Загадочные страницы русской истории

Между прочим, словно бы вчера написано.

Царь Петр умел делать выводы… Этот мудрый государь не жалел сил и средств для укрепления армии, видя в ней главную опору возрождающегося, выходящего на европейскую и мировую арену государства. Петр сказал тогда провидческую фразу: «Ученики выучатся и отблагодарят своих учителей».

Волей государя «Нарвская конфузия», как нарекли современники это поражение, оказалась отнюдь не роковым генеральным сражением, но прологом длившейся два десятилетия Северной войны. Так что шведам следовало бы не возноситься после своей победы, а крепко призадуматься о том, что станут делать русские, которые не собирались складывать оружия. Но, к своему несчастью, Карл XII успел возомнить себя непобедимым полководцем. Если перед Нарвой хорошо работала шведская разведка, и «король Карлус» был прекрасно осведомлен о нашем войске, то после «конфузии» противник словно бы потерял к нам интерес. Последующие события просто не укладываются в логику предыдущего военного поражения. Казалось бы, «великому полководцу» Карлу XII самая пора навестить своего «царственного брата» т его территории. Например, стремительным маршем дойти до Москвы. Но нет — все летние бои происходили на шведской территории.

Русский царь навязывал свою инициативу. Было решено вторгнуться в шведские пределы, но далеко не углубляться, а в бой вступать только при значительном численном превосходстве, действовать осторожно и осмотрительно… Таким образом, армия приучалась к войне, получала боевую закалку, переходя от выполнения менее сложных задач к более трудным.

Исключение было всего лишь одно: 12 (23) июня эскадра адмирала Шеблата попыталась подойти к Архангельску. Семь шведских кораблей шли к русским берегам под английскими и голландскими флагами, но были вовремя обнаружены и опознаны. В результате боя противник бежал, потеряв два судна, севших на мель. «Зело чудесно!» — отозвался по этому поводу наш государь.

Итак, в кампании 1701 года тактической инициативой владели русские. Перехват стратегической инициативы был еще впереди. «Решено было двинуться в шведские пределы, но далеко не зарываться, — писал Керсновский. — В бой вступать лишь при наличии подавляющего численного превосходства и, действуя осторожно и осмотрительно, постепенно приучать войска к полевой войне, закаливая их переходом от более легких к более трудным задачам».

Не стоит забывать, что в ту нору Швеция считалась первостепенным государством и обладала лучшим в Европе, а, следовательно, и в мире, воинством. Это Карл XII доказал самым убедительным образом, когда 9 июля 1701 года наголову разгромил под Ригой сильную саксонскую армию.

Однако, как сказано в «Истории Северной войны» Б. С. Тельпуховского, «Петр I настоятельно требовал от Шереметева посылки отдельных отрядов в пределы Лифляндии для уничтожения мелких отрядов Шлиппенбаха. В этих набегах прошел весь 1701 год».

Генерал-фельдмаршал Борис Петрович Шереметев — один из лучших русских полководцев того времени. Под Нарвой он командовал иррегулярной конницей и, по свидетельству Д. Н. Бантыша-Каменского, «советовал главнокомандовавшему обложить город малою только частию войска, а с остальною идти на встречу Карла XII, ожидать его на выгодном месте и дать сражение, в котором вся армия могла бы действовать против шведов соединенными силами, но герцог Крои отвергнул мнение опытного вождя…».

Царь Петр согласился тогда с правотой Бориса Петровича, но, к сожалению, уже постфактум… «Нарвская конфузил» оставила заметный след в душе генерала. Несколько медлительный, он стал еще и предельно осторожным, так что государю порой приходилось его буквально понукать.

Так произошло и в конце декабря 1701 года, когда отряд Шереметева, дойдя почти до Дерпта — Тарту, старинного русского города Юрьева, — обнаружил стоявший там восьмитысячный отряд генерала барона Шлиппенбаха, командовавшего шведскими войсками в Лифляндии. Шереметев превосходил противника по численности: у него было 4 тысячи драгун при трех конных орудиях, 6 тысяч иррегулярной — «нестройной» — конницы и 8 тысяч пехоты при 16 орудиях, однако все это было необстрелянное, неопытное войско. Генерал-аншеф доложил о своем открытии государю, Петр потребовал атаковать, Борис Петрович долго колебался — и решился!

Сражение началось буквально анекдотом. Шереметев послал на разведку «нестройную» конницу, которую противник… проигнорировал, приняв за мародеров. После этого в наступление перешел весь русский отряд.

28 декабря (8 января) передовой отряд нашей кавалерии столкнулся со шведской партией в триста человек и взял ее в плен! Это показалось чудом. От пленных стало известно, что барон II 1липпенбах уже оповещен о приближении русских, а потому Шереметеву ничего не оставалось, как поспешить.

В морозный день 29 декабря, когда «нестройная» кавалерия уже схватилась со шведской конницей, Шереметев с драгунами подошел по глубокому снегу к мызе Эрестфер, спешился и развернул свои силы к атаке на крутой горе. Противник осыпал его пулями, атаковал и вскоре окружил. Казалось, поражение неминуемо, но русские стояли насмерть, ожидая подхода основных сил пехоты и артиллерии. Как сказано в «Русском биографическом словаре», «с большим трудом удалось Шереметеву удержаться до подхода артиллерии Чамберса (генерал-майор Иван Иванович Чамберс, первый командир гвардейского Семеновского полка), освободившей его тыл; почти все снаряды были уже расстреляны — оставалось по выстрелу на орудие и по два заряда на ружье».

Но тут, получив подкрепление, русские всей силой навалились на Шлиппенбаха, сбили его с позиции, обратили вспять и прогнали по глубокому снегу за три версты за Эрестфер.

Первая русская победа в Северной войне оказалась весьма убедительной: противник потерял до 3 тысяч человек убитыми, 400 — пленными, 8 знамен и 4 орудия. У Керсновского, впрочем, названо 16 знамен и 8 орудий, а в «Истории Петра Великого» А. С. Чистякова — 6 полевых орудий. Наши потери простирались до тысячи человек.

Обратимся вновь к «Истории Петра Великого»:

«Петр невыразимо обрадовался этой крупной победе над шведами; он воскликнул:

— Слава Богу, мы можем, наконец, бить шведов!

Шереметева возвел в генерал-фельдмаршалы и послал ему орден Андрея Первозванного и свой портрет, осыпанный брильянтами; всем офицерам дал следующий чин и денежную награду на солдат, по одному рублю».

Что ж, русский мужик долго запрягает, да быстро едет. «Конфузии» помогали, хотя и очень дорогой ценой, ускорить «запряжку» — подготовку армии к грядущим победоносным походам. Неудачный штурм Нарвы вообще сыграл исключительную роль, потому как ему Россия обязана созданием современной по тем временам регулярной армии. Недаром же обер-офицеры лейб-гвардии Преображенского и Семеновского полков до февраля 1917 года носили нагрудные знаки с датой «19 ноября 1700 года». Это, кстати, не мешало бы знать сторонникам определения начала «летоисчисления»

Русской армии по какой-нибудь громкой победе. Петр Великий начал свой отсчет с поражения…

Через девять лет после «Нарвской конфузим» последовала Полтавская победа — а через девять лет после Аустерлица русские войска вошли в Париж. И если бы не «известные события», то Первая мировая война могла закончиться полным разгромом кайзеровской Германии, к чему все уже шло…

Царь Петр самодержавно правил с 1689 по 1725 год. Война со Швецией, нареченная Северной, продолжалась с 1700 по 1721 год — большую половину его царствования. Начинавшаяся «Нарвской конфузией», она завершилась сокрушением шведской армии и вытеснением Шведского королевства на европейские задворки. В общем, «ученики выучились и отблагодарили своего учителя». А через два месяца после завершения войны русский царь принял титул Всероссийского императора. Россия вошла в число первостепенных европейских держав.

«Мятеж никогда не кончался удачей»

В 5 часов 15 минут пополуночи 28 января (есть версия — 29-го) 1725 года скончался Петр Великий, и в России началась «эпоха дворцовых переворотов».

Ты скажи, говори, Как в России цари Правят. Ты скажи поскорей, Как в России царей Давят…

В этих строках, написанных Кондратием Рылеевым и Александром Бестужевым, — вся история XVIII века, когда российские государи и государыни сменялись исключительно насильственным путем, и царская кровь лилась рекой.

Подобный порядок вещей, сам того не желая, предопределил царь Петр, утвердив в 1722 году «Устав о наследии престола», признавший за государем право назначать себе наследника и тем нарушивший естественное развитие событий, когда трон оставался старшему сыну почившего монарха… Впрочем, сам Петр воспользоваться «Уставом» не сумел. Лишившись дара речи за 36 (а может — за 16) часов до смерти, он написал на аспидной доске: «Отдайте все…», и рука его бессильно упала. Хотя, возможно, что последнюю волю монарха стер кто-то из ближайших к государю людей… Но — кому отдать-то было?

В царевиче Алексее, сыне от первой своей жены Евдокии Лопухиной, заточенной в монастырь, император увидел угрозу реформам, и законный престолонаследник был тайком умерщвлен в Петропавловской крепости…

От второй жены, Екатерины, у Петра было три дочери. В 1725 году Анне Петровне исполнилось 16, Елизавете — 15, а Наталье — 8 лет. Еще оставались дети царевича Алексея — малолетние Петр и Наталья.

Ребенок на тропе ширма для стоящих у его подножия. Управлять буде т регент или кто-то еще… К тому же, женское правление для России было тогда нехарактерно. Да и могла ли стать самодержицей безграмотная вдова шведского драбанта Марта Скавронская, красивая разбит- нал бабенка, доставшаяся в качестве военного трофея генералу Шереметеву, от пего перешедшая к Меншикову, а от того — к царю? К тому же, хотя 7 мая 1724 года Екатерина была коронована как императрица, ибо. по словам Петра, «в наших трудах наша любезнейшая супруга государыня императрица Екатерина великой помощницею была», но через полгода, когда вскрылась ее любовная связь с камергером Вилимом Монсом, она оказалась в опале… Рога и корона мало сочетаемы: обвиненный в «лихоимстве» камергер был обезглавлен, а над «любезнейшей супругой» нависла угроза монастырского заточения.

Кому тогда — «отдайте все»? Быть может, одному из «птенцов гнезда Петрова» — помните, у Пушкина: «Шереметев благородный, и Брюс, и Боур, и Репнин…» Но, во-первых, не привело бы «назначение царя» к смуте, подобной той, что была в начале XVII века, когда на трон поднимались Борис Годунов и Василий Шуйский? Ведь первый из Романовых, Михаил Федорович, был избран царем на Великом Земском Соборе — так сказать, легитимно… Во-вторых, кого «назначить»? Вот характеристика историка: «Ментиков — вор. Головкин — круглый нуль. Толстому уже за семьдесят. Ягужинский — пьяница и фанфарон. Макаров — взяточник…» Таков оказался петровский подбор «руководящих кадров».

Было понятно, что если победит партия петровских «новых людей», то Россия продолжит ориентироваться на Запад. В ином случае происходит откат от реформ, возвращение к исторической самобытности. Так как победили петровцы, то считается, что был избран единственно верный путь. «Мятеж никогда не кончался удачей, иначе бы он назывался иначе», — писал Редьярд Киплинг.

Лишь только Петр I умер, как в комнату дворца, где совещались сторонники малолетнего Петра II — представители старинного дворянства князья Голицыны, Долгорукие, Репнин и другие, ворвались предводительствуемые Меншиковым гвардейцы, а на Дворцовой площади загремели барабаны Преображенского и Семеновского полков… Так, имея весьма призрачные права, на престол вступила Екатерина. Фактическим правителем России стал петровский фаворит светлейший князь Ментиков, давно путавший казну с собственными средствами.

Почему гвардия поддержала «партию светлейшего»? Не только потому, разумеется, что людям сразу выплатили жалованье, задерживавшееся шестнадцать месяцев. Главное, что в полках в подавляющем большинстве служили «новые люди». В петровское время открылась дорога наверх для представителей не только неродовитого дворянства, но и низших сословий. В России начала XVIII века, как позже в наполеоновской Франции, каждый солдат носил в ранце маршальский жезл. Отважные солдаты штыком добывали себе офицерский чин и дворянское достоинство, обходя представителей аристократии.

Правление Екатерины было недолгим и бесславным. После ее смерти в 1727 году Меншиков возвел на трои сына им же погубленного царевича Алексея. Посадить на престол одну из дочерей Петра Великого он считал для себя более опасным: девица могла завести собственного фаворита…

В день восшествия нового императора Меншиков сделал себя генералиссимусом; он намеревался вскоре женить Петра II на своей дочери Марии. Возникла реальная возможность появления «Меншиковской династии».

Однако уж слишком вознесся Данилыч, возгордился и незаметил, как «аристократическая партия» возмутила против него Петра. Вскоре он лишился всего и был сослан. В результате этого дворцового переворота юным императором стал руководить опытный интриган князь Алексей Григорьевич Долгоруков, который поспешил увезти Петра II в Москву и, в свою очередь, собрался женить его па собственной дочери княжне Екатерине…

Но и «династия Долгоруких» не сбылась, хотя к ней Россия оказалась очень близка. Когда в январе 1730 года 14-й летний император скончался от оспы, то несбывшийся тесть предложил возвести на престол его обрученную невесту. Однако тут возразили даже ближайшие родственники князя…

Со смертью Петра II пресеклась мужская линия рода Романовых. Когда же в 1761 году скончается Елизавета Петровна, фамилия исчезнет вообще. 300-летняя «история дома Романовых» на самом деле была раза в два короче.

Собравшийся после смерти Петра II Верховный тайный совет, составленный из представителей аристократии, решил вопрос престолонаследия по-келейному, предложив занять трон вдовствующей Курляндской герцогине Анне Иоанновне, племяннице Петра I — дочери его брата и соправителя Иоанна V, умершего в 1696 году. Она, в отличие от петровых дочерей, происходила не от гулящей чухонской женки, а от русской матери — Марии Милославской. «Верховники», как их нарекли, предложили Анне подписать «кондиции» — условия, весьма ограничивавшие самодержавие. В соответствии с ними императрица не могла начинать войну и заключать мир, раздаривать вотчины и села, «употреблять в расход» государственные доходы и даже производить в генеральские и придворные чины… «Кондиции» заканчивались обязательством: «буде чего по этому обещанию не исполню, то лишена буду короны Российской».

Россия, подобно Англии, могла стать страной с ограниченным монархическим правлением. У этой идеи, однако, нашлись и противники, одни из которых видел и свою выгоду в близости ко двору, а другие не желали жить под властью аристократии. Гвардия также не поддержала «верховников».

Пока Анна Иоанновна добиралась от Митавы до Москвы, нашлись люди, сумевшие ее соответствующим образом настроить. В подмосковном селе Всесвятском государыню встречали батальон преображенцев и рота кавалергардов, к которым императрица отнеслась весьма милостиво и вопреки «кондициям» приняла на себя — подобно Петру I — чины полковника Преображенского полка и капитана Кавалергардии.

Дальше произошло то, что и должно было произойти: 25 февраля 1730 года гвардейцы потребовали от Анны Иоанновны стать полновластной самодержицей, что она и сделала, «изорвав» пресловутые «кондиции». Английский образец России не подошел… Герцогиня Курляндская притащила вслед за собой фаворита Бирона и огромное количество немцев, которые, подобно тараканам, заполонили все щели — хотя уже с петровских времен на Руси этих самых иноземцев было, хоть отбавляй. Хотя десятилетнее правление Анны и осталось в исторической памяти как «бироновщина», но между тем именно эта императрица стала реальным продолжателем Петровских дел и реформ… Анна Иоанновна первой же ввела в дело и петровский «Устав», назначив своим преемником сына племянницы Анны Леопольдовны и принца Антона Брауншвейгского — младенца Иоанна. Правительницей считалась мать императора, но вся власть отошла к герцогу Бирону, регенту.

А ведь в Петербурге жила цесаревна Елизавета, с именем которой многие связывали надежды на возвращение идеализируемых петровских времен — но без Петровых или, как потом, Аннинских строгостей. «Дщерь Петрова» постоянно поддерживала свой имидж — бывала в гвардейских казармах, запросто общалась с солдатами и их женами, охотно крестила солдатских детей… Однако прошло более года регентства, прежде чем Елизавета взошла на отеческий престол.

В 2 часа пополуночи 25 ноября 1741 года Елизавета в сопровождении близких лиц явилась в казарму гренадерской роты Преображенского полка, и гвардейцы на руках внесли ее в императорский дворец, а затем арестовали Бирона, Брауншвейгскую фамилию и прочих деятелей закончившегося царствования. Вскоре регент Бирон, канцлер Остерман и фельдмаршал Миних отправились в ссылку, а царственные особы — в заточение…

Это был последний дворцовый переворот, совершившийся без пролития крови… Л ведь в начале «осьмнадцатого» века нравы в обществе были гораздо грубее, нежели во второй, «просвещенной», «галантной» его половине.

28 июня 1762 года, свергнув с престола своего мужа — императора Петра III Федоровича, сына старшей дочери Петра I Анны Петровны и герцога Голштинского, — на русский престол взошла Екатерина II, поддержанная худородными гвардейскими офицерами. Через десять дней после переворота низложенный император был убит в Ропше, а еще через два года, в Шлиссельбурге, убили и злосчастного Иоанна Антоновича… Таким кровавым путем Екатерина удерживала власть, законного права на которую не имела.

Эта «леди Макбет» на российском престоле, дружившая с Вольтером и Дидро, желала отделаться и от законного наследника трона — цесаревича Павла Петровича, собственного сына. Правда, точно неизвестно, кто являлся его отцом, ибо Екатерина была весьма любвеобильная… Сына она убивать не стала, но всячески его третировала и хотела в обход его назначить наследником старшего внука — Александра Павловича. Не получилось.

Зато то, чего не сделала бабушка, сделал внучек. 11 марта 1801 года, с молчаливого согласия своего сына, император Павел был убит в Михайловском замке. Александр I взошел на трон, обагренный отцовской кровью, и первые слова, с которыми он обратился к гвардии, были: «Все будет, как при бабушке!» Молодой царь сознательно лгал, прекрасно понимая, что невозможно дать дворянству прежнюю безграничную свободу, а крестьянство закабалять беспредельно, что время фаворитов, беззастенчиво наживавшихся за счет казны, миновало, что в государстве должен быть порядок…

Император Павел, которого, как и его отца, «верноподданные» историки безосновательно изображали идиотом, принял немало дельных законов — в том числе отменил пресловутый петровский «Устав». Отныне трон переходил к старшему сыну усопшего государя, что и происходило без всяких осложнений на протяжении XIX века, за исключением восшествия на престол императора Николая I но здесь были свои особенности. Таким образом, на грани XIX столетия «эпоха дворцовых переворотов» завершилась более, чем на сто лет, потому как последним переворотом можно считать события февраля 1917 года, когда люди из ближайшего окружения государя, имевшие свои корыстные интересы, заставили отречься от престола Николая II. Это уже потом заговор перерос в революцию.

Кстати, нелишне вспомнить, что первым из членов императорской фамилии изменил престолу великий князь Кирилл Владимирович, который привел Гвардейский экипаж к Государственной думе и заявил о своей преданности делу революции. «Прибытие члена императорского дома с красным бантом на груди во главе вверенной его командованию части войск, — писал председатель Думы Михаил Владимирович Родзянко, — знаменовало собою явное нарушение присяги государю императору и означало полное разложение идеи существующего государственного строя…»

А ведь ныне потомки этого «красного адмирала» считают себя законными наследниками Российского престола. Уж такова природа тех, кто именуются Романовыми, — история показала, что они готовы взойти на трон и через родную кровь, и через предательство.

Все решали солдаты…

«Имея шестьдесят тысяч штыков в кармане, можно говорить смело», — так в декабре 1825 года заявил генерал от инфантерии граф Михаил Андреевич Милорадович. Санкт-Петербургский военный генерал-губернатор и популярнейший военачальник, он был уверен, что гвардия выполнит любой его приказ. Однако на Сенатской площади всё в общем-то решали ротные командиры. Этот исторический экскурс лучше всего иллюстрирует ошибочную уверенность далеких уже от нас правителей Российской империи в том, что армия — суть единое целое и, осыпая милостями нескольких любимцев, можно обеспечить послушание войска. «Эпоха дворцовых переворотов» доказала обратное: даже самые популярные на полях сражений фельдмаршалы оказывались совершенно беспомощными в минуты политических катаклизмов.

Обратимся к 1730-м годам. Перелистав записки князя Петра Владимировича Долгорукова — историка- диссидента, скандально известного в царствование Николая I, выберем несколько цитат, характеризующих эпоху:

«В то время, как вся Россия стонала в ужасных муках, придворные думали только о том, как бы набить себе карманы и блеснуть роскошью, которая стала обязанностью при дворе».

«Роскошь двора была особенно возмутительна наряду с всеобщими бедствиями и нищетой».

«При Бироне несколько немецких фамилий играли большую роль при дворе. Кроме Левенвольде, Бирон оказывал покровительство еще Менденам, Кейзерлингам, Корфам, Ливенам и Бевернам».

«Страдания, перенесенные русским народом, не поддаются описанию: на человеческом языке нет подходящих слов в, соответствующих выражений, чтобы передать весь их ужас, все их разнообразие…»

Императрица Анна Иоанновна — племянница Петра I, дочь его брата и соправителя, вдова герцога Курляндского — умерла 17 октября 1740 года «после десятилетнего славного царствования, в продолжение которого все ее предприятия, как внешние, так и внутренние, имели желанный успех». Утверждение эго принадлежит генералу Христофору-Герману фон Манштейну, автору «Записок о России», с честью павшему на поле брани. Действительно, при Анне Иоанновне было сделано немало хорошего; возрожден преданный забвению прямыми наследниками Петра I Санкт-Петербург, возрождался флот, были основаны кадетские корпуса, одержаны блистательные победы над турками, подвергнуто разорению Крымское ханство. Однако и сама Анна, и ее фаворит герцог Бирон, и прочие господа с иноземными фамилиями были настолько чужды русскому народу, что их добрые дела оказались напрочь позабыты потомками!

Анна Иоанновна избрала преемника — сына племянницы принцессы Анны Леопольдовны Мекленбургской, дочери своей сестры Екатерины Иоанновны, и принца Антона-Ульриха Брауншвейгского. В момент вступления на престол Иоанну VI было два месяца, так что до его 17-летия регентом был назначен герцог Бирон и трон Российской империи фактически отошел к захудалому курляндскому дворянину, которого молва именовала бывшим конюхом. Хотя сама Анна Иоанновна очень этого не хотела — понимала, что Бирону на троне не усидеть.

«Оскорбительное регентство Бирона толкало к действию, — свидетельствует В. О. Ключевский. — Гвардия зашумела; офицеры, сходясь на улицах и солдатами, громко плакались им на то, что регентство дали Бирону мимо родителей императора, а солдаты бранили офицеров, зачем не зачинают».

Между тем, если обратиться к биографии Бирона в энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона, то можно узнать, что «мысль о его регентстве была выдвинута не немцами, а русскими вельможами (кабинет-министр князь Черкасский, генерал-прокурор князь Трубецкой, князь Куракин, граф Головин, граф М. Головкин и в особенности Бестужев-Рюмин)». Это еще раз свидетельствует о том, что лизоблюды, во все времена плотно окружавшие российский престол, вненациональны и что интересы русского народа и государства их волнуют меньше всего.

Императрица как в воду глядела: в ночь на 9 ноября 1740 года Бирон был арестован по приказу фельдмаршала Миниха, а принцесса Анна Леопольдовна объявила себя великой княгиней и правительницей империи на время малолетства сына. Понятно, что русскому народу от такого переворота радости было мало и что коренных перемен в государстве не произошло. «Ах, эти русские свиньи!» — как-то воскликнула великая княжна Анна Леопольдовна посреди приемной залы. Уж ей-то, мекленбургской голодранке, следовало быть повежливее по отношению к великой нации. Хотя известно, что люди, внезапно поднявшиеся па вершины власти, нередко теряют ощущение реальности.

Между тем вокруг трона заплеталась крутая интрига, в которую были вовлечены граф М. Л. Воронцов, братья Шуваловы, хирург Лесток, французский посол маркиз де ла II 1етарди и даже шведский двор — в ту пору Россия со Швецией воевала. «Шведский главнокомандующий граф Левенгаупт, — писал Керсновский, по совету хитроумных версальских политиков опубликовал манифест, в котором уговаривал “достохвальную российскую нацию” не сопротивляться шведам, идущим освобождать Россию от ига иноземных временщиков». Шведы за свою помощь хотели получить обратно Выборг, присоединенный к России в 1710 году, а французы желали корректировки русской внешней политики. Отметим, что ни те, ни другие желаемого не дождались.

Целью заговора было возведение на престол дочери Петра Великого Елизаветы, обладавшей на то гораздо большим правом, нежели пребывающий в младенчестве правнук Петровского брата-соправителя по женской линии. Впрочем, это понимали наиболее умные люди в придворном кругу, а потому строили разнообразные планы относительно будущности императорской дочери — от монастырского заточения до замужества за рубеж. Вокруг нес старались создать вакуум, не дать ей опереться на какие-то реальные силы.

Особенное опасение вызывал граф Бурхард-Христофор Миних, явно обиженный правительницей, им же возведенной на престол. Фельдмаршал рассчитывал быть пожалованным в генералиссимусы, однако Анна Леопольдовна удостоила этой милости своего супруга. Граф был самолюбив и мог отомстить.

Но «Миних не сблизился с Елисаветою, — отмечал С. М. Соловьев. — Он понимал, что вступление на престол Елисаветы будет иметь следствием торжество национального дела, что при ней иностранцу не удастся играть первенствующей роли». Нужно еще учесть, что, по словам князя Долгорукова, «Миних был невероятно жесток к солдатам и к подчиненным ему офицерам».

В результате все и решила гренадерская рота Преображенского полка. Откроем страницы полковой истории — описание событий 25 ноября 1741 года:

«Окончив молитву и несколько успокоившись, Елисавета Петровна около двух часов пополуночи надела под платье латы и, взяв в руки большой серебряный крест, села в сани и отправилась в съезжую избу гренадерской роты… Когда рота собралась вокруг цесаревны, то Елисавета обратилась к гренадерам со следующими сильно прочувствованными словами:

— Знаете ли, ребята, кто я и чья дочь? Родители мои трудились, заводили регулярство, нажили великое сокровище многими трудами, а ныне все это растащено, сверх же того еще и моего живота ищут, но не столько мне себя жаль, как Отечество, управляемое чужими головами. Оно напрасно разоряется и людей столько неведомо за кого пропадает. Кому же хотите верно служить?.. Готовы ли вы идти за мною?

Рота закричала:

— Готовы, наша матушка! Да здравствует Лизавета Петровна!

И громкое Преображснское “ура” в несмолкаемых перекатах грянуло по фронту и своею могучею силою огласило темные и закопченные стены казарм питомцев Петра I… После… Елисавета села в сани и, окруженная гренадерами в составе 300 человек, отправилась в Зимний дворец».

Чтобы обойтись без лишнего шума, сани остановились, не доезжая дворца. Цесаревна пошла пешком, но преображенцы подхватили ее на руки.

«Войдя в комнату правительницы, которая спала вместе с фрейлиною Менгден, — пишет Соловьев, — Елисавета сказала ей: “Сестрица, пора вставать!…” Увидавши за Елисаветою гренадер, Анна Леопольдовна догадалась, в чем дело».

Тут же были арестованы и приверженцы низложенной Брауншвейгской фамилии — в том числе фельдмаршал Миних, которого, кстати, солдаты изрядно поколотили. Дальнейшая его судьба — равно как и судьбы Иоанна VI, его родителей и прочих упомянутых здесь персонажей — пас больше не интересуют.

Императрица Елизавета наградила гренадер по- царски. 13 последний день 1741 года состоялся именной указ государыни: «Понеже во время вступления Нашего на всероссийской родительский Наш престол полки Нашей лейб-гвардии, а особливо гренадерская рота Преображенского полка, Нам ревностную свою верность так показали, что, не можем остаться, не показав особливой Нашей императорской милости к ним». Рота получила странное наименование «лейб-кампании» или «лейб-компании» — точно сказать невозможно, твердые правила правописания еще не существовали. Ее капитаном стала сама Елизавета Петровна, в состав роты капитан-поручиком был введен генерал-фельдцейхмейстер при и ц Гессен-Гомбургский, поручиками — в чине генерал-лейтенантов — действительные камергеры А. Г. Разумовский и М. Л. Воронцов, подпоручиками в чине генерал-майоров — действительные камергеры братья Шуваловы. Чин прапорщика лейб-кампании был сравнен с чином полковника, сержанта — подполковника, капрала — капитана. Все унтер-офицеры, капралы и рядовые были возведены в потомственное дворянство — на их гербах было начертано: «За ревность и верность». 258 рядовых получили в свое владение по деревне и по двадцати девяти крепостных душ. Начальники — гораздо больше.

Но дальше, к сожалей и ю, ничего хорошего не получилось. Есть такая поговорка: «Из грязи, да в князи» — история знает множество нечаянных возвышений, которые потом весьма печально оборачивались. В качестве яркого примера приводим маленький очерк про одного из наиболее известных лейб-кампанцев — Грюнштейна. Интересно, что этот человек принадлежал не к низам российского общества, а был сыном крещеного саксонского еврея. Он прибыл в Россию торговать, разорился и стал солдатом. Очерк этот вошел в книгу Георга фон Гельбига «Русские избранники», выпущенную в Тюбингене в 1809 году:

«Грюнштейн… трудился в своей роте вместе с Шварцем в пользу Елизаветы. По восшествии ее на престол Грюнштейн был назначен адъютантом с чином бригадира при вновь учрежденной лейб-кампании. Он получил большие поместья (927 душ крепостных) и скоро стал генерал — майором. У Грюнштейна не было ума и еще менее нравственности, чтобы вести себя сообразно своему положению. Он доказывал ежедневно, что рожден быть солдатом, которого может сдержать лишь строгая военная дисциплина. Наконец, он даже в публичных местах стал неприлично выражаться об императрице и се возлюбленном. Он был арестован, наказан кнутом и сослан в Великий Устюг.

В 1762 году он был возвращен и отправился в дарованные ему некогда имения. Дальнейшая его судьба нам неизвестна».

Что ж тут говорить о выходцах из «российской глубинки», недавних крепостных мужиках? «История л. — гв. Преображенского полка» свидетельствует:

«Новое правительство, обязанное усердию и привязанности к императрице гвардейских солдат, первоначально дало страшную волю этим солдатам, которая дошла до того, что… солдаты, дотоле приученные к палке и кошкам — плети об нескольких концах, или хвостах, а теперь за свои услуги освобожденные от этих неприятностей, совершенно вышли из повиновения, особенно гренадерская рота Преображенского полка, или лейб-кампанцы, не хотевшие знать начальников, толпами врывались в дома именитейших сановников с угрозами, требовали у них денег, без церемонии брали в богатых домах все, что им нравилось.

Пьянство, разврат, драки, грабительства гвардейских солдат день ото дня принимали все большие размеры… Жители Петербурга были в большом страхе, многие оставили свои дома, и все ворота были заперты.

Лейб-кампанцы и гвардейцы, конечно, уже не знали истории московских стрельцов времен Софьи, но удачно подражали их буйствам… Правительство, помня их недавнюю услугу, не решалось принять надлежащих мер земской строгости; императрица как бы в наказание только перевела офицерами в другие полки некоторых лейб-кампанских солдат».

Впрочем, дело было не только в благодарности за «услугу». В «Истории Кавалергардского полка» сказано более откровенно: «Лейб-кампания была учреждена государыней с целью иметь всегда около себя отряд решительных и преданных ей лиц. Лучшего выбора она не могла сделать: Преображенские гренадеры доказали на деле, что вполне обладают и тем, и другим. Понятно, что команду над этими телохранителями Елизавета Петровна должна была поручить людям, безусловно ей преданным; но, к сожалению, все участники 25 ноября были люди, не только не имевшие никаких военных дарований, но и не имевшие понятия о воинской дисциплине…».

Лейб-кампания просуществовала два десятилетия, имея своей «прямой и единственной обязанностью» охрану государыни. Лейб-кампанцы ежедневно занимали внутренний караул в Петербурге, а также повсюду сопровождали императрицу. Впрочем, многие из них постарались выйти в отставку по состоянию здоровья и, «рассеявшись по деревням, им пожалованным, были самым неугомонным народом, особенно в дальних уездах, буйствовали над своими крестьянами и соседними помещиками, и во все царствование Елизаветы Петровны над ними не было ни суда, ни управы; одно имя лейб-кампанца приводило в трепет небогатых соседей-помещиков, да и богатые, но незнатные их побаивались; иные из лейб-кампанцев держали целые шайки головорезов, так что наводили ужас на целые уезды».

Петр III, вполне легитимным путем вступивший на престол после своей тетки, лейб-кампанию расформировал. А ведь если бы он имел при себе такое же «особое подразделение», то его судьба сложилась бы по-иному…

Кстати, пребывание Елизаветы Петровны «на отеческом престоле» принесло совсем не такие радикальные перемены, на которые надеялась патриотическая часть российского общества. В России всегда ждали «доброго царя», не понимая, что нее государи происходили из одной семьи, а потому во многом были схожи друге другом. «Гвардейские офицеры потребовали у новой императрицы, чтобы она избавила Россию от немецкого ига, — писал Ключевский. — Она дала отставку некоторым немцам. Гвардия осталась недовольна, требуя поголовного изгнания всех немцев за границу. В финляндском походе в лагере под Выборгом против немцев поднялся открытый бунт гвардии, усмиренный только благодаря энергии генерала Кейта…».

Кейт, Лесток, Грюнштейн, принц Гессен-Гомбургский и множество иных — это деятели нового, Елизаветинского царствования. По счастью, в то же царствование возрастали фельдмаршалы граф Петр Семенович Салтыков, граф Петр Александрович Румянцев и генералиссимус князь Александр Васильевич Суворов, которые, говоря словами последнего, «прусских завсегда бивали».

«Паденье третьего Петра» (Театральные размышления)

Мы изучаем историю по документам и книгам. Но чтобы почувствовать минувшее, этого порой недостаточно. И тогда нужно побывать в тех местах, где история разворачивалась — например, на руинах Ропшинского дворца или в музейных ныне залах Михайловского замка. А можно прийти в театр, где на сцене разворачивается действо, позволяющее прикоснуться к прошлому, как бы увидеть его изнутри. Таких театров маю, такие спектакли — редкость, но они есть… Наш следующий рассказ посвящен именно такому театральному событию, в первую очередь интересующему нас не с точки зрения драматургии, режиссуры и актерского мастерства, но как возможность понять Историю.

Черные кулисы, черный задник… Между уходящими в глубину сцены колоннами безмолвно стоят рослые Преображенские солдаты, огромная хрустальная люстра качается подобно маятнику Фуко и наползает дым. В истовой молитве обращается к Богу Екатерина Алексеевна, супруга русского императора — но тут внезапно появляется Петр III и заставляет ее петь немецкую песенку. Так начинается спектакль «Хроника дворцового переворота» в филиале Академического Малого театра.

Вскоре зрителям, хорошо знакомым с отечественной историей, становится скучно. Восшествие на престол императрицы Екатерины II, впоследствии нареченной «Великой», события, предшествовавшие перевороту 28 июня 1762 года, расписаны в мемуарах и романах, известны до мельчайших подробностей. Действие пьесы определенно шло по накатанной колее — царица, «русская душою, сама не зная почему», униженная и оскорбленная мужем, презирающим и ее, и русский народ, и страну, которой он правит, ищет и находит опору и помощь в окружающих ее благородных людях.

Но вдруг зазвучала скрипка. Чистая, печальная мелодия заставила замереть не только наивную княгиню Дашкову, но и, кажется, весь зал. Одна лишь Екатерина не поддалась очарованию — документально известно, что она не любила любую музыку — и раздраженно сказала, что это пиликает на скрипке ев супруг. Пожалуй, именно с этого момента действие спектакля стало развиваться совершенно неожиданным образом…

Что знаем мы о правителях прошлого? Фактически лишь то, что захотели рассказать нам их последователи. Например, Елизавета Петровна, Екатерина II и Николай I говорили, что Петр I — великий преобразователь России, и все, что он делал, было хорошо, а потому они стремятся идти его путем — и все в это верили. Приспешники Александра I утверждали, что его венценосный папенька Павел Петрович был сумасшедшим, поэтому его просто следовало убить — и все в это тоже верили. Самое удивительное, что эти характеристики монархов сохранились и при последующей смене общественной формации — так что даже сегодня некоторые наши соотечественники воспринимают критику в адрес Петра I или Екатерины II как личную для себя обиду. Что ж, так называемый «черный пиар» не сейчас выдумали. Он, не имея такого названия, действовал во все века, обеспечивая самодостаточное функционирование государственной машины.

Так получилось, что в истории остался портрет императора Петра III, написанный окровавленными руками его убийц. Мол, это был идиот, погубитель России, сметенный с трона народным гневом. Примером тому может служить фрагмент из знаменитых лекций В. О. Ключевского: «Елизавета приходила в отчаяние от характера и поведения племянника и не могла провести с ним четверти часа без огорчения, гнева и даже отвращения. У себя в комнате, когда заходила о нем речь, императрица заливалась слезами и жаловалась, что Бог дал ей такого наследника…», писал историк об отношении императрицы Елизаветы Петровны к великому князю 11етру Федоровичу. Добавив три строки «негатива», Ключевский вдруг словно бы перечеркивает все единственной фразой: «Так рассказывает Екатерина в своих записках».

Конечно, великая княгиня знала немало тайн русского двора, но даже само отношение к ней Елизаветы Петровны было далеко не столь доверительно, как может показаться из этого рассказа. Несколько дальше у Ключевского следует такое замечание: «Настоящей тиранкой Екатерины была “дорогая тетушка”. Елизавета держала ее, как дикую птицу в клетке…». Где уж тут доверительные рыдания на тему престолонаследия! Просто, нужно думать, Екатерине Алексеевне был выгоден именно такой рассказ — она ведь очень заботилась о том, что говорят о ней современники и что будут говорить потомки.