасир, упразднены легкоконные, конно-егерские и карабинерные полки, восстановлены гусарские. Серьезно улучшена была артиллерия, и не только в плане ее организации — «не было ни одного вида орудия, который не был бы по крайней мере в полтора раза легче соответствующей иностранной системы».

Военная реформа проводилась уже два с половиной года, когда началась наша первая война с Францией — на итальянской земле. Четыре месяца боев поставили противника, державшего в страхе всю Европу, на грань катастрофы, что можно считать лучшим доказательством эффективности павловских преобразований. Да, армию вел Суворов, но после иных реформ, которые позже познало российское воинство, даже и Суворов оказался бы бессильным.

Нет сомнения, что Россия могла бы благоденствовать под твердой павловской рукой, если бы не известные свойства его характера. Свойства эти роковым образом были привиты Павлу Петровичу его матерью Л императрицей Екатериной II.

В Европе великого князя Павла по прямой аналогии нарекли «русским Гамлетом». Восшествие Екатерины на престол — тема особая и большая. Свергнув и убив императора Петра III руками своего любовника, бывшая Ангальт-Цербстская принцесса захватила трон при двух законных наследниках. Одним был Павел, другим — Иоанн Антонович, уже 20 лет содержавшийся в Шлиссельбургской крепости. Через два года Иоанн VI был убит во время так называемого бунта поручика Мировича. В 1775 году погибла обманом вывезенная в Россию по приказанию Екатерины II «княжна Тараканова» — претендентка на русский трон, самозваная — очевидно — дочь Елизаветы Петровны, не оставившая истории своего подлинного имени.

Конечно, императрица не убивала сама, но была причастна ко всем смертям. Прямо леди Макбет какая-то…

Кстати, известный очерк Н. С. Лескова поначалу назывался «Леди Макбет нашего уезда», потом — Мценского уезда, хотя это сделало название менее выразительным. Почему? Наша версия такова: Мценский очень созвучно с Цербстский. Лесковскую злодейку звали Екатерина Измайлова — первым из гвардейских полков, куда примчалась свергнувшая мужа Екатерина, был лейб-гвардии Измайловский. Похоже, Лесков сделал намек, этакую литературную шалость, чего почему-то не заметил ни один из литературоведов.

Нелишне будет вспомнить и слова А. С. Пушкина: «История оценит влияние ее царствования на нравы, откроет жестокую деятельность ее деспотизма под личиной кротости и терпимости, народ, угнетенный наместниками, казну, расхищаемую любовниками, покажет важные ошибки ее в политической экономии, ничтожность в законодательстве, отвратительное фиглярство в сношениях с философами ее столетия — и тогда голос обольщенного Вольтера не избавит ее славной памяти от проклятия России». Вот такая была государыня…

Павел, родной сын, был ей ненавистен, и одна из причин крылась в том, что он был законным наследником незаконно занятого ею трона. Н. К. Шильдер, автор книги «Император Павел I», писал, что перед переворотом 1762 года камергер граф Н. И. Панин «высказывал убеждение, что по устранении Петра III все права на русский престол должны перейти прямо к цесаревичу Павлу Петровичу, а Екатерина, как его мать, может быть признана только правительницей до совершеннолетия сына».

Но Панина оттеснили новые фавориты. Перед совершеннолетием цесаревича уже другие вельможи заговорили о передаче ему престола — и опять напрасно. Екатерина не собиралась терять свою власть. Она бы и Павла отправила вслед за Петром III и прочими, но не имела такой возможности: лишившись сына, она перестала бы быть матерью наследника и превратилась бы в худородную немецкую принцессу, незаконно занявшую русский престол. Тогда бы ее уже не потерпели. Поэтому ей приходилось терпеть сына. Вот точка зрения французских историков Лависса и Рамбо, авторов «Истории XIX века»: «Павел I был, без сомнения, человеком неуравновешенным. Быть может, утрата Павлом душевного покоя объясняется всем тем, что он мог знать или угадывать о событиях 1762 г., связанных с восшествием на престол его матери. Многое объясняется также продолжавшейся тридцать четыре года узурпацией трона, которую Екатерина осуществила в ущерб наследнику престола, взаимной антипатией и недоверием между матерью и сыном и господством фаворитов, дерзких и надменных но отношению к Павлу».

Особенно гнусен был последний из них — Платон Зубов, в 22 года ставший любовником 60-летней государыни. Этот корыстный и наглый молодой человек не только сумел полностью оттеснить от трона выдающегося государственного мужа Г. А. Потемкина, но и получить от императрицы почти все титулы, чины и посты, которыми тот обладал. Он тоже стал светлейшим князем, Таврическим генерал-губернатором — вот только в фельдмаршалы выйти не успел, остановился на генерале от инфантерии.

Великий князь Павел был старше его на тринадцать лет, он был наследником престола. Однако юный хам считал себя выше цесаревича. Как-то на балу, выслушав зубовские рассуждения, Павел заметил: «Я тоже так думаю». Фаворит обернулся на окружавших его царедворцев и воскликнул; «Развел сказал какую-нибудь глупость?»

Вслед за Платоном стремительно возвысилась его семья. Отец, отставной вице-губернатор из провинции, стал обер-прокурором Сенатского департамента, а затем и генерал-прокурором. «Умный человек, но злой и бесчестный, — говорится в «Русском биографическом словаре», — он прославился взяточничеством и лихоимством…

Будучи сенатором, он скупал или вынуждал уступать старые тяжебные дела, добиваясь затем решения их в свою пользу». Но аппетиты, очевидно, превысили возможности: граф А. II. Зубов вдруг скончался в 1795 году.

«Гигант, обладавший большой физической силой, — указано в том же издании о старшем из братьев Зубовых, Николае, — он был пигмеем по своим нравственным качествам. В обращении был груб и высокомерен, охотно пускал в дело кулаки. Один раз на пути из Москвы он приказал высечь кнутьями видных чиновников Сената за то, что они не хотели уступить ранее занятого ими места ночлега». Николай вскоре стал обер-шталмейстером двора.

Даже Дмитрий, «из всех братьев наименее способный, он не проявил себя ни в какой отрасли правительственной деятельности», дослужился к 30 годам до чина генерал- майора и «стоял во главе комиссии о государственных долгах».

Самым толковым из братьев был Валериан, к которому Платон, кстати, ревновал государыню. Он оказался храбрым командиром, отличился в боях с турками и поляками, так что в 25 лет стал генерал-аншефом. Отмечу, что А. В. Суворов стал генерал-майором к 40 годам, а генерал-аншефом — в 56 лет.

В судьбе Павла I эта семья сыграла роковую роль.

В стремлении реформировать Россию, изрядно разоренную женским правлением XVIII века — Екатерина I, Анна Иоанновна, Елизавета Петровна, Екатерина II, — Павел Петрович взял за образец Петра Великого. Но если прадед стремился переустроить все по-новому, то правнуку следовало навести в державе должный порядок. Сложно сказать, что труднее.

У Петра были его «новые люди» — иностранцы, представители незнатных и небогатых дворянских родов, выходцы из низов. Их царь противопоставлял старинной аристократии, стрелецкому воинству и откровенно им благоволил, прощая и казнокрадство, и злоупотребления. Тот же светлейший князь Меншиков столько воровал — и ничего, разве что дубиной по бокам получал.

У Павла своих «новых людей» фактически не было. Он не стал приглашать «кондотьеров» из-за рубежа, а верных «гатчинцев» — офицеров, числившихся в Гатчинском гарнизоне в бытность его великим князем, было совсем немного. Да и путных-то из них раз-два и обчелся — Аракчеев, Ростопчин…

Но к своим любимцам государь предъявлял столь же строгие требования, как и ко всем прочим. Попытался, например, граф Аракчеев покрыть своего брата-генерала, подчиненные которого проштрафились в карауле, — и получил в 1799 году отставку. Ростопчин же попал в немилость в феврале 1801 года.

Как писали Лависс и Рамбо, Павел «был исполнен презрения к людям, по крайней мере к тем, которые его окружали; изменчив в своей милости, часто жесток, с легкостью подвергал опале. Однако ему нельзя отказать ни в благородных рыцарских чувствах, ни в искреннем желании облегчить участь низов — крестьян, солдат. Особенную суровость он проявлял по отношению к знати — к придворным, к любимцам Екатерины, к губернаторам, которые угнетали вверенные им области».

Известие о смерти императрицы Екатерины в Гатчину привез граф Николай Зубов, униженно повалившийся Павлу в ноги. Вскоре в ноги императору валился и светлейший князь Платон Зубов, которого Павел Петрович благодарил за верную службу своей покойной матушке и сделал генерал-адъютантом. Впрочем, через год, когда последствия этой «верной службы», принесшей России миллионные убытки, стали очевидны, семья Зубовых была удалена от двора.

Реформаторская деятельность Павла позабыта историками. А ведь государь не знал покоя, возрождая армию и флот, определяя приоритеты во внешней политике (что выгоднее для России — война или союз с Францией?), стремясь наладить государственное управление, искоренить воровство и злоупотребления, улучшить положение основного существовавшего тогда класса — земледельцев. Так, работа на барщине была ограничена тремя днями, и недаром аристократы презрительно называли Павла «мужицкий царь».

Но как мешали делу взрывной, экспрессивный характер государя, его максимализм и… рыцарское благородство его натуры. Павел Петрович не признавал полутонов: если виновен — то сразу с глаз долой, если честен — государево доверие во всем. К тому же император был строг, но отходчив. Его немилость обычно оказывалась недолгой. Всем этим умело пользовались опытные интриганы, всегда окружающие трон.

Вновь обратимся к «Истории XIX века»: «В заговор вошли сыновья тех, кто был в заговоре против его отца (среди них, как и в 1762 г., Панин и Талызин), фавориты его матери (три брата Зубовы), лифляндский барон Пален и ганноверец генерал Беннигсен». Этой фразой дана полная характеристика всем «антипавловским» силам. Вернее, почти всем, ибо в заговор был посвящен и наследник престола цесаревич Александр.

А еще была Ольга Жеребцова, урожденная Зубова, сестра фаворита, которая, по справке «Русского биографического словаря», «принимала видное участие в организации заговора… благодаря влиянию лорда Витворда (английского посланника), с которым была в очень близких отношениях» (по другому свидетельству, «Жеребцова была действительно более чем легкого поведения, но не имела никакой любовной интриги с Витвордом»). Именно через нее поступали английские деньги на убийство русского царя, который своей независимой политикой угрожал интересам далекого островного государства.

Главное же, чем были до смерти напуганы в туманном Альбионе — это возможностью похода на Индию. Лависс и Рамбо писали: «Так как у обоих властелинов [Наполеона и Павла I] был один и тот же непримиримый враг, то, естественно, напрашивалась мысль о более тесном сближении между ними ради совместной борьбы с этим врагом, чтобы окончательно сокрушить индийскую державу Англии — главный источник ее богатства и мощи. Так возник тот великий план, первая мысль о котором, без сомнения, принадлежала Бонапарту, а средства к исполнению были изучены и предложены царем».

Значит план Индийского похода принадлежал гениальному полководцу Бонапарту? Откроем «Очерки истории Франции»: «19 мая 1798 года армия под командованием Бонапарта (300 кораблей, 10 тыс. человек и 35-тысячный экспедиционный корпус) покинула Тулон… и 30 июня начала высадку в Александрии». На вопрос, что именно было нужно французам в Египте, далее говорится: «После распада первой (антифранцузской) коалиции войну против Франции продолжала одна Англия. Директория намеревалась организовать высадку войск на Британских островах, но от этого пришлось отказаться из-за отсутствия необходимых сил и средств. Тогда появился план нанести удар по коммуникациям, связывающим Англию с Индией, план захвата Египта». Кстати, в первоначальном своем варианте идея французского десанта в Египет принадлежала еще герцогу Шуазелю, министру иностранных дел короля Людовика XV, правившего до 1774 года.

Таким образом начинает выстраиваться логическая цепь «наполеоновских» — в прямом и переносном смысле — планов: сначала перерезать коммуникации, потом двинуть войска этими дорогами к «жемчужине Английской короны», как издавна именовали Индию. Об этих планах пишет и Дмитрий Мережковский в романе- биографии «Наполеон»: «Через Египет на Индию, чтобы там нанести смертельный удар мировому владычеству Англии, — таков исполинский план Бонапарта, «безумная химера, вышедшая из больного мозга».

Подтверждая эту версию, современный французский историк Жан Тюлар, автор книги «Наполеон, или Миф о “Спасителе”, гораздо менее экспрессивен: «Оккупация Египта позволяла решить сразу три стратегические задачи: захватить Суэцкий перешеек, блокировав тем самым один из путей, связывавший Индию с Англией, заполучить новую колонию… завладеть важным плацдармом, открывающим доступ к основному источнику процветания Англии — Индии, где Типпо-Сахиб вел освободительную войну с британскими колонизаторами».

Итак, план вторжения в Индию представляется объективной реальностью. Нужно ли это было России?

Война в Европе продолжалась добрый десяток лет и показывала примерное равенство сторон — Франции и Англии. Это противоборство с переменных успехом могло продолжаться еще довольно долго, если бы на континенте не существовало третье великое государство — наше Отечество. А русский царь понимал, что, во-первых, с победителем нужно дружить и, во-вторых, что победителя должна определить именно Россия.

Известный советский ученый А. 3. Манфред так оценивал ситуацию: «Россия в то время экономически и политически значительно отставала от Англии и Франции. Но она намного превосходила их огромной территорией, населением, военной мощью. Сила России основывалась на ее военном могуществе».

Добавим, что так было до 1990-х годов, и потому с нашей державой всегда считались. Но вернемся к книге Манфреда «Наполеон»: «В 1799–1800 годах решающая роль России на сцене европейской политики была показана с полной наглядностью. Разве Итальянский поход Суворова за три месяца не перечеркнул все победы и завоевания прославленных французских полководцев? Разве он не поставил Францию на край поражения? И затем, когда Россия вышла из коалиции, разве чаша весов не склонилась снова в пользу Франции?»

Не так сложно понять, почему русский царь предпочел возрождающуюся французскую монархию своекорыстной Англии, во всяком деле стремящейся достичь своей выгоды в ущерб другим. Можно вспомнить и про то, что тесные русско-французские отношения существовали в определенные периоды царствований и Елизаветы Петровны, и Екатерины II.

Однако ошибаются те, кто считает, что Индийский поход был начат исключительно в угоду новым французским друзьям. «Чуть позже пойдут разговоры об умопомрачении Павла, отправившего казаков в поход на Индию, — пишет в книге «Александр I» А. Н. Архангельский*— О том же, что план разрабатывался совместно с Наполеоном, равно как о давних планах Екатерины воевать берега Ганга и Персидском походе Петра как-то забывалось».

Так значит, вести россиян походом на Индию русские цари придумали еще задолго до Павла? Убедиться в этом несложно — автор «Кавказской войны» генерал-лейтенант В. А. Потто свидетельствует на первых же страницах своего многотомного труда: «Петр перенес свои любимые помыслы на Каспийское побережье и решился предпринять исследование восточных берегов этого моря, откуда предположил искать торговый путь в Индию. Исполнителем этой могучей мысли был избран им князь Бекович-Черкасский. В 1716 году Бекович отплыл из Астрахани и начал сосредоточивать сильный отряд близ самого устья Яика. С Кавказа назначены были в этот поход конный пятисотенный полк гребенских и часть терских казаков…» По, как известно, отряд князя Черкасского погиб в боях с хивинцами, а с командира его — живого — сняли кожу, из которой сделали чучело. И все равно русские торили путь на юго-восток…

Чем же вызваны резко отрицательные оценки большинством русских, а вслед за ними и советских историков «Индийского плана» Павла Петровича?

Вот, например, что пишет знаменитый русский историк Н. К. Шильдер, автор книг об императорах Павле I, Александре I и Николае I: «Павел не обошелся без обычных фантастических увлечений: был задуман поход в Индию. Хотя о совместном действии русских войск с французскими в этом направлении мечтал также и первый консул, замышляя окончательное поражение Англии, и с этой целью разработал проект похода в Индию, но император Павел вознамерился решить эту трудную задачу самостоятельно, при посредстве одних казаков».

Тяжела роль «придворного историка», ибо ему следует не только заглядывать в прошлое, но и постоянно оглядываться на настоящее. Писать об императоре, убитом с молчаливого согласия сына, можно только в строжайшем соответствии с высочайше утвержденной версией. А оная гласит: «безумец, губивший Россию». И нет нужды, что наследник — отцеубийца заключал потом с тем же Наполеоном позорный для России Тильзитский мир, а другой сын убиенного императора позорно проиграл Восточную войну союзу французов и англичан.

Интересно, на какую ступень вознеслась бы Россия в союзе с наполеоновской Францией, и какое место досталось бы в том разделенном на две сферы влияния мире Англии, если бы не цареубийство?

Попробуем восстановить события. Итак, 12 (24) января 1801 года император Павел отправил атаману войска Донского генералу от кавалерии В. П. Орлову 1-му несколько рескриптов, поручая ему двигаться «прямо через Бухарию и Хиву на реку Индус и на заведения английские, по ней лежащие».

Казаки — 22 507 сабель при 12 единорогах и стольких же пушках, сорок один полк и две конные роты, — пошли, преодолевая в день по 30–40 верст. Их путь оказался весьма нелегким из-за недостаточной подготовки, дурных дорог и погодных условий — в том числе непредвиденно раннего вскрытия рек. «Если… отряду пришлось преодолевать неимоверные трудности при движении по собственной земле, то легко себе представить плачевную участь донцов при дальнейшем движении их, в особенности за Оренбургом!» — буквально восклицает в своей книге генерал Шильдер.

Если верить ему и другим «традиционным» историкам, то из похода получилась неимоверная глупость и ничего более. Однако в упомянутой уже книге «Грань веков» можно узнать о существовании следующего плана: «35 тысяч французской пехоты с артиллерией во главе с одним из лучших французских генералов, Массена, должны двинуться по Дунаю, через Черное море, Таганрог, Царицын, Астрахань… В устье Волги французы должны соединиться с 35-тысячной русской армией (понятно, не считая того казачьего войска, которое «своим путем» идет через Бухарию). Объединенный русско-французский корпус затем пересечет Каспийское море и высадится в Астрабаде».

Можно смеяться над попыткой захватить Индию двадцатитысячной казачьей ордой, но если к ней прибавить 70 Тысяч регулярной русской и французской пехоты, представлявших две лучшие армии мира — тут уже и улыбаться не захочется. А ведь в Египте еще оставались силы той армии, которую в 1798 году привел к пирамидам Наполеон! А с Камчатки в Индийский океан должны были подойти три русских фрегата, которые могли составить достойную конкуренцию находящимся там английским кораблям.

Кстати, с пресловутым казачьим походом дело тоже обстоит далеко не так просто. Ведь на Дону тогда было очень даже неспокойно. Одно только то, что осенью 1800 года в Черкасске были казнены «за мятежные замыслы» полковник лейб-гвардии Казачьего полка Евграф Грузинов — из бывших гатчинцев, и брат его Петр, отставной подполковник свидетельствует о многом. Император не раз высказывал желание «встряхнуть казачков» — вот и отправил их «своим путем», в целях «воинского воспитания». Не случайно, значит, возвратились к своим полкам генерал Платов и иные офицеры, выпущенные перед походом из крепости…

Верно, неуютно стало тогда на Британских островах — и пошли в Россию по тайным каналам деньги для братьев Зубовых и иже с ними…

Да, но откуда вновь появилась зубовская семейка? Так это государь их простил и вновь к себе приблизил, не понимая, что фавориты прошлого царствования, утратившие былое значение, всегда представляют потенциальную опасность. Вот и Зубовы оказались в числе цареубийц. Платон первым ворвался в цареву спальню, Николай первым ударил государя в висок золотой табакеркой, а Валериан приехал в Михайловский замок последним, когда все было кончено. Он попытался поздравить караульных солдат с новым государем, но «приветствие его было встречено гак враждебно, что граф поспешил удалиться».

Так оборвалась жизнь «русского Гамлета», всю жизнь ожидавшего, что его убьют. Думал, что мать. Оказалось сын…

Зато царь Александр I все прекрасно понимал. Он быстро избавился от тех, кто помог ему занять престол, обагренный кровью отца, а затем и от деятелей Екатерининской эпохи, хотя первой его фразой как царя было: «Все будет, как при бабушке!» Фавориты и деятели прежних царствований помаячили у подножия трона и разъехались по своим поместьям. Остался один Аракчеев — честный, умный, жестокий. На его гербе справедливо значилось «Без лести предан».

Рассказ об этой трагедии уместно закончить словами из «Истории Русской армии»: «Император Павел, несмотря на всю свою строгость и вспыльчивость, любил солдата, и тот чувствовал это и платил царю тем же. Безмолвные шеренги плачущих гренадеров, молча колеблющиеся линии штыков в роковое утро 12 марта 1801 года являются одной из самых сильных по своему трагизму картин в истории Русской армии».

К сожалению, летопись Павловского царствования оказалась настолько скрыта или искажена, что к ней в таком виде просто привыкли. Между тем эти времена ждут еще своих исследователей, которые должны не только воскресить позабытые события прошлого, но и понять, как и для чего создаются легенды, кому выгодно подменять ими подлинные страницы нашей отечественной истории.

Год 1812-й — славный и… таинственный

Участники разговора за «круглым столом», проведенного в правлении Центрального совета Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры (ВООПИК) — писатель Алла Бегунова, председатель Военноисторической секции Центрального совета ВООПИК и руководитель военноисторического клуба (здесь и далее — ВИК) «Лейб-гвардии Гродненский гусарский полк»; кандидат исторических наук Александр Беспалов, руководитель ВИК «Флигель-рота»; Алексей Васильев, научный редактор издательства «Изографус»; Александр Гапенко, руководитель ВИК «Лейб-гренадерский полк»; Пантелеймон Грюнберг, член Пушкинской комиссии Института мировой литературы РАН; доктор военных наук генерал армии Владимир Лобов; председатель Центрального совета ВООПИК Галина Маланичева; кандидат исторических наук Юрий Никифоров, научный сотрудник Института всеобщей истории РАН; кандидат исторических наук Александр Орлов, доцент Московского государственного открытого педагогического университета имени М. А. Шолохова и его студент Владимир Монаенков; Александр Петров, член редколлегий журналов «Император» и «Армии и битвы», член ВИК «Флигель-рота»; Владимир Петров, член ВИК «Павлоградский гусар»; Александр Шуринов, член Общества потомков участников Отечественной войны 1812 года.

— Казалось бы, Война 1812 года является одним из краеугольных камней нашего исторического знания. Между тем, наши реальные знания о ней весьма скудны, и даже то, что известно, рождает множество домыслов, предположений и загадок. И вот вопрос: могла ли она вообще не начаться? Ведь совсем еще недавно в Тильзите императоры говорили о нерушимой дружбе…

ВАСИЛЬЕВ: Но уже после Эрфуртского свидания, наступивших в 1808 гаду охлаждений Александр I был решительным противником какого-либо мира с Наполеоном. В 1810 году Россия разработала план вторжения в Герцогство Варшавское л то есть однозначно был взят курс на антифранцузскую войну. Наполеон был властолюбивый император, и он не доверял России. Эти взаимные шаги и привели к событиям 1812 года.

БЕСПАЛОВ: Помимо всего, здесь была и неприязнь, замешанная на личных взаимоотношениях. Наполеон Бонапарт публично, па всю Европу, оскорбил русского императора, напомнив тому о его участии в убийстве собственного отца.

— 1804 год — расстрел французами герцога Энгиенского, нота Александра I и ответ Наполеона о том, что если бы нынешний царь знал о намерениях англичан убить Павла, неужели бы он не попытался захватить злоумышленников? По мнению академика Тарле, «более ясно назвать публично и официально Александра Павловича отцеубийцей было невозможно».

ЛОБОВ: Можно сказать, что столкнулись два рода: французский наполеоновский род, который по сути дела овладел Европой, и представители русской династии Романовых, кровными узами связанные со многими правящими дворами. Наполеоновский род я бы вообще назвал авантюристическим — еще на Корсике вся его семья была связана с борьбой за власть: мать, отец, два брата — все. Когда Наполеон объявил себя консулом, он своих родственников везде расставил: в Нидерландах — брата Людовика, в Испании — Жозефа… Политика этого рода была не только авантюристическая, но и захватническая. Борясь за свое влияние в Европе, Бонапарты посылали солдат против Австрии, Пруссии, Италии, Испании… Естественно, в конце концов Наполеон пошел и на Россию.

— То есть причины войны получаются сугубо личные?

ШУРИНОВ: Думаю, Наполеона вряд ли интересовала собственно Россия — организовав континентальную блокаду Англии, он рассчитывал с помощью России выйти в подвластную Англии Индию…

ОРЛОВ: Наполеон боялся того, что Александр, испытывая трудности с экономикой, в конце концов вернется к идее о союзе с Англией — об этом он говорил неоднократно и постоянно упрекал русского посла в Париже Куракина, что Александр уходит от Тильзитского союза. Поэтому, мне кажется, вторжение в Россию было стремлением Наполеона поразить Англию и наказать Александра, но ни в коем случае не допустить, чтобы тот был свергнут с престола. Александра он рассматривал как своего будущего союзника. План совместного похода войск Наполеона и Павла I был вполне реальным — тем более, если мы говорим, что Наполеон был авантюристом, то почему ему не предпринять авантюристический план? Восточные грезы всегда тревожили мозг великого императора французов.

ЛОБОВ: Индия — это был блеф, как и тот, когда он собрал все свое войско, назвал его «Английской армией» и якобы готовил высадить в Англии.

На самом деле он готовил войска, которые потом назвал «Великой армией», против России.

ВАСИЛЬЕВ: Не совсем так. «Английской», чтобы обмануть англичан, первоначально называлась та армия, которая была сформирована в 1797 году. Готовилась экспедиция в Египет, и, чтобы отвлечь внимание британского флота от этой экспедиции, ее назвали «Английской». Когда армию погрузили на корабли, ее переименовали в «Восточную армию» — и она захватила Мальту, высадилась в Египте и т. д. «Великая армия» так и называлась с самого ее основания.

ОРЛОВ: Все же к войне с Россией Наполеона привела постоянная борьба с Англией, его идефикс о том, что необходимо громить Англию везде, во всех случаях… Это была самая главная, самая большая его ошибка. Если бы войны не было — попытаемся пофантазировать, мир сейчас имел бы совершенно другую конфигурацию, другие очертания. Причем, хотя и трудно сказать, что стало бы с Великобританией, но ясно, что ничего хорошего бы с ней не произошло.

ГРЮНБЕРГ: Наполеон шел в Россию вовсе не для того, чтобы сделать ее союзницей! Союзничество с Наполеоном — вообще вещь странная, у него были не союзники, а сателлиты. Термин «когда Наполеон и его союзники» совершенно несправедлив. Никто добровольно в союз с Наполеоном не вступал — ни Австрия, ни Пруссия…