Загадочные страницы русской истории

МОРОЗОВА: Многие, в том числе, кстати, и Борис Годунов, предполагали, что Отрепьев был взращен на русской почве, что его бояре «создали». Дело в том, что в 1600 году Борис ополчился на Романовых, родственников Федора Иоанновича, которые были двоюродными племянниками умершего царя и имели большие связи с ушедшей династией, чем Годунов. Он подозревал, что в конце концов они под каким-то предлогом заберут у него власть.

— Теперь это называется «политическое предвидение»…

МОРОЗОВА: Но дальше-то все пошло по-средневековому! Романовых

обвинили в том, что они где-то добыли и прятали какие-то волшебные корешки, хотели ими Годунова извести. Эти корешки, естественно, были найдены.

— Тоже знакомый прием…

МОРОЗОВА: Начались разбирательства. Братьев Романовых было пятеро: Александра, в чьей казне нашли корешки, отправили в тюрьму, где тут же удавили, про него и разговора не было; старшего, Филарета, постригли; Михаила отправили в земляную тюрьму; Василия заковали в кандалы, у него гангрена началась; только один Иван остался… Опале подвергли также их детей и всяких родственников — Шереметевых, Репниных, Черкасских, Сицких… Многие из них погибли. Даже Иван Грозный, по- моему, до такого не доходил, чтобы извести весь род, — тот на конкретного человека или на семью ополчался, а этот и маленьких детей не жалел… Михаилу, будущему царю, было 4 года, когда его в тюрьму отправили с сестрой, которой 7 или 8 лет было.

— Но Отрепьев здесь причем? Он же не из рода Романовых.

МОРОЗОВА: Гришка Отрепьев служил сначала Александру Романову,

потом Черкасским. Когда же опалы начались, то искали слуг и Романовых, и всего этого боярского рода. Потому огромное количество их было вынуждено бежать из центральных районов, многие верстались в казаки. Хотя Отрепьев уже был пострижен в монахи, но мог предполагать, что и до него докопаются — он все-таки был в Кремле и потому, предполагаю, бежал. Да еще и голодно было в то время. Бежал все туда же — на «окраины». Может, он там с другими слугами сговорился, ему сказали: «Давай, ты вот маленький, замухрышка, рыженький. Как царевич…»

— Тем более что в те времена не было не только телевидения и газет, но и похвального обыкновения украшать присутственные места, руководящие кабинеты и кабаки государевыми портретами. Кто там кого узнать-то мог?

МОРОЗОВА: Тем более что царевича Дмитрия вообще мало кто видел — его выслали в Углич маленьким мальчиком, и неизвестно, в какого юношу он бы вырос. Возможно, у Отрепьева какая-то отличительная бородавка была, как у Дмитрия, поэтому его и подговорили…

ЛИСЕЙЦЕВ: По всей видимости, он был «заквашен» в Москве, а «выпечен» в польской печке. Иезуитам и папскому престолу такой, конечно, был нужен.

МОРОЗОВА: Поэтому в Польше он сразу нашел тех, кто его поддержал. Это могли быть иезуиты, польская знать, которая постоянно ссорилась с Годуновым за пограничные земли; король, который страшно хотел вернуть Смоленск… Он им все пообещал: Смоленск вернуть, Новгород и Псков отдать в управление Марине Мнишек, католичество ввести — ему ничего не было жалко, лишь бы ему помогли.

— Имя царя Бориса прозвучало уже добрый десяток раз. Однако, что знает про него, кроме Пушкинской трагедии, современный читатель?

КУРУКИН: Борис Годунов был очень грамотный политик — с моей точки зрения, как политик, был выше, чем

Иван Грозный. Если бы династия Годуновых утвердилась на престоле, мы бы сейчас непременно говорили о том, какой мудрый был царь Борис Федорович. Ведь именно он начинал делать кое-что из того, что спустя сто лет сделал Петр I. Например, послал русских детишек учиться за границу — в Оксфорд, Вену и в Любек. Правда, из них только один вернулся.

— Вековая традиция «невозвращенчества»?

МОРОЗОВА: Нет, просто они там жили за счет русской казны. А как началась смута, никто уже денег не присылал, и они вынуждены были приспосабливаться на месте. Потому и не вернулись.

КУРУКИН: Годунов первый стал целенаправленно приглашать иностранцев. Почему, например, у нас есть многие мемуары? Это те люди, которые тогда пришли служить в Россию.

МОРОЗОВА: Его признавали за рубежом — он вел переписку и с королевой Елизаветой, она его называла «братом», и, по-моему, даже с императором Священной Римской империи Рудольфом, который признавал его представителем королевского рода. А русские люди обвиняли его за любовь к иноземцам…

— То обвинение, которое постоянно звучало и в адрес Петра I.

МОРОЗОВА: В искусстве существует «стиль Годуновых» — считается,

что они очень много сделали для развития архитектуры, прикладного искусства, иконописи. До сих пор сохранились замечательные подмосковные постройки. У них была большая книгописная мастерская, и книги свои они дарили в монастыри. Есть «Годуновский псалтырь» — из этой мастерской, очень красиво написанный, украшенный.

РОГОЖИН: Интересна попытка Годунова спасти положение

строительством колокольни Ивана Великого — здесь, кстати, можно вспомнить сталинские «высотки».

Закладывается и строится самая величественная, невероятной по тем временам высоты колокольня, которая, помимо прочего, давала еще заработок многочисленным строителям и отвлекала народное сознание от проблем, бед и голода, царивших в стране. Так что он и тактик был интересный.

МОРОЗОВА: Годунов был просвещенный человек. Он, например, задумал очень плотное строительство в Кремле. Мало кто знает, но он желал построить здесь точные копии Иерусалимского храма Святая Святых и Гроба Господня — и все это было почти построено. Для постройки были отлиты золотые фигуры ангелов, апостолов, и потом, когда свергли Годуновых, начались грабежи, тогда выволокли этих ангелов и все решили, что это образ самого Бориса.

— Почему, если все поначалу было хорошо, потом завершилось крахом?

МОРОЗОВА: Как мне кажется, прежде всего, он вызвал жуткое недовольство своей политикой по отношению к боярству.

КУРУКИН: Годунов действительно был совсем не плохой царь, да только история — штука незапрограммированная. Борис, говоря современным языком, блестяще провел свою избирательную кампанию: человек, не имеющий никаких шансов на престол, становится царем. Он обыграл всех!

МОРОЗОВА: У него, кстати, не было соперников…

КУРУКИН: Все равно! И вот первые два года — великолепно. Добавим к его достижениям прекращение конфронтации на западной границе, широкомасштабную восточную политику — установление связей с Грузией, создание русской крепости на Северном Кавказе, прекрасные отношения с Ираном, куда, кстати, в качестве подарка поставили ко двору шаха Аббаса самогонный аппарат. Первая техническая помощь восточной стране!

ЛИСЕЙЦЕВ: И также идеологическая диверсия против ислама!

КУРУКИН: А потом началась катастрофа. Случилась та самая кризисная ситуация, которые повторяются раз в 100 лет — страшный голод. На Руси неурожай дело обычное, по статистике каждые 7 лет неурожай. Но обычно как? Неурожайный год, потом — нормальный. А тут — три года подряд… Это национальная катастрофа, мы даже не можем подсчитать, сколько людей тогда погибли. Отсюда — логика нормального мышления: почему катастрофа? Да вот царь у нас неправильный. И дальше: если царь неправильный, то кто мог убить царевича Дмитрия? Кто мог быть злодеем?

МОРОЗОВА: Нет, его только обвинили, что он мог покуситься, — раз появился реальный Дмитрий, значит, он только покушался.

КУРУКИН: Но ведь все равно злодей!

МОРОЗОВА: Если бы все были довольны, страна процветала — думаю, никакой Лжедмитрий внутри страны не получил бы поддержки. Если все довольны, зачем он нужен?

КУРУКИН: С Борисом Годуновым произошло самое неприятное, что может произойти для любого политика — утрата доверия. А раз царь «неправильный», значит, по логике мышления человека той поры, где-то есть «правильный», поскольку вообще не быть царя не может. А раз он где-то есть, то должен появиться. Так запускается «механизм самозванчества».

РОГОЖИН: Важно то, что была еще очень сильная поддержка со стороны Польши и заинтересованность со стороны папского престола.

МОРОЗОВА: Естественно, план окатоличевания Руси существовал издавна, да и до сих пор не отменен.

ЛИСЕЙЦЕВ: У нас этот факт почему-то не очень известен, хотя в польской литературе он довольно часто упоминается. Когда войска Сигизмунда вторгались на территорию России, то покровителем похода — «небесным патроном» — назначен был Игнатий Лойола, основатель ордена иезуитов. Римский папа благословил меч и шлем у короля Сигизмунда III, благословляя его в поход против «русских раскольников, схизматиков».

РОГОЖИН: Ну а когда есть деньги, финансирование, то тогда, естественно, находятся и желающие.

КУРУКИН: Однако из всех из них только Лжедмитрий I был единственным, кто стал законным царем — большинство населения все-таки его признавало.

МОРОЗОВА: Ему верили — другим уже не верили.

ЛИСЕЙЦЕВ: Кто же все-таки такой был Лжедмитрий? Мне очень нравится выражение писателя Венедикта Ерофеева: «Самая большая загадка русский истории — убил ли Борис Годунов царевича Дмитрия или как раз наоборот?» Совершенно разные есть версии, в том числе и достаточно фантастические, что это был реальный царевич, который чудесно спасся. Некоторые польские авторы и сегодня поддерживают эту мысль. Но, наверное, это действительно не совсем важно, кто он был на самом деле, очень важен вопрос, почему верили ему?

МОРОЗОВА: Одна из причин в том, что он был «гонимый царевич». По легенде, Борис Годунов хотел его убить, а он где-то скрывался, прятался по монастырям, терпел невзгоды. Все и захотели помочь такому гонимому.

— Как показывает наша история, эта испытанная веками политтехнология беспроигрышна…

ЛИСЕЙЦЕВ: Верили также еще и потому, что сам Лжедмитрий верил в свое особое происхождение. Он, может быть, даже не был самозванцем в строгом смысле слова: по его поступкам просматривается, что кто-то очень основательно убедил его в том, что он и есть царевич. Заведомый самозванец должен вести себя гораздо аккуратнее. По крайней мере не эпатировать, не шокировать москвичей своим совершенно нетрадиционным для русского царя и русского человека вообще поведением. Он же бросает вызов обычаям: не спит после обеда, в баню ходит реже, чем это заведено у русских. Заводит у себя при дворе польские одежду, предметы сервировки стола — вилку ту же самую. Запросто держит себя с простым народом; прыгает в седло по-гусарски, а не подсаживается туда придворными, с рогатиной идет на медведя, в то время как наши цари как максимум травили медведем кого-нибудь; заходит в купеческие лавки, беседует с торговцами. В общем, ведет себя совершенно не как царь. Даже решается на встречу с матерью царевича Дмитрия при огромном стечении народа. Потом это объясняли тем, что ее предварительно запугали. Но если бы монахиня, которая отреклась от мира, выкрикнула: «Не сын это мой!», его попросту бы растерзали!

МОРОЗОВА: Между прочим, довольно долго Лжедмитрий, как кажется, нравился русскому обществу. Многие дворяне его поддерживали, войско… Во-первых, он дал льготы всем Северским городам, которые его поддержали: Чернигов, Путивль и т. д. Он освободил их от налогов, и потому потом, когда Василий Шуйский пришел к власти и все это отменил, они против него новый заговор организовали. Во-вторых, он произвел всех тех, кто пришел на его сторону, в бояре. Боярская Дума просто распухла до небывалых размеров. Тому, кто был менее родовит, дал окольничество, кому-то — думное дворянство.

ЛИСЕЙЦЕВ: Много было сказано о Годунове как о политике, но то же самое можно сказать и о самозванце, который также во многом оказался предтечей Петра I. Он переименовал Боярскую Думу в Сенат, собирался, как и Петр, идти на Азов и, кстати, проводил учение, пытаясь обучить русские полки «иноземному обычаю», принял титул императорский… Он продолжал и политическую линию, начатую Годуновым, — то же самое продвижение на юг и на Кавказ. Надо сказать, что он пользовался среди русских людей довольно большой популярностью.

МОРОЗОВА: Слабость Бориса Годунова, как я считаю, была в том, что он не воевал. А русское общество в то время было военизировано, дворянство было воинами, которые получали плату за военную службу. Если царь не воюет, значит, у них нет роста, нет возможности получить новые земли, какие-то оклады… Поэтому, особенно для провинциального дворянства и молодежи, Годунов был просто невыгоден. Причем царь он был старый, а при русском дворе было заведено: если царь старый, то и окружение у него старое, если же молодой, то соответственно… Лжедмитрий был молод, молодежь вокруг него могла расти.

— Но мы говорили о том, что он дал полякам и Ватикану большие авансы…

ЛИСЕЙЦЕВ: В школьных учебниках его называли «польской марионеткой», но таковым он не был! Он ничего не отдал полякам, а иезуиты в панике сообщали римскому папе, что он не только ничего не делает для введения католичества, но и поддерживает православие за рубежом, держит около себя протестантов и даже, что тоже очень малоизвестный у нас факт, разрешил персидским купцам построить для себя в Астрахани мечеть. Совершенно небывалый случай!

— Почему же тогда судьба Лжедмитрия оказалась столь трагичной? Чем он провинился перед народом?

ЛИСЕЙЦЕВ: Народ здесь ни при чем! Заговорщики бросают клич: «Поляки хотят убить царя Дмитрия!» — и народ идет бить поляков. Тем временем заговорщики, воспользовавшись суматохой, устраняют царя и только потом объявляют его «польской марионеткой»… Между тем, когда в ночь на 17 мая толпа заговорщиков врывается в Кремль, он не бежит, не прячется, а высовывается в окно, трясет алебардой: «Я вам не Годунов!» Даже в последних словах Лжедмитрия видна его убежденность в том, что он имеет право на власть.

МОРОЗОВА: Мне кажется, его подкосила женитьба на Марине Мнишек. Если бы он женился на знатной русской девушке, то вокруг него сплотились бы все родственники, получившие возможность возвышаться и богатеть…

— Да, известно, что породнившиеся с государем дворянские роды взлетали самым немыслимым образом. Вспомним Долгоруких — уже XVIII век, но все-таки…

МОРОЗОВА: Однако Лжедмитрий предпочел Марину, которая приехала из Польши с огромным количеством родственников, чуть ли не трехтысячной свитой, и все поняли, что они вокруг царя окажутся. Кому это нравилось?

— Что же непосредственно явилось причиной возмущения?

МОРОЗОВА: Свадьба Лжедмитрия, которая продолжалась несколько дней. Если в первый день еще приглашали русскую знать, и свадьба была по русским традициям, то дальше она шла по польским обычаям. Плясали, музыка играла, пели, женщины присутствовали — все это было у нас не положено. Потом царь вообще перестал приглашать русскую знать. Поляки всю ночь гуляют, пляшут, а русские со стороны смотрят. Поляки хотели еще и «машкарад» устроить, все маски взяли, ну и Лжедмитрию на лицо маску надели, дудку в руки дали. В общем, всего этого русские люди не выдержали! Заговор возник буквально мгновенно.

— Обратимся к историческому описанию: Лжедмитрий был застрелен сыном боярским Григорием Валуевым, который перед своим выстрелом воскликнул: “Вот я благословляю польского свистуна”.

Дорубленный другими заговорщиками, Лжедмитрий был отдан на поругание толпе. Прах его впоследствии был сожжен. Затем собрали пепел, зарядили им пушку и выстрелили. Таков был жалкий конец итого умного и даровитого авантюриста». А между тем Смута ведь продолжалась…

МОРОЗОВА: Она была связана с верховной властью, и, как я считаю, Смута крутилась вокруг претендентов на престол. Вокруг каждого из них формировалась определенная социально-политическая группировка, и эти группировки сражались между собой, пока не вмешались еще и иностранцы. Только когда началась интервенция, тогда русские люди наконец-то опомнились, поняли, что им нужно объединиться и прекратить междоусобную борьбу, выбрать единого кандидата, вокруг него сплотиться и выгнать всех интервентов.

НИКИТИН: России общественно противопоказаны ситуации, когда государство слабо, а власть киселеобразна. То ли мы народ такой дикий, то ли какие-то экономические процессы у нас еще не завершены, но как только власть ослабевает, нас тут же отбрасывает назад. России нужна власть сильная, поэтому и народ тоскует по «сильной руке», и общество постепенно к этому приходит.

РОГОЖИН: Именно Смута зародила в России начала абсолютизма. После нее начинается консолидация во всем: в административной власти, в объединении церковной и светской власти, увеличивается количество государственных учреждений, появляются новые, прежде всего военные, приказы. Главное, оформляется Патриарший двор, при котором образуются такие же дубли государственных учреждений, основных приказов, как и вокруг царя. Это была очень мощная административная единица, это усиление идеологии прежде всего. Выход из Смуты был, конечно, на единении царско-светской и церковной власти. Но самое главное, что, так сказать, в сознании самих людей родилась «партия порядка» — стремление в народе к порядку. Это, собственно, и выдвинуло лидеров, которые возглавили движение и по освобождению, и по избранию новой династии. Та «критическая точка», которой достигли в Смутное время, в итоге произвела переворот в народном сознании.

— А что в данном случае считать «критической точкой»?

КУРУКИН: Время 1610–1611 годов, когда, по сути дела, реально исчезает всякая верховная власть как таковая.

МОРОЗОВА: А Владислав?

КУРУКИН: В том-то и дело! В Москве ведь сидели бояре царя Владислава.

МОРОЗОВА: Значит, «критическая точка» — это когда поляки заняли Москву и взяли власть в свои руки!

КУРУКИН: Ну, от этого мало что меняется — главное, опять-таки, прекращает действовать система управления в масштабах страны. И тут уже совершенно неважно, кто у власти.

ЛИСЕЙЦЕВ: Так что это все-таки именно 1611 год! Конец 1610-го прошел еще под влиянием иллюзии, что возможно воссоздание государства при польской династии королевича Владислава Сигизмундовича. Иллюзии развеиваются весной, когда восстает народ в Москве, безуспешно пытается выбить оттуда польский гарнизон и Москва сгорает; когда в апреле король Сигизмунд, нарушая международные законы, интернирует русское посольство; это арест и смерть Гермогена; это взятие Смоленска — последнего крупного форпоста, который отделял польскую армию от Москвы; это распад 1-го ополчения летом 1611 года, когда опять не стало единства в русских людях. Да тут еще и взятый шведами Новгород — интервенция еще одного государства, на северо-западе. Пожалуй, это и был тот «критический момент», когда дальше катить некуда, полная гибель — и столица в руках у поляков.

МОРОЗОВА: Тогда стало ясно, что король Сигизмунд не хочет отдавать на царствование своего сына, а желает присоединить Русскую державу к своей короне — она потеряет национальную независимость, станет придатком польского государства. Вот тогда все осознали, поняли, что дальше уже просто край и что все они идут, как тогда говорили, «работать к польскому королю». Откалываются большие куски территории — Новгород, Смоленск; Казань ведет непонятно какую политику: там умудрились присягнуть Лжедмитрию II, которого в живых уже не было, — лишь бы отделиться от основного государства, хотя бы так, внутри. Местные воеводы понимали, что им ни к чему посылать налоги в центр, когда они могут оставить все у себя и сами править своей территорией. Одним из первых осознал угрозу патриарх Гермоген — он понял, что православие уже никому не нужно, что никаких вооруженных сил нет и сопротивляться никто не будет. Тогда он начал рассылать грамоты по городам с призывом прийти на помощь вере и отечеству. Также Прокопий Ляпунов — он стал призывать объединиться воевод и городовые отряды, пойти на Москву, выбить оттуда поляков.

— Так образовалось первое земское ополчение?

МОРОЗОВА: Да, разумеется. К нему присоединились остатки Тушинского лагеря — Трубецкой, Заруцкий, но они же потом в итоге и подорвали это ополчение изнутри. Ляпунов считал, что нужно освободить Москву, собрать Земский собор и избрать какого-то представителя на престол. А Заруцкий считал, что уже есть этот претендент — сын Лжедмитрия II, маленький Иван Дмитриевич, «Воренок», и Марина Мнишек, которая уже была коронована. Кстати, Марина в Польшу возвращаться не хотела, писала письма Сигизмунду, что она — московская царица и у нее все права на престол. Внутри ополчения возникли разногласия, Ляпунова убили по доносу, городовые воеводы все разъехались, осталась очень маленькая часть, но они все-таки держали в осаде польский гарнизон, не давали подвозить ему продовольствие. Тем самым они как бы создали плацдарм для второго ополчения.

— Пожалуй, это наиболее известная страница истории Смутного времени, словно бы вырванная советской историографией из его контекста — Минин и Пожарский, освобождение Москвы… Поэтому мы ее перелистнем и обратимся к Земскому Собору. Или для историков с этим вопросом все и так понятно?

МОРОЗОВА: Нет, здесь все было совсем не просто. Земский Собор очень долго собирался — приблизительно до середины января 1613 года. Представители городов, очевидно, ехать опасались, им многократно рассылались грамоты. Сначала просили по десять человек от каждого города, потом — по тридцать. Где-то от 50 городов приехали представители. Все же на Земском Соборе в основном были представители ополчения. Второе ополчение там доминировало. Конечно, ополченцы могли бы сказать, что никто не приехал, и сами избрать, предположим, Трубецкого. Но что если его не поддержат города, как не поддержали Шуйского? Тогда вновь началось бы междоусобие. Делать этого категорически было нельзя. Нужно было все-таки добиться более-менее солидного кворума.

ЛИСЕЙЦЕВ: Действительно, ведь Михаил Романов не был единственно реальной кандидатурой — претендентов было гораздо больше. Разумеется, это был Дмитрий Тимофеевич Трубецкой, есть данные — правда, достаточно спорные, — что претендовал на престол Пожарский…

МОРОЗОВА: Почему своим лидером ополченцы выбрали Трубецкого? Во-первых, он был знатный князь, Гедеминович, а Пожарский был довольно худородный; во- вторых, он был боярин, хотя и тушинский, а Пожарский носил чин стольника, это низкий чин, а чины в то время очень уважали.

ЛИСЕЙЦЕВ: Была даже мысль об избрании иноземца, и, как ни странно, некоторое время Земский Собор предполагал договориться с поляками о том же Владиславе. К Сигизмунду отправили грамоту: мол, они не отказываются от Владислава, и если он выведет свои войска из России и признает наши условия, то мы будем продолжать переговоры. Достаточно долго рассматривалась кандидатура шведского принца. Предлагали корону и одному из Габсбургов, летом 1612 года было даже отправлено посольство в империю, но потом, правда, это посольство старательно дезавуировали, говорили, что оно действовало по своему почину. Есть информация, что и касимовского хана Симеона Бекбулатовича предлагали, хотя он и был пострижен в монахи, и слепой, и старый уже, и очень больной. Но история знает немало случаев, когда именно такая фигура оказывается наиболее удобной.

— Однако в конце концов Земский Собор остановил выбор на Михаиле Федоровиче Романове. Почему?

МОРОЗОВА: Я считаю, Михаил Федорович был избран только потому, что был ближе всего по крови к прежней династии. Он был двоюродным племянником Федора Ивановича, хотя и по женской линии. Нужно было показать какую-то преемственность: ясно, что «выборные» цари поддержки у многих не находят.

ЛИСЕЙЦЕВ: Мало того, что Михаил был по родству близок ко всем боярам, он, по всей вероятности, в силу возраста и слабости здоровья оказался компромиссной фигурой.

— Но ведь раньше писалось, что Романовы были довольно-таки худородные.

МОРОЗОВА: Ничего подобного! Это был очень знатный боярский род, состоявший в родстве с Мстиславскими, с Шуйскими, Шереметевыми, Черкасскими, Лыковыми, Сицкими…

КУРУКИН: Только род был нетитулованный.

МОРОЗОВА: Да, не князья Рюриковичи, но они были знатным боярским родом. Известна легенда, что предок их, Андрей Кобыла, выходец из Пруссии, и там находили какого-то Камбилла. Другие считают, что это — старомосковское боярство. Романовы служили московским князьям с начала XIII века.

КУРУКИН: К тому же, поскольку Михаил был мальчишкой, его ни в чем и упрекнуть нельзя. У всех прочих были какие-то темные пятна в биографии…

МОРОЗОВА: Для простых людей у него тоже была очень подходящая биография: Борис Годунов всячески пытался его уничтожить, он с четырех лет сидел в тюрьме, у него появилось много хронических болезней от этого.

— Считается, что Смутный период в истории России заканчивается с избранием на царство Романовых…

КУРУКИН: Нет, Смута продолжалась еще несколько лет.

МОРОЗОВА: Это не совсем была Смута, но ее последствия. Ведь в 1613 году государственная власть в целом была уже восстановлена, порядок в стране наводился, около царя, который еще только двигался из Костромы в Москву, уже есть определенные вооруженные силы. А то, что были где-то казаки на окраинах, какие-то очаги волнения…

КУРУКИН: А сколько пришлось воевать с казаками? Были восстания, воеводы с ними справиться не могли, и в итоге приглашали этих «полевых командиров» на государственную службу. Верстали поместьями, лишь бы прекратить, потому что сделать с ними нельзя было ничего. Только к 1619 году с ними разобрались.

ЛИСЕЙЦЕВ: Конечно, с избранием Михаила Смута не завершилась. Возьмем 1618 год, октябрь — под Москвой стоит польское войско, к которому присоединяются и запорожские казаки, и литовские люди многие, там и законно избранный царь Владислав. В это же самое время в Москве сидит другой законно избранный царь, Михаил Федорович. Чем вам не ситуация 1608 года, когда в Москве — законно избранный царь Василий Иванович, под Москвой — законный по родству «Дмитрий Иванович» — Лжедмитрий II?

МОРОЗОВА: Но тогда-то общество разделилось пополам, много было тех, кто поддерживал Лжедмитрия II, а здесь общество не разделилось.

ЛИСЕЙЦЕВ: А если бы Владислав взял Москву?

МОРОЗОВА: Как бы он ее взял, если русские люди всячески ее обороняли? Никто не хотел его поддерживать, поэтому он и вернулся. Если бы он нашел себе единомышленников или тех, кто захотел бы ему служить, — он не вернулся бы домой, он бы остался и продолжил эту Смуту, и котел этот заварился бы опять.

ЛИСЕЙЦЕВ: Я отношу завершение Смуты к 1619 году — после смерти Гермогена Русская православная церковь очень долго была лишена своего предстоятеля, и Москва оставалась без патриарха, пока Филарет Романов не вернулся из Польши.

НИКИТИН: По мере укрепления государства казачество не по своей воле уходит из центральных районов страны на окраины, но и эти окраины постепенно начинают втягиваться в систему господствующих в Русском государстве социальных отношений. Вот тогда и кончается Смута.

— А можно сформулировать, почему она закончилась?